Читать книгу "Молчание Соловья"

Глава 15

Две женщины, что азартно возились на цветочной клумбе и живо обсуждали новую соседку, моментально умолкли, когда из подъезда, подслеповато щурясь на солнце, вышел худой, изможденный мужчина в застиранной футболке, держа в руках видавшую виды хозяйственную сумку.

Они деланно заулыбались и закивали ему:

– Здравствуйте, Иван Тимофеевич! Как дела? Как здоровье?

Мужчина прошел мимо, лишь слегка кивнув в ответ.

– Что же это творится такое? – с сожалением покачала головой одна женщина, провожая его взглядом, – как подменили человека.

– Да какой он человек! – откликнулась другая, пользуясь случаем разогнуть и размять спину, – не человек, а манекен ходячий. Я ведь на днях, как он только вернулся, сразу ему и говорю: так, мол, и так, дочь твоя приезжала, искала тебя. Думала, обрадуется. А с него – как с гуся вода. Молчит, словно сыч. Только посмотрел на меня. А глазища – пустые! Просто жуть!

– Поделали ему. Точно говорю, поделали, – зашептала первая, словно их кто-то мог подслушать, – Порча это. И квартира его порченная стала – точно говорю.

И обе с опаской посмотрели вслед соседу.

Паляев прошел мимо клумбы с петуньями, приостановился, пропуская ватагу загорелых ребят, бегущих с пляжа, сладко пахнущих речной водой и теплым песком, и не спеша двинулся дальше вдоль залитой солнцем кленовой аллеи, по которой сам еще недавно бегал таким завидным молодцом.

К женщинам подошел Петюня, звякнул сумкой, под завязку набитой пивными бутылками, и поцокал языком, глядя Паляеву вслед:

– Не жилец.

И все с ним согласились.

Минула уже почти неделя, как Паляев вернулся в свою квартиру в Нурбакане, неся на себе печать беспамятства, наложенную Водопьяновым. Нельзя было сказать, что он полностью забыл о том, кто он такой, и что с ним происходило до сих пор. Нет. Иван Тимофеевич узнавал всех соседей, приятелей, бывших коллег, которых случайно встречал на улице. Он помнил основные даты и события своей жизни, болезнь и смерть жены, переезд к дочери и свое возвращение обратно, помнил о существовании миллиардера Лещинского, и о том, что тот скончался.

Но память эта была какая-то неживая, механическая и далеко не полная. Как чисто прибранная, полупустая комната, в которой находились аккуратно расставленные чьей-то чужой рукой совершенно неважные, несущественные предметы, она напоминала квартиру Феликса – такая же безликая, выхолощенная, такая же мертвая.

Сам того не понимая, не догадываясь ни о чем, Паляев равнодушно доживал здесь свои последние дни. Автоматически, без желания ходил в магазин. Готовил безвкусную еду и поглощал ее без аппетита. Смотрел по телевизору футбол, который вызывал у него интереса не больше, чем сохнущая на подоконнике герань. Возил по ковру пылесосом, отрешенно глядя в окно и регулярно вытирал пыль с маленькой черной коробочки, стоявшей на столе в гостиной. Коробочка тикала, и в такт тиканью на маленьком экране мигали красные цифры.

Паляев не помнил, откуда взялась эта коробочка, и не имел ни малейшего представления о ее предназначении. Но его привлекала пульсация красных огоньков. Порой он часами всматривался в экран, словно пытаясь разглядеть, что же сокрыто по его сторону там, внутри. Коробочка, не по размеру тяжелая, выполненная из странного, бархатистого на ощупь металла, стала напоминать ему чье-то черное механическое сердце, что без спросу поселилось в его квартире.

Как-то раз Паляев заметил, что число на экране не остается постоянным, а меняется в сторону убывания, и что убывание происходит каждый час. Его убогое и примитивное мышление – все, что оставил ему Водопьянов – все же нашло силы предположить, что коробочка отсчитывает время в обратном направлении.

«И это – не просто совпадение, – думал Иван Тимофеевич, вертя в руках коробочку с числом „48“, – вчера, в это же примерно время, здесь было „72“. А завтра будет „24“. А послезавтра „0“. В этом должен быть какой-то смысл».

Но, как ни старался Паляев, ничего дельного на ум ему не приходило. Зато пришло ощущение беспокойства. Ему стало казаться, что где-то здесь, рядом с ним припрятано под невидимым, но тяжелым и плотным покровом нечто важное и значимое из его прошлой жизни. Он обшарил все углы в полупустой квартире, но не нашел ничего особенного, кроме какой-то старой школьной фотографии, наклеенной для прочности на лист картона, которая случайно завалилась под стол в гостиной, у самой стены.

Кинув мимолетный взгляд на десятки детских лиц в резных овальчиках, словно бусинки, нанизанных на нить в несколько рядов, Паляев положил фото на стол рядом с таймером и отправился на кухню, чтобы залить кипятком лапшу из пакета.

Ел, как всегда, равнодушно, без аппетита, бесцельно глядя в окно.

В ту же ночь ему приснился Лещинский. Точнее, миллиардер явился уже под утро, когда неспокойное забытье смешивалось с явью, тиканьем часов и нарастающим за окном шумом уличного движения. Долго стоял над душой и все звал куда-то. Брал Ивана Тимофеевича за руку, уговаривал и сердился. А потом, словно вспугнутая кем-то птица, растаял в воздухе.

На его месте возник Водопьянов. Глянул в душу Паляеву своими стальными глазами и потянулся к нему белыми змеиными пальцами. Паляев кричал, а Водопьянов все тянулся и тянулся, и длилось это бесконечно.

Потом появился Модест, сверкнул из-под шляпы янтарным взором и сказал: «А как же Заповеди?». И Водопьянов, нехорошо улыбаясь, отступил в тень.

Но Модест продолжал возмущаться и вопрошать: «А Заповеди?..» и попытался надеть на Паляева свою пыльную, неопрятную шляпу. Паляев разозлился, оттолкнул его руку и проснулся.

Вскочил с тревожно бьющимся сердцем.

«Модест – Водопьянов, Паляев – Лещинский» – молотком застучало в его голове.

Полная бессмыслица! Какой Модест? Что за Водопьянов? Причем здесь какие-то заповеди?

Все то, что во сне казалось ему понятным и знакомым, после пробуждения воспринималось как полный бред. Шаря по углам своей выхолощенной памяти, он не находил никаких соответствий между явью и сном.

Иван Тимофеевич тяжело встал с кровати и нехотя двинулся в ванную комнату, бросив по привычке мимолетный взгляд на черную коробочку с красным мигающим числом «23».

Было раннее утро.

Он открыл кран и ополоснул лицо холодной водой, взял с крючка полотенце и посмотрел в зеркало, висящее над пожелтевшей, потрескавшейся раковиной.

И вдруг – с невероятной, обжигающей остротой почувствовал всю бездну своего безграничного одиночества.

«Скитаться будешь отныне без времени и без границ, – произнес он, глядя в глаза своему потухшему отражению, – навек один, и не найдешь себе приюта…».

А потом бросился со всех ног обратно в комнату и схватил со стола фотографию.

Ту самую фотографию из тайного архива, о существовании которого он даже не подозревал. Одну из тех, что Светлана нашла в конверте вместе с материнским письмом во время своего краткого пребывания в Нурбакане. Одну-единственную, которая в тот день незаметно соскользнула со стола и упала на пол, чтобы дождаться своего часа.

И сейчас Иван Тимофеевич держал ее в руках.

Если бы не этот картон, фотография давно бы раскрошилась от старости, подумал Иван Тимофеевич.

«г. Белые Камни, школа №1, 6-Б класс. 19… год» – прочел он витиеватую надпись, украшавшую верхнюю кромку листа.

Среди фамилий и имен, которыми были подписаны детские лица в овальчиках, ему сразу бросилось в глаза свое имя.

Вот он, маленький Ваня Паляев, тринадцати лет отроду – белобрысые, непокорные вихры, выгоревшие на солнце бровки и необыкновенно, не по-детски пронзительный, шальной взгляд светлых глаз…

Иван Тимофеевич медленно присел на краешек стула. Как же так? В семейных архивах не было ни одного фото, на котором он – младше четырнадцати лет. Его родители утверждали, что все фотографии, сделанные до этого времени, были утеряны. А главное – никто в их семье никогда не упоминал о Белых Камнях, и Паляев был уверен, что родился и вырос в Нурбакане.

Но, даже если одна фотография чудом сохранилась, то как она могла оказаться в его квартире? Чьей рукой она была случайно оставлена здесь, или – преднамеренно подброшена? И с какой целью?

Иван Тимофеевич вновь вгляделся в детские лица. Одно из них показалось ему неуловимо знакомым.

«Эмма Воронцова» – прочел под фотографией Паляев.

Эти имя и фамилия тоже о чем-то смутно напомнили Ивану Тимофеевичу. Определенно, он уже слышал об Эмме Воронцовой, причем, совсем недавно. Но – где и когда?

«Это моя девичья фамилия…».

Где и когда? Где и когда?!

Взгляд Паляева снова упал на черную коробочку. Экран мигнул, и число «23» уступило место числу «22».

Паляев почувствовал на лице запах сигарного дыма.

«Люблю дешевые театральные эффекты…».

И вдруг – как вспышка молнии – озарение!

Он увидел комнату с круглым столом в центре и женщину в синем шелковом халате, стоящую у темного окна. И вспомнил – кто она.

«А нет ли у Вас родственников в Белых Камнях?» – голос Эммы Иннокентьевны набатом раздался в голове Паляева и, словно ножом, вспорол путы, стягивающие его сознание.

Плотина прорвалась. Под напором нахлынувших воспоминаний Иван Тимофеевич не удержался на ногах, рухнул на пол и застонал, сжав голову руками.

Догадки и озарение вспыхивали в его мозгу, освещая самые потаенные углы памяти, выстраиваясь в логические цепочки, заполняя пробелы и белые пятна, сотрясая, ужасая и восхищая одновременно.

Память возвращалась к нему, как запущенный умелою рукой бумеранг. Он вспомнил ВСЁ, что заставил его забыть Водопьянов, в том числе – и предназначение рокового таймера.

И вскочил на ноги, словно ужаленный змеей.

Если верить счетчику, Паляеву оставалось меньше суток, прежде чем водопьяновское заклятие размажет его по стенам кроваво-красными подтеками. Единственный способ избежать такой участи – успеть понять главное – почему Модест избрал Преемником именно его.

Похоже, что разгадка таится именно там, в Белых Камнях. И только Эмма Шмелева могла теперь рассказать, что же произошло с Ваней Паляевым, когда он жил в этом городке, и имеет ли это для нынешнего Паляева сколь-нибудь важное значение.

Нужно срочно разыскать Эмму!

Паляев кинулся в прихожую, где рядом с давно умолкнувшим телефоном пылился в забвении телефонный справочник. Дрожащими пальцами в спешке открыл нужную страницу и обнаружил, что в разных районах Нурбакана проживают около тридцати Шмелевых. Однако, среди этих абонентов не было ни одного с инициалами Эммы Иннокентьевны или ее супруга – Петра Петровича.

«Смел и крепок парус мой! – вспомнил он волшебные строки, не раз выручавшие его в трудные минуты, – смел и крепок!..».

Может, поискать Эмму на ее даче в Вилах? Но вряд ли Эмма до сих пор находится там, потому что…

Конечно же! Водопьянов в то утро сообщил, что у профессора случился приступ, и Шмелева под утро уехала обратно в город.

Так… Муж – профессор. Особые отношения с Лещинским… Что еще Паляев знает об Эмме? Что она сама рассказывала о себе? Где она живет? Чем занимается?

Паляев быстрым шагом ходил по комнате.

Еще что-то было. Он знал еще что-то. Гораздо раньше. Самая первая встреча с Эммой на кладбище. Похороны. Поминки…

Тут Паляев резко остановился, будто натолкнулся на невидимую стену.

А потом – стукнул в сердцах по столу, от чего таймер даже подпрыгнул и завалился на бок.

«Да! Да! Есть! Есть, черт побери!».

Иван Тимофеевич оживился и потер руками давно небритые исхудавшие щеки.

Тогда на поминках, в ресторане один из его собеседников упоминал о квартире Шмелевой в престижном районе – в Трех Горках. И еще – что она подрабатывала репетиторством и давала объявления.

Мало! Ой, как мало! Но все же – надо было использовать даже этот минимальный шанс.

Иван Тимофеевич постарался успокоиться и усмирить бешено бьющееся сердце. Пошел на кухню, залпом выпил пару стаканов воды.

Вернулся в комнату. Постоял, глядя в окно.

А потом – потом решил просто идти.

«Да-да! – говорил он себе, наспех натягивая первую попавшуюся под руку одежду, – надо просто сначала выйти на улицу, а там – видно будет!».

Паляев выскочил на лестничную площадку. Потом спохватился, вернулся обратно в квартиру за таймером.

Помедлив немного, взял со стола черную коробочку. Оглядел знакомые, но ставшие какими-то чужими стены, в которых прошла почти вся его жизнь, и осознал, что не вернется сюда никогда.

Он выбежал на улицу, озадачив своим внезапным появлением вечно копающихся в клумбах цветочниц, пару-другую соседей, отдыхающих на лавочке возле подъезда, и чуть не сбив с ног подвернувшегося ему Петюню с неизменной авоськой в руках.

До Трех Горок Паляев добрался на маршрутке довольно быстро, потратив на дорогу последнюю завалявшуюся в кармане мелочь.

По совету попутчиков Иван Тимофеевич вышел на остановке «Цветочная» и оказался на небольшой круглой площади с римским фонтанчиком, вымощенной древним булыжником и окруженной такими же старыми, но прочными каменными домами. Здесь почти не было общественного транспорта. Водители нескольких желтых таксомоторов лениво грелись на солнце. Степенные старушки попивали кофе под полосатыми навесами уличных кафе. Чуть ли не на каждом шагу цветочницы бойко торговали букетами. Бродили туристы, щелкая затворами фотоаппаратов.

От площади в разные стороны разбегались узкие витые улочки.

Паляев устало опустился на ближайшую скамью, внезапно ощутив всю нелепость придуманного им плана, который совсем недавно казался почти идеальным.

Что делать ему дальше, Иван Тимофеевич не имел ни малейшего представления. Он просто сидел, вяло наблюдая, как тень от часовой башни медленно передвигается по мостовой, постепенно подбираясь к его ногам, – и старался не думать о таймере, тикающем у него в кармане.

…Водопьянов обещал, что ЭТО будет безболезненно.

В конце концов, он, Паляев, прожил неплохую, довольно долгую, хоть и мало интересную жизнь. Но многие позавидовали бы даже этому.

Иван Тимофеевич распрямил плечи, глубоко вздохнул и посмотрел, прищурившись, на солнце.

«Золотые глаза видят мир по-другому!..» – вспомнил Паляев слова Модеста во время их первой встречи в кипарисовой аллее. Прежде он никогда не пробовал воспользоваться этим своим новым умением.

Стоит ли это делать в последние часы? И, главное, зачем?

И тут, словно в ответ на вопрос, на глаза Паляеву попалась расположенная неподалеку стойка с частными объявлениями. А что, если…

Он встал, подошел поближе, бегло осмотрел исписанные ручкой и распечатанные на принтере бумажки.

Говорили, что Эмма подрабатывала репетиторством. Значит, наверняка расклеивала свои объявления везде, где только можно. Но где именно? Да и есть ли хоть какие-то шансы на то, что эти объявления могли сохраниться? Разве что, на каких-нибудь глухих улицах, куда еще не добрались прыткие городские архитекторы в сопровождении землеустроителей и коммунальщиков.

«Я просто прогуляюсь, – сказа сам себе Паляев, – к тому же, если меня и разорвет на мелкие кусочки, пусть это будет где-нибудь подальше от посторонних глаз».

Оглядевшись, Иван Тимофеевич двинулся вперед по одной из улочек, повинуясь только внутреннему голосу. От одной остановке – к другой. От одного информационного щита – к следующему.

Все дальше и дальше шел Паляев, не глядя на номера домов и названия улиц, не замечая, как на смену высоким зданиям приходят малоэтажные, а вместо тротуарной плитки под ногами все чаще оказывается выщербленный асфальт; не подозревая, что углубляется он в одну из печально известных Нурбаканских «проплешин», по которым, если верить народной молве, можно было ходить кругами до бесконечности.

Ощутив сильную усталость, Иван Тимофеевич остановился, прислонившись к дереву и растеряно оглядываясь по сторонам.

Названия безлюдных, пустынных улиц и архитектура домов, заброшенных и покинутых, не давали ему подсказок. Ни магазинов, ни ларьков, ни машин. Только в буйных одичавших кронах лип и яблонь чирикали воробьи, подчеркивая царящую здесь тишину, да разморенные вершиной лета разномастные коты валялись в сонной тени деревьев подобно ошметкам старой шубы.

Солнце дырявило листву раскидистых деревьев. Из сумрачных подворотен потягивало прохладой деревенских погребов.

Иван Тимофеевич без сил опустился на полуразрушенный бордюр, отделявший дорогу от того, что когда-то было тротуаром. Так сидел он довольно долго безо всяких мыслей и чувств, пока не осознал, что разглядывает трамвайные рельсы и ползущую по их синеватой отполированной поверхности вереницу радужно мерцающих жучков.

Нужно попробовать добраться до ближайшей остановки, решил Паляев, цепляясь за соломинку. Трамвайные пути были в этой городской глуши единственным действующим признаком цивилизации. Это обнадеживало, несмотря на то, что за все время своего путешествия Паляев не увидел ни одного трамвая.

Собравшись с силами, он снова двинулся в путь.

Уже начало смеркаться, когда в полумраке он разглядел впереди нечто, похожее на давно некрашеную дворовую беседку с остатками шиферной крыши. Воспрянув духом, он достиг остановочного павильона, рядом с которым стояла древняя афишная тумба, обросшая полуистлевшими желтыми листами, словно увядший, пожухлый кочан капусты.

Чего тут только не было: реклама и агитационные предвыборные плакаты, объявления о продаже квартир и утере домашних питомцев, приглашения на работу и киноафиши. Краски и шрифты выцвели на солнце. Написанное от руки расплылось под струями дождей, десятки раз высыхая на ветру и намокая вновь и вновь. Все заявленные вакансии давно заняты, товары и недвижимость проданы, владельцы потерявшихся собачек лишились последней надежды воссоединиться со своими любимцами, а кинофильмы сняты с проката.

Паляев раз за разом перебирал вручную все листки, сдирая заскорузлые бумажные наросты, словно углубляясь в слои прошлого. И не находил ничего.

Темнота сгущалась.

Афишная тумба высилась перед Паляевым мрачным памятником над похороненными здесь чьим-то надеждами и планами.

«Золотые глаза видят все по-другому…» – сказал надгробию Паляев.

И тут же во мраке разглядел, как под одной из листовок, наклеенных на тумбу, слабо засветился бумажный прямоугольник.

Затаив дыхание, словно боясь вспугнуть удачу, Паляев осторожно отделил листок от многолетних бумажных наростов.

Еще не веря собственным глазам, он заново и заново перечитывал одно из полуистлевших, чудом сохранившихся объявлений:

«Уроки этикета и аристократических манер для детей и подростков. Улица Авиаторов, дом 17, кв. 90. Обращаться к Эмме Иннокентьевне Шмелевой».

Теперь перед Паляевым стояла еще одна задача – выбраться из «проплешины». Ведь не для того он разыскал адрес Эммы Шмелевой, чтобы так и сгинуть здесь без вести, в заброшенных кварталах?

В этот момент, как по заказу, над остановкой загорелся уличный фонарь, загудели трамвайные провода, затренькал звонок, и, словно вынырнув из ниоткуда, подкатил ветхий вагончик с мутными стеклами давно не открывавшихся окон.

Грохоча, откатилась в сторону дверь, и вагоновожатый вопросительно уставился на Паляева.

– Вам куда? – спросил он у Ивана Тимофеевича, как будто имел возможность произвольно менять свой маршрут в зависимости от пожеланий пассажиров.

Паляев, взглянув на листок, машинально назвал адрес.

– Подброшу, – сказал вагоновожатый, не спеша прикуривая папироску.

Глава 16

Паляев достиг цели своего путешествия лишь к позднему вечеру, когда жаркое солнце, испепелив городские улицы, утонуло в сиреневой дымке заката.

Он стоял в темном подъезде, прижавшись к сырой штукатурке стены и вслушиваясь в гулкое эхо шагов, прыгающее по широким министерским лестницам. И не решался нажать кнопку дверного звонка.

Сейчас, когда долгожданная цель была так близка, Паляев вдруг глубоко усомнился, есть ли во всем, что происходит с ним в последние месяцы, хоть какой-то смысл.

Много лет назад, когда он был подростком, и Нурбакан казался ему большой деревней, когда еще росла буйно на городских улицах дикая акация и молодые тополя, – жили в городе черные жуки-плавунцы. И по сию пору для Ивана Тимофеевича оставалось загадкой, почему эти жуки, предназначенные для жизни в воде, появлялись на свет за много кварталов от речных берегов, а затем, повинуясь заложенному в них инстинкту, мигрировали на огромные расстояния, даже не представляя себе конечной цели своего путешествия. Упорно, как маленькие заводные игрушечные автомобильчики, ползли они, разгребая лапками-веслами уличную пыль, в сторону необъятного водного пространства, о котором ничего не знали, и которое не видели никогда. Их давили случайно и намеренно, колесами детских велосипедов и легковых машин, ребячьими шаловливыми пятками, обутыми в легкие сандалии, – беззлобно и бессмысленно. Сотни, а может быть, тысячи их высохших, покалеченных панцирей еще долго хрустели под ногами, пока не смывались с тротуаров потоками первых летних грозовых дождей.

И подумалось Паляеву, что он похож на одного из этих жуков: неведомая сила подчинила его себе и влечет в неизвестном направлении, к чему-то неопределенному и загадочному, о чем не имеет он ни малейшего представления.

Его знания о Скитальцах, полученных от Модеста там, в кипарисовой аллее, ушли вглубь его существа, переместились на уровень клеток, зашифровались в составе крови. Но обычная, человеческая память не давала Паляеву никаких подсказок о том, что ждет его впереди. Если он, конечно, выживет. И он по-прежнему не мог решить, что для него лучше – выжить или сдаться.

Вдруг снизу послышались чьи-то тяжелые, шаркающие шаги. Паляев подошел к перилам и глянул вниз.

Это была старуха, грузная, неопрятная, отталкивающая – бесформенная вязаная кофта, черные, в нейлоновых катышках, мужские носки на больных, опухших щиколотках, засаленная хозяйственная сумка, старый клетчатый платок, почти полностью скрывающий лицо…

Иван Тимофеевич попятился назад, испытывая смешанное чувство брезгливости и жалости. Не желая сталкиваться с неприятной бабкой, он поднялся выше по лестнице. А если она живет на самом последнем этаже? Куда тогда деваться?

Но старуха остановилась у двери, ведущей в квартиру Шмелевых, пошарила в карманах, достала оттуда связку ключей, открыла замок и вошла внутрь.

«Что делает здесь это чудище?» – удивился Паляев.

Может быть, профессор оказался в больнице, Эмма дежурит у его постели, а за квартирой присматривает знакомая? Но вряд ли в ближнем кругу профессорской семьи могли оказаться такие люди.

Что-то здесь не так.

Выждав немного, Паляев медленно спустился обратно, подошел к Шмелевской квартире и осторожно потянул за ручку двери. Незапертая дверь поддалась, и Иван Тимофеевич, набравшись смелости, неслышно проник в темную прихожую.

Он невольно поморщился, вдохнув в себя затхлый воздух помещения, где давно не открывали окон, где наверняка скопилась гора немытой посуды, а в ванне вторую неделю киснут замоченные в тазу кухонные полотенца. Несмотря на поздний вечер, ни одна лампочка в квартире не горела, и лишь в конце длинного черного коридора из слегка приоткрытой двери сочилась тонкая полоска тусклого света.

Взяв курс на этот свет, разрезавший темноту подобно прожекторному лучу далекого маяка, Паляев осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к приглушенному голосу, доносившемуся из комнаты. Остальные помещения квартиры, судя по всему, пустовали. Иван Тимофеевич, уже не рискуя быть обнаруженным, приблизился к приоткрытой двери и попытался заглянуть внутрь. То, что он увидел, заставило его сердце учащенно забиться, а лоб покрыться холодной испариной.

Желтый свет плафона, наводящий почему-то на мысли о пыльных лабиринтах египетских пирамид и спящих там мумиях, выхватывал из темноты стоящий возле стены диван, фрагмент обоев крупного будуарного рисунка, паркетные квадраты пола и уголок некогда роскошного ковра. На диване, в гнезде скомканных несвежих простынь неподвижно лежал изможденный старик. На его застывшем, пергаментном лице, поросшем седой нестриженной бородой, жили только одни глаза, полные ужаса и отчаяния.

Паляев немного сместился в сторону, меняя точку обзора, и вдруг резко отшатнулся назад: по ту сторону двери на расстоянии вытянутой руки, заслонив на секунду тусклый свет плафона, внезапно прошелестел сгорбленный силуэт, в котором он различил ту самую старуху. Бабка сновала по комнате, бесцельно перебирая разбросанные вещи и бормоча под нос бессвязные фразы, наполненные одним только ей ведомым смыслом. Она была похожа на отвратительную паучиху, плетущую незримую сеть. И, похоже, единственной и главной ее добычей на настоящий момент оказался беспомощный, несчастный паралитик.

На какое-то время Иван Тимофеевич, потрясенный и сбитый с толку мрачным зрелищем, даже забыл, зачем он пришел к Шмелевым. Но тут старуха заговорила, и Паляев почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Голос этот он узнал бы из тысячи, и голос этот, даже изменившийся, глухой и надтреснутый, безусловно, принадлежал Эмме Иннокентьевне!

Паляев прислонился пылающим лбом к дверному косяку, сотрясаясь всем телом, будучи не в силах двинуться с места. Сознание его отказывалось воспринимать произошедшую с Эммой чудовищную и необъяснимую трансформацию.

– Ну что, Петенька, соскучился? – залопотала профессорша, пододвигая к дивану кресло и звякая посудой, – сейчас будем кушать, мой дорогой. Вот, укройся-ка салфеточкой. И не надо кривиться. Врач велел соблюдать диету. Да, это овсянка. Да – третий день подряд. Да – не разогрела. А соленое, к слову сказать, тебе и вовсе нельзя. Понимаю-понимаю, это не те разносолы, к которым ты привык. Ну что ж, придется тебе менять свои привычки…

Послышались звуки, похожие, скорее, на подавляемые рвотные позывы, чем на глотание. Но профессорша, судя по интонациям, была довольна результатами кормления и продолжала черпать кашу ложкой, приговаривая:

– Твой лечащий врач так удивляется. Ведь по его расчетам ты уже должен был пойти на поправку. Он нашел для нас лучшее лекарство, да и диагноз вроде бы не самый безнадежный… И ты, Петенька, наверное, тоже удивлен. И, кажется, даже немного расстроен. Это потому, что ты не понимаешь всего. Ты всю жизнь прожил со мной, и так ничего и не понял.

Профессорша поставила тарелку на тумбочку и грубо обтерла лицо несчастного старика старой салфеткой.

– А я сейчас тебе все объясню. Ведь теперь ты, наконец-то, можешь меня выслушать до конца. Деваться-то тебе теперь – некуда.

Наблюдая из-за двери за этой кошмарной сценой, Паляев постепенно понимал, что теперь уже практически невозможно рассчитывать на вразумительный, человеческий разговор с выжившей из ума профессоршей. Но идти ему все равно было некуда.

Если уж судьба привела его сюда, значит – не зря, попытался успокоить себя Иван Тимофеевич. Значит, для чего-то это нужно. Значит, нужно еще подождать.

Тем временем Эмма Иннокентьевна, кряхтя от удовольствия, устроилась поудобнее в кресле. Судя по всему, ей было о чем поведать своему супругу.

– Я дала тебе вместо того лекарства, что выписал врач, совсем другое. Не пугайся, оно безвредно. Я лишь хочу, чтобы ты никуда не убегал, не мчался вечно по своим делам. Чтобы ты был со мной рядом. Рядом с такой, какая я есть на самом деле. Я так устала прикидываться в угоду тебе. И сейчас, наконец-то, можно отдохнуть.

– Помнишь наш медовый месяц в комнате студенческого общежития? Наше маленькое, только что родившееся семейное счастье помещалось на нескольких квадратных метрах, между единственной кроватью, венским стулом и бабушкиным комодом. Мы прятались ото всех. Точнее сказать, это я хотела спрятать тебя… Но не вышло. Нас разыскали твои друзья. В комнату ввалилась толпа парней и девиц, с гитарой и вином. Я ушла к соседям за стаканами. А когда вернулась в комнату, увидела, как ты танцуешь с ней, с этой старшекурсницей… Ты встречался с ней раньше. Мне потом рассказали. И теперь ты танцевал с ней, и держал руку на ее талии, и глядел в ее глаза здесь же, в двух метрах от кровати, где я стала твоей женой, где я впервые познала мужчину… Я растерялась… А все смеялись надо мной и шутили про любовный треугольник. Ты тоже смеялся и шутил вместе со всеми. Неужели я так глупо выглядела? Ты не знаешь, но той ночью я хотела убить тебя. Но не смогла…

Эмма Иннокентьевна что-то бормотала себе под нос все тише и тише, пока не замолчала. Послышался тонкий, прерывистый храп. Она задремала. Прикрыл глаза и профессор.

Иван Тимофеевич устало опустился на пол и прислонился спиной к стене.

Была глубокая ночь.

Неужели это – конец?

Обидно проделать такой большой путь и завершить его под дверью заброшенной, пропахшей миазмами ненависти квартиры.

А может, просто войти в комнату? Встряхнуть Шмелеву за плечи, заглянуть в ее мутные, бесцветные глаза и спросить, помнит ли она Ваню Паляева, с которым училась вместе давным-давно, где-то в городке под странным названием Белые Камни? Помнит ли она, каким был этот Ваня? Знает ли она, почему он забыл себя? И что именно он забыл о себе?

Только бы не заснуть ему самому…

Паляев встал, разминая затекшие колени, на ощупь, осторожно прошел по коридору на кухню. Стараясь не делать лишнего шума, медленно открыл окно и вдохнул с наслаждением свежий воздух.

Перед ним, весь в разноцветных огнях, расстилался ночной Нурбакан.

Может, он так ничего о себе не узнает, но, черт побери, он не может уйти отсюда, не узнав и не поняв, какая беда случилась с Эммой Воронцовой…

 
…Ах, эти туманные дни!
Оранжевый воздух свеж.
Прелая влажность весны —
Время моих надежд.
Время неясных чувств.
Гаснет в дымке закат.
Город печален и пуст.
Подъезды и окна молчат.
И – никого. Лишь луна —
Во всей вселенской ночи.
Мысль, выпитая до дна
Поникла огарком свечи.
В прошлое втиснута жизнь.
Чувствую горечь лет.
Ночь, навсегда задержись.
Дай мне отсрочку, рассвет…
 

…Сколько времени прошло в полной тишине, Паляев определить не мог. Но когда Эмма Иннокентьевна снова забормотала и завозилась в своем стонущем кресле, сквозь плотные шторы, закрывающие окно, уже пробиваться слабая полоска рассвета.

Иван Тимофеевич вновь приник к полуоткрытой двери.

– … тогда я поклялась на своей собственной крови, что никто не сможет отнять тебя у меня, – продолжила Эмма Иннокентьевна как ни в чем не бывала, будто отвлеклась от своих воспоминаний всего лишь на несколько секунд, – что больше никто не посмеет безнаказанно смеяться надо мной. Что я стану для тебя Единственной и Единственно Желанной. Это было нелегко. Особенно, когда начали рождаться наши детки. Я дико, невыносимо уставала. Я училась спать на ходу, с открытыми глазами. Я урывала минуты, секунды драгоценного сна даже в те моменты, когда ты ненадолго отворачивался или выходил в другую комнату. Ты вечно куда-то бежал, к чему-то стремился, с кем-то встречался. И в доме у нас постоянно кто-то был – твои коллеги, партнеры, нужные люди. Ночи напролет я просиживала у кровати наших малышей, болезненных и капризных. А днем встречала гостей, готовила им бутерброды, пекла пироги…