Читать книгу "Молчание Соловья"

Глава 6

Главный редактор отдела новостей телекомпании «Импульс» Александр Николаевич Шестаков положил во внутренний карман куртки блокнот, ручку и футляр с очками, пригладил темно-русые с проседью волосы, постепенно оттесняемые со лба намечающейся лысинкой, и подошел к дверце казенного шкафчика, на которой висело зеркало. Грозно пошевелил усами и придал лицу решительное и, вместе с тем, заинтересованное выражение, которое полагалось ему по статусу и отвечало характеру.

Шестаков собирался на очень важное мероприятие: Вадим Лещинский должен был презентовать свой очередной проект, способный совершить настоящий переворот в организации туристического бизнеса, прежде не приносившего городу особо значимую прибыль.

Шестакову очень нужен был этот сюжет. Дела в компании последнее время шли неважно. Главный редактор отдела оперативной информации рассчитывал на то, что после официальной части мероприятия в неформальной обстановке фуршета ему удастся пообщаться с Лещинским и предложить миллиардеру новый перспективный формат освещения деятельности Корпорации, над которым он корпел последние несколько месяцев.

Прихлебывая остатки кофе из большой компотной кружки, Шестаков прошелся по кабинету и выглянул в окно, ведущее во двор.

Начинался рабочий день. Съемочные группы готовились выехать на задания. На заасфальтированном пятачке возле ворот гаража толпились в ожидании машин корреспонденты и видеооператоры. Курили, рассказывали анекдоты, обсуждали события минувшего выходного дня.

Стефания, как всегда, стояла особняком и ни с кем не разговаривала. Но теперь в ее облике появилось что-то новое и необычное, сложно поддающееся описанию.

Шестакову вдруг очень захотелось найти такие слова. Забыв про кофе, он застыл, разглядывая девушку и шевеля губами в такт собственным мыслям. Ему вспомнились вычитанные где-то строки: «… и теперь глядела она на весь мир со спокойным превосходством, словно знала и пережила Нечто, непостижимое для простых смертных. Так Луна с высоты своего положения, плывя на спинах ночных серебристых облаков, взирает на земных своих детей, прозябающих в подлунном мире – снисходительно и с легким сожалением…».

Шестаков вспомнил, какой он увидел Стефанию в первый день. Ни дать, ни взять – волчонок, забившийся в угол клетки. Говорила односложно и тихо, не поднимая глаз, пряча за спиной руки. Нелюдимая. Необщительная. Замкнутая. В общем, было в ней в достатке все, чтобы загубить на корню, даже не начиная, свою журналистскую карьеру.

«Как ей вообще удалось устроиться в нашу телекомпанию? – рассуждал про себя Шестаков, стоя у окна, – А теперь? Может, у девчонки появился сильный покровитель? Вот она и позволяет себе всякие штучки. Хотя…».

При его профессиональной осведомленности Шестаков уже наверняка бы знал это с точностью. Но что-то он не слышал ни разу, общаясь с предельно широким кругом доверенных лиц, будто кто-нибудь из местных воротил закрутил роман с молоденькой журналисткой.

«Чтоб вас всех! Не хватало еще опоздать!» – Шестаков опомнился и схватил телефон:

– Людмила, срочно машину! Я уже спускаюсь.

Новый проект Лещинского по развитию туристического бизнеса вырос не на пустом месте. Щедро финансируемая им археологическая экспедиция, в течение нескольких лет безуспешно перелопатившая на окраинах Нурбакана тонны земли, наткнулась, наконец, на некие ценные артефакты, указывающие на следы древней, неизвестной науке цивилизации. Пока ученые, буквально обезумев от счастья, терялись в догадках и строили свои гипотезы, большой бизнес уже знал наверняка, как извлечь из этого обстоятельства при любом раскладе свои немалые дивиденды.

Что бы там не было найдено, оно должно стать предметом интереса для туристов со всего света. «В любом случае это будет не менее увлекательно и доходно, чем скандинавский балаган с контрафактным Санта-Клаусом, – сказал тогда Лещинский руководителю экспедиции профессору Кияшко, – у того – борода ватная. Когда наивные дети, подержавшись за этот клочок ваты, довольные, разъезжаются по домам, он идет в соседний паб опрокинуть несколько порций финской водки. А у нас все будет по правде, без дураков».

Напрасно профессор пытался убедить Лещинского в необходимости продолжить предварительные исследования в обстановке конфиденциальности, без лишней шумихи. «То, что мы нашли, слишком уж необычно, – говорил ученый, – надо семь раз отмерить, прежде чем одиножды отрезать». Для пущей убедительности профессор Кияшко даже сослался на историю с проклятием гробницы Тутанхамона, в которую свято верил. Но и это не возымело нужного эффекта. Лещинский был непреклонен.

В конце концов, большой бизнес и большая наука сошлись на усредненном варианте презентации проекта, в ходе которой профессор, не вдаваясь в детали, донесет до общественности основную суть своих археологических открытий, а Лещинский предложит будущим партнерам и потенциальным инвесторам общую схему финансирования главных направлений проекта.

На месте нынешних раскопок планировалось создание музея под открытым небом и мощной сети сопутствующих сервисных предприятий – мини-гостиниц, кафе, ресторанов, автозаправок, и единого информационного центра, который обеспечил бы туристам свободный доступ к услугам связи и банковским операциям. Необходимо было построить дополнительную ветвь автомагистрали, которая соединила бы это нетронутый уголок природы с главными транспортными артериями. Промысловым артелям предлагалось в срочном порядке освоить новые образцы сувениров – аналогов археологических находок, а специалистам индустрии развлечений – разработать как минимум двухдневную, программу пребывания туристов в исторической зоне.

Один лишь спорный вопрос мешал профессору и миллиардеру достичь полного консенсуса: Лещинский требовал широкого освещения хода раскопок на местном телевидении в формате «реалити-шоу». Профессор хватался за сердце и бледнел от ужаса, но Лещинский сказал: «Больше не дам ни копейки!», и ученому пришлось уступить.

В любое другое время все эти предстоящие события крайне воодушевили бы Шестакова – для телекомпании открывалась хорошая перспектива утолить информационный и финансовый голод. Но, сбитый с толку последними событиями в своей телекомпании, он прибыл на презентацию в состоянии рассеянности и плохо слушал, о чем говорят выступающие. Почти не делал пометок в блокноте и не обращал никакого внимания на своего оператора, которого обычно изводил ценными указаниями и жесткими требованиями. Мысли Александра Николаевича постоянно возвращались к Стефании.

В последнее время девушка действительно сильно изменилась, даже внешне. В ней словно запылал шальной, с трудом сдерживаемый огонь. Он делал ее надрывно-утонченной и непреодолимо привлекательной. И в то же время, не имея возможности вырваться наружу, словно мучительно испепелял изнутри. И этот взгляд… Даже Шестаков поеживается теперь под этим взглядом, чего уж говорить о других! Друзей после этого у Стефании точно не прибавилось. Ее начали сторониться уже в открытую, но, похоже, девушку это совсем не беспокоило.

Зато сам Шестаков был крайне озабочен происходящим. В течение долгих лет он создавал коллектив, кропотливо выстраивал сложную иерархическую систему взаимоотношений между собой и своими сотрудниками, отвечающую его собственным представлениям о карьерном продвижении и профессиональном росте. И вдруг обычная пигалица поставила на грань развала то, что Шестаков создавал с таким трудом.

– Александр Николаевич, я могу быть свободен, или еще что-то нужно поснимать? – оператор подошел к Шестакову и тронул его за плечо, – по программе остался только фуршет.

Шестаков очнулся от своих мыслей и огляделся.

Официальная часть мероприятия завершилась, и конференц-зал отеля «Жемчужина» почти опустел. Телевизионщики собирали аппаратуру. Длинноногие, беспричинно улыбающиеся девицы из обслуживающего персонала убирали со столов бокалы и бутылки с недопитой минеральной водой. Губернатор в окружении финансовых «королей», иностранных гостей, министров и деятелей науки под вспышки фотокамер пожимал Лещинскому руку и улыбался в объектив. Закончив позировать, они направились в Коньячный зал, чтобы отметить успешное завершение презентации нового проекта. За ними, явно оживившись, двинулись и все остальные.

Шестаков отпустил оператора, велев дожидаться внизу у машины, а сам, в числе своих коллег, прошел в небольшую, светлую комнату, где огромные во всю стену окна открывали прекрасный вид на городскую набережную, синие водные горизонты и белые теплоходы.

Солнце золотило оконные рамы, играло в разводах венецианской штукатурки, подбиралось к хрустальным бокалам, выставленным пирамидкой в начале длинного стола, и к серебряным запотевшим ведеркам со льдом.

Бутерброды с красной икрой и сливочным маслом, канапе, миниатюрные пирожные со взбитыми сливками и свежей клубникой, самый лучший в мире шоколад – все это выглядело роскошно. Но у Шестакова давно пропал аппетит, и даже самый лакомый кусочек не смог бы сейчас пролезть ему в горло.

В зал впорхнул официант с подносом, на котором стояла рюмка, специально наполненная для руководителя Корпорации. Еще два официанта, чья безупречность костюмов и манер могла соперничать с безупречностью членов королевской фамилии, принялись разливать напитки для остальных гостей. Среди публики пробежало легкое оживление, но оно моментально стихло, когда в комнату вошел Лещинский.

При ярком солнечном свете стало очевидно, что глава корпорации переживает не самые лучшие дни своей жизни. Он заметно похудел и осунулся. Лицо покрывала восковая желтизна. Глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Было заметно, что выглядеть, как прежде, Великим и Ужасным, стоило ему большого труда.

Лещинский встал посреди зала, взял с подноса рюмку и оглядел присутствующих.

В полной тишине стало слышно, как с легким шипением лопаются пузырьки в бокалах с шампанским, да в соседней комнате заливается трелью оставленный кем-то из гостей сотовый телефон.

Лещинский молчал, глядя прямо перед собой. Пауза, предназначенная внести интригу в слова главы Корпорации, излишне затягивалась и делалась все более неловкой. Кто-то смущенно кашлянул, прикрыв рот салфеткой. По залу пробежал холодок недоумения.

– Прошу меня извинить, – еле выдавил из себя наконец Лещинский и как-то боком, суетливо удалился в соседнюю комнату, через неприметную дверь с надписью «Служебное помещение».

Этот маневр, столь несвойственный и противоречащий привычному имиджу Великого и Ужасного Гудвина, привел гостей в замешательство.

– Господа! Господа! Прошу минуту внимания! – небольшого роста плотный, темпераментный брюнет лет сорока выскочил на середину зала и взмахнул руками, словно собираясь дирижировать, – Вадим Александрович в последнее время очень много работает. Дает знать себя хроническое переутомление. Мы приносим извинения за небольшую заминку.

Брюнет снова взмахнул руками и исчез за той же дверью, что и Лещинский.

«Сегодня не мой день», – подумал с сожалением Шестаков, даже не предполагая, что его невезение на этом не заканчивается.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем из служебного кабинета появился несколько приободрившийся Лещинский и вновь вышел на середину зала.

– Дамы и господа, – обратился он к собравшимся и приподнял рюмку, – хочу поздравить вас с успешной презентацией. Я рад, что проект вами одобрен, и предлагаю отметить первый шаг на пути к его полной реализации. А самый первый шаг в любом деле – это принятие решения, окончательного и бесповоротного. Когда нет пути назад, двигаются только вперед. И мы это решение приняли. Я вас поздравляю! Будьте здоровы и успешны! Не сомневаюсь, что ожидающие нас партнерские отношения принесут феноменальные плоды!

Все с облегчением заулыбались, расслабились и зааплодировали. Зазвенел хрусталь. Раздались одобрительные возгласы.

Лещинский обходил присутствующих, поздравлял, чокался, приподнимал рюмку, но не пил. Заметив в конце зала Шестакова, он подошел к журналисту:

– Как поживаете, Александр Николаевич? Как супруга? Пошла на поправку?

– Спасибо, Вадим Александрович, – ответил Шестаков, затаив дыхание (Сам заговорил. Здоровьем интересуется. Может, все не так уж и плохо на самом деле?), – ей уже гораздо лучше. Без Вашего лекарства она наверняка не справилась. Чем я могу Вас отблагодарить?

– Мелочи, – отмахнулся Лещинский, – Вы и так делаете для моей Корпорации довольно много. Не возражайте. Я не люблю коленопреклонения. Между прочим, спасибо за критику. Я имею в виду репортаж с открытия ярмарки. Это было, как бы это сказать, свежо, что ли.

Шестаков поперхнулся на глотке коньяка и закашлялся:

– Недоразумение, извините. Пришлось послать на задание неподготовленного сотрудника. Вот и…

Лещинский нахмурился:

– Я не намерен повторяться. Если я однажды сказал, что доволен именно такой манерой освещения событий, то, прошу Вас, избавьте меня от нужды говорить это снова.

Шестаков кашлянул еще раз и закивал: «Опять рассердился! Ну, как тут угодить?».

– Вот и чудесно, – Лещинский слегка смягчился, – через неделю я намерен собрать пресс-конференцию. Пора готовить публичное мнение. Пришлите мне новых, молодых сотрудников. Тема нуждается в свежем, «незамыленном» взгляде. У Вас такая перспективная молодежь! Взять хотя бы эту Вашу девушку. Как ее фамилия?

– Ганчук, Стефания… – промямлил Шестаков.

– По-моему, неплохо работает. Почему Вы не подпускаете молодежь к освещению лучших, интересных событий? Нельзя, любезный, нельзя все подгребать под себя.

«Я вовсе и не подгребаю», – хотел было возразить Шестаков, но вдруг совершенно против своей воли произнес:

– Зачем Вам Стефания? Оставьте ее. Не губите девочку.

– Извините, я не понял… – Лещинский изумленно вскинул брови.

– Она без ума от Вас, но Вы должны ее оставить, если есть еще в Вашем сердце хоть капля человечности.

Поведение редактора заштатной телекомпании было столь неожиданным и вызывающим, что Лещинский какое-то время слушал его крамольный бред, не находя достойного ответа.

* * *

– …если есть еще в Вашем сердце хоть капля человечности, – прошептал одними губами Модест, не спуская глаз с Лещинского и Шестакова, которые, как могло показаться со стороны, всего лишь мирно обсуждали очередной медиа-проект.

– Вам все равно осталось уже немного. Уйдите один, не забирайте с собой невинную душу, – продолжал усердствовать Модест.

Ему было очень тяжело управлять Шестаковым. Чьи-то фигуры постоянно заслоняли обзор. Чьи-то чужие, посторонние мысли без спроса лезли в голову и толкались там, словно цыгане на базаре. И вообще, такие приемы давались Модесту всегда с большим трудом, особенно в последнее время.

– Вам еще не надоело спасать мир? – раздался совсем близко тихий вкрадчивый голос, – поверьте, он не заслуживает Ваших титанических усилий.

Модест дернулся от неожиданности. Связь с Шестаковым рассыпалась, как порванная нить бисера и засверкала в воздухе мелкими тающими брызгами.

– Что Вы здесь делаете? – оглянулся Модест на Водопьянова, возникшего рядом с ним словно из воздуха.

Директор фирмы «Вторсырье» улыбнулся одним ртом. Глаза его скрывались за круглыми, черными очками. Поигрывая тростью, он указал на Лещинского:

– Любуюсь своим подопечным. Красавец, не правда ли? Но продолжает сопротивляться из последних сил. Может быть, Вы объясните ему, что это бессмысленно? У Вас это, как я погляжу, хорошо получается.

– Зачем Вы с ним так? Неужели обязательно так мучить человека?

– Делов-то! Зато потом его ждет триста лет могущества и всевластия. Пусть терпит. Я тоже терпел. Кстати, а Вы что здесь делаете, милейший? Между прочим, Вы только что разрушили карьеру одного из лучших журналистов Нурбакана, непризнанного мастера своей профессии. Сделали безработным отца двух детей, кормильца семьи. Думаете, Великий и Ужасный Гудвин простит Шестакову подобную выходку? Почему Вы перекладываете самую грязную работу на чужие плечи?

– Пойдемте отсюда, – предложил Модест упавшим голосом, – я очень устал.

– Дивная мысль. Оставим этот муравейник. Наша последняя встреча была отнюдь не романтической. Мне надо реабилитироваться. Куда Вы хотите?

– К морю.

В простенке между двумя большими окнами, где секунду назад стояли Модест и Водопьянов, всколыхнулась и осела легким ветерком пустота, но никто этого не заметил, как, впрочем, осталось незамеченным и их внезапное появление в Коньячном зале.

Они сделали два шага в тумане, и третий – уже по серой плоской гальке, пахнувшей солью и водорослями. Небо тоже было серым, облачным. Волны, маленькие, холодные и злые, исподтишка кусали пустынный, каменистый берег. Дул сырой, ровный ветер.

– Ну, и что Вы думаете о новом проекте Гудвина? – Водопьянов поднял плоский камешек и стрельнул им по водной глади.

– Я еще в прошлый раз говорил, что меня очень беспокоит, с какой настойчивостью ведутся раскопки. Надеюсь, они не докопаются до главного раньше времени, и что Талисман не попадет в чужие руки, – ответил Модест, – но еще больше меня волнует другое. Этот профессор, Кияшко, кажется, весьма сообразительный малый. Он уже о многом догадывается и строит все более точные гипотезы. Между тем, наше существование для человечества должно оставаться полной тайной. Не хотелось бы, чтобы снова повторилась та давняя история. До сих пор ума не приложу, как неподготовленный человек мог выйти на наш след и столь близко подойти к разгадке. Он действительно был настолько исключителен и необычен? И, кстати, не знаете ли Вы, что с ним случилось в дальнейшем?

Водопьянов лишь пожал плечами:

– Я принял все необходимые меры.

– Знаю я Ваши меры. Он хотя бы жив?

– Живее некуда! Еще всех нас переживет. Вы знаете, вся эта суета с упрятыванием Талисмана последнее время напоминает мне детскую сказочку про Кащея Бессмертного – игла, спрятанная в яйце, яйцо, спрятанное в ларце. Придет добрый молодец, залезет на дерево, достанет ларец. Смешно, честное слово. Но я – не Кащей. И секрет моей силы – вовсе не в игле, то бишь, в Талисмане. А хотите, Модест, я расскажу Вам, в чем на самом деле она заключается? – спросил Водопьянов, глядя за морской горизонт, куда умчался, оставив на волнах сотни «блинов», брошенный им камешек.

– Не хочу.

– Ну, так слушайте. Моя большая тайна заключается в том, что я, на самом деле, вовсе и не Злодей. А Вы – вовсе не добрый молодец.

Модест присел на корточки возле воды и взял в ладони пригоршню мелких мокрых камешков.

– Что же Вы молчите? – настаивал Водопьянов, теряя прежнюю жизнерадостность, – ответьте мне, пожалуйста, кто и за каким, так сказать, хреном, записал меня в злодеи? Я был обычным человеком, обычным мальчишкой! Я не вешал котов, не крал последние крохи из общего семейного котла, не обманывал девушек!.. Почему, Модест? Почему?

Водопьянов даже топнул ногой, отчего во все стороны разлетелась мокрая песочная кашица.

– Это был Ваш выбор, – ответил Модест.

– Очень интересно. Вы по-прежнему думаете, что если бы мы просто так разошлись, вложив мечи в ножны и наплевав на Равновесие Вечной борьбы, то с этим миром действительно произошло что-нибудь ужасное? Точнее, еще более ужасное, чем то, что сейчас происходит? Но что именно? Падение гигантского метеорита на гибнущие Помпеи? Пожар на тонущем «Титанике»? Эпидемия чумы в фашистском концлагере? Тому, кто собирается броситься под поезд, уже не страшны угрозы быть повешенным… Но вернемся к сегодняшнему дню. Скажите-ка лучше, почему для столь трагической миссии Вы выбрали бедного Шестакова?

– Он из присутствующих был более всех готов.

– Вот оно что. А, между прочим, эта дамочка, я говорю о Стефании, очень даже не дурна. Может, познакомите нас? А?

– Что за глупости Вы несете, – устало заметил Модест и с трудом поднялся, разминая больные колени.

– Ой, да бросьте, Модест! – миролюбиво заключил Водопьянов, – Давайте хоть напоследок поболтаем по-человечески. Мы ведь сейчас – обычные люди. Почти обычные. И у нас осталось совсем немного времени. Разойдемся, как в море корабли. И я останусь совсем один. Словом не будет с кем обмолвиться. И поверьте, мне будет Вас не хватать, мой лучший и любимый враг. Кстати, Вам не кажется, что я становлюсь банальным?

– Вы становитесь сентиментальным.

– Мерзкий старикашка! Это не так. Между прочим, а почему мы до сих пор на «Вы»?

Странная пара двинулась вдоль берега, изредка перебрасываясь колкостями и замечаниями в адрес друг друга.

– Быть Злодеем – это Ваш личный выбор, – повторил Модест, – Вас никто не заставлял нарушать Договор и питаться душами своих несостоявшихся Преемников, их способностями, талантами, гениальностью. Их силой…

– Подумаешь! Кто Вам мешает сделать то же самое? Подбросить пару рецептиков от болей в суставах? Ах, да! Я и забыл! Вы же у нас, как это принято говорить, гуманист…

На какое-то время они снова замолчали.

– Модест…

– Угу.

– Вот скажите, Вы влюблялись когда-нибудь по-настоящему? Да куда Вы побежали? Постойте!