Читать книгу "Молчание Соловья"

Иван Тимофеевич ощутил способность двигаться и вскочил со своего места. «Неужели и впрямь поздно? Что же делать теперь? – пытался сообразить он, – бежать? А Стефания?».

Под потолком уже не стонали, а кричали и завывали так, как кричат сотни ведьм, собравшихся на свой шабаш. Медленное плавание кругами сменилось бешеным вращением, которое разрывало «бабочку» на части.

 
Ненадежная опора
Средь людского приговора —
Огонек моей любви.
Счастье, что должно случиться,
Против воли настоится
На страданьи и крови.
 

Пол трясся не переставая, по нему черными лучами бежали трещины.

От грохота у Паляева заложило уши, слезились глаза и дрожали руки.

Вдруг свет перестал литься и застыл, подобно тому, как несущаяся по горным порогам река застывает и засыпает, впадая в большое, глубокое озеро.

Иван Тимофеевич выдержал еще секунду и шагнул вперед. Преграда растаяла, и свет свободно впустил его в свою середину.

«И что теперь?», – думал Паляев, задрав голову и глядя на парящую под куполом, по-прежнему недостижимо далекую Стэф.

Он вспомнил Водопьянова и хлопнул в ладоши. Сначала один раз, потом два раза, потом три раза подряд. Без результата.

Трещины перекинулись на стены, поползли вверх, разрывая ребристый купол зала. Оттуда со страшным грохотом упали и вонзились в пол несколько огромных бетонных скульптурных фрагментов.

Паляев закрыл глаза и расслабился. «Впусти меня в свои сны», – попросил он Стефанию, – пожалуйста…».

И тут же вся ее жизнь, такая короткая, такая одинокая и мятущаяся, готовая согреть и сгореть одновременно, словно огонек свечи, вспыхнула и погасла в его сознали, оставив лишь самое ценное – неизбывную боль.

Иван Тимофеевич открыл глаза, распрямил плечи. Сложил руки рупором перед собой и крикнул наверх:

– Ну, что, пресса, жаркий сегодня выдался денек, не правда ли?

Страшный ведьминский вой оборвался. Безумное вращение прекратилось. Стэф замерла и начала медленно опускаться вниз.

Паляев успел подставить руки и вместе с нею, немного не рассчитав тяжести бесценного груза, осел прямо на пол.

– Ну, вот и хорошо. Ну, вот и славно, – повторял он, гладя ее по волосам, по лицу, по крепко сжатым векам, – осталось еще нам разобраться, где же наш Талисман.

Теряться в догадках Паляеву долго не пришлось. Ему сразу бросился в глаза Медальон, глубоко впившийся в тело девушки. Талисман светился глубоким, кровавым светом. Почерневшая, вспухшая кожа вокруг цепочки и Медальона лопалась и сочилась гноем. Пытаться снять его насильно было бессмысленно.

Иван Тимофеевич вдруг заплакал. Он обнял Стефанию, прижал ее к своей груди и уткнулся носом в ее кудрявые волосы. «Совсем как у Ксени», – подумалось ему.

Он качал девушку на руках. Пел ей колыбельные, рассказывал сказки, а мир вокруг них крушился и разваливался на части. «Наплевать, – отстраненно думал Иван Тимофеевич, наблюдая разрушения, разъедающие Пространство, – пропадите вы все пропадом со своими талисманами, заповедями, посвящениями и переходами! С Водопьяновым я разобрался – это главное. А теперь будь что будет…».

 
Заплутала. Загрустила.
Руки скорбно опустила
Снег – на сердце. Снег – в окне…
 

…начал читать он вслух, продолжая укачивать Стефанию в своих объятиях.

 
Свеч давно не зажигала.
И любимого не ждала.
И не плакала во сне…
 

Стэф глубоко вздохнула и открыла пустые, холодные глаза.

Сердце у Паляева екнуло.

 
Ненадежная опора
Средь людского приговора —
Огонек моей любви.
Счастье, что должно случиться,
Против воли настоится
На страданьи и крови…
 

…продолжал Паляев, а она смотрела на него, как смотрят ударенные ножом в спину.

Слова продолжали рождаться и плыть, израненные, измученные, но с каждой секундой все более легкие и все более свободные:

 
Боль утихнет. Отстоится,
Словно талая водица —
И прозрачна и чиста.
И уйдет, забрав с собою,
Все, что связано с тобою,
Как случайный снег весною
Тает в зелени листа…
 

И Стефания тоже заплакала, тихо и облегченно, как напроказивший ребенок, которого простила строгая, но любящая мать. Горячие слезы побежали по ее щекам, она утирала их тыльной стороной ладони, чуть виновато косясь на постороннего мужчину, будто просила прощение за то, что доставила ему столько лишних хлопот.

И они вместе плакали и смеялись, сжимая друг друга в объятиях, изживая вместе с плачем и смехом всю огромную боль, разделенную на двоих.

Медальон потух и отвалился от ее тела, словно насосавшийся гигантский клоп.

– Можно, я его возьму? – спросил Иван Тимофеевич Стефанию.

Она облегченно кивнула и исчезла, слегка всколыхнув воздух.

Световой столб погас.

Раздался глубокий подземный взрыв.

За неимоверно короткий промежуток времени, пока сейсмические волны неслись к земной поверхности, чтобы разметать остатки здания, Паляев умудрился в полной темноте нашарить и поднять с пола упавший Талисман и броситься к выходу.

 
…И в третий раз Он войдет в Дом Зла,
И сразится со Змием,
И не погибнет, но возродится…
Возродится…
Возродится…
 

…повторял Иван Тимофеевич на бегу, крепко сжимая в руках Медальон.

Глава 20

Был вечер. Дивный, тихий, сиреневый.

Солнце набегалось за день. Большое и раскрасневшееся, оно присело отдохнуть среди розовых облаков, позолотив их контуры. Бескрайние зеленые луга с прожилками мелких озерков и заводей погружались в синеву тумана. Оттуда тянуло свежестью и прохладой. Смеркалось.

От гнилого пустыря с его чахлыми, сухими кустами, от развалин водопьяновской резиденции, от Конечной остановки, от черной бесконечной ночи не осталось и следа.

Легким шагом Паляев пошел вниз по склону, не сводя глаз с красного светила.

– Далеко собрался? – услышал он насмешливый голос и остановился, заметив Модеста.

Скиталец сидел на траве, обняв колени и глядя строго на запад. Лицо его, озаренное закатом, было спокойно и умиротворено. В немигающих глазах блестел оранжевый солнечный отблеск. Модест лишь слегка щурился и был похож на старого, усталого льва.

– Да я вот тут хотел… – Иван Тимофеевич неопределенно махнул рукой в сторону багрового светила.

– Твой путь уже зовет тебя. Это хорошо. Но надо сначала дождаться рассвета. Садись, – и Модест указал на место слева от себя.

Справа от него лежала шляпа. Его Талисман.

Паляев сел, поглядывая искоса на забавный седой ежик волос. Впервые он увидел Модеста без шляпы.

– Люблю смотреть на закат, – Модест на какое-то время закрыл глаза, жмурясь от удовольствия, – закат дарит надежду. А ты отлично справился. Я горжусь тобой.

Паляев достал из кармана Медальон и протянул Скитальцу.

– Утер-таки нос злодею, – сказал тот, принимая Талисман, – А вот… насчет Вечности… ты действительно так считаешь, как говорил Водопьянову?

– Нет. Я не знаю, что такое Вечность, – хмыкнул Паляев, – но ведь это и не важно? Главное, что Водопьянов «купился». Я ведь не сказал ему, что Вечности не существует. Я лишь сказал, что она не имеет смысла. А каждый – сам вкладывает в это слово свой смысл. И это либо – губит, либо – наоборот…

– Утром ты заберешь свой Талисман, – Модест кивнул на ветхий головной убор, – он теперь принадлежит тебе по праву. Когда наденешь шляпу, обретешь необходимые силы и окончательное знание.

– А ты?

– Обо мне не беспокойся. Оставишь меня здесь. Это уже не твой вопрос.

– Наверное, я был не очень хорошим Скитальцем, достойным соперником Водопьянова, – продолжил через некоторое время Модест, – Зло оказалось ярче, притягательней, харизматичней. А я, как неудачник, просто ходил за ним и подтирал его грязные следы. Но зато я нашел тебя. И пророчество, заключенное в Заповедях, сбылось. Я выбрал тебя еще до твоего рождения. Я знал, какие испытания придется пройти тебе в этой земной, человеческой жизни. Я стоял рядом с тобой незримо на школьной сцене во время твоих выступлений, дежурил у твоей постели, когда ты метался в горячечном бреду бессилия и непонимания, задавая лишь один беззвучный вопрос «За что?». Я терпеливо ждал все эти годы, когда ты окажешься готовым к нашей первой встрече. Ты долго молчал. Но зато теперь твой голос – как закаленная сталь. Как твердый алмаз, который рождается из сыпучего графита под воздействием чудовищного давления и запредельных температур. Твой дар пришел к тебе очень рано – а его нужно было выстрадать, заслужить, отстоять в борьбе с Забвением и Неверием в собственное предназначение.

– Что мне теперь делать?

– Дари людям любовь и сострадание.

– Но я, – Паляев задумался, как точнее выразить свои чувства, – я не совсем уверен, что мы по-прежнему кому-то будем нужны. Особенно, в Конце Времен.

– Да, действительно, – согласился Модест, – мир меняется. Великий народ, породивший Скитальцев, давно растворился в небытии вместе со своими Великими Свершениями и своим Великим Расколом. Его потомки ушли со своей земли, смешались и растворились в иных цивилизациях. Их промыслы, письменность, культура, религия – забыты. Но мы, Скитальцы, остались. Ведь должен же кто-то скитаться так же, как кто-то должен лечить и учить, строить, заниматься искусством и наукой, пахать и сеять. Мы скитаемся за все человечество, беря на свои плечи эту печальную участь. И тогда, может быть, станет меньше в этом мире бесприютных, брошенных и одиноких людей. Станет больше тепла, взаимопонимания, любви. А пока… Пока каждый из людей одинок. По-своему и мучительно одинок. И каждому предстоит самостоятельно решить главный вопрос его жизни: что больше облегчит его страдания – постоянная борьба с Одиночеством или полное ему подчинение.

Модест замолчал. Ему становилось тяжело говорить и тяжело дышать.

– Помоги мне, – попросил он Паляева.

Иван Тимофеевич оглянулся и увидел поблизости несколько валунов, подбитых, словно зеленоватым бархатом, тонким слоем мха. Он помог Модесту встать, дойти до камней и усадил его поудобнее, чтобы старик смог опереться о них спиной.

Солнце скрылось за горизонтом. Золотистая тесьма, обрамлявшая резные контуры облаков, погасла. Похолодало.

– А мы с тобой – редкие счастливчики, – продолжил, собравшись с последними силами, Модест, – мы с этим монстром Одиночества – на короткой ноге. Хотим – по плечу похлопаем, хотим – подергаем за усы или за хвост. Кому как заблагорассудится.

Паляев усмехнулся:

– Это что ж, получается, мне и жить теперь негде будет?

– Смысл Скитания и Одиночества вовсе не в отсутствии крыши над головой или пустом кармане. А в том, что душа твоя отныне и навеки останется бесприютна, и будет маяться, и звать тебя в дорогу. И не с кем тебе будет разделить свои радости и свои печали. Впрочем, – Модест немного помолчал, утомившись собственной речью, – мне всегда казалось, что где-то есть еще такие, как мы. Или просто очень хотелось, чтобы так было.

– Тебе нужно беречь свои силы, – попытался предупредить Модеста Иван Тимофеевич, – не надо говорить.

– Я истратил свои силы до предела, – слабо улыбнулся Модест, – их не осталось даже на обычную человеческую смертную жизнь. Я уйду не так, как все.

Модест взял Паляева за руку и крепко ее сжал. Паузы, прерывавшие его последнюю речь, становились все длиннее.

В наступивших сумерках Паляев мог лишь догадываться о том, какие изменения происходили с уходящим Скитальцем.

– Есть еще такие, как мы, – повторил с усилием еле слышно Модест. Он уже почти не дышал, – и может быть, ты их еще встретишь. И тогда наступят совсем другие времена. Откроются совсем иные горизонты… Пока же, ступай и делай то, что тебе велит сердце. Ты будешь быстро обретать силы и опыт. Через некоторое время ты встретишь своего соперника. Это будет тот, в чьи руки попадет водопьяновский Медальон – другой Скиталец. Твоя противоположность. Твоя изнанка… Твоя оборотная сторона медали… Твой Соперник и твоя судьба.

Модест умолк и уже больше не говорил и не шевелился, продолжая держаться за Паляева. И Паляев не стал отнимать свою руку.

Так они и сидели бок о бок в полной темноте, завернувшись в нее, словно в одеяло.

Звезды дрожали на иссиня-черном шелке небосклона, как крупные дождевые капли на ветровом стекле.

Паляев смотрел в лицо ночи. Ни единой мысли не было в его голове. Ни одно чувство не волновало его душу. Прежние сомнения и обиды, тягостная необходимость соответствовать чьим-то ожиданиям и собственные обманутые надежды, сожаление о прошлой, утраченной навсегда жизни и страх перед неизведанным будущим, боль отверженного и исторгнутого – все эти чувства растаяли, словно дурной сон, мучавший его долгие годы.

Открытый всем ветрам, он сидел на бескрайней ладони Мироздания, освободившись от железных оков повседневности. И не было у него ничего, кроме самого себя. И он принял это легко и спокойно.

Ночь минула быстро, едва успев вместиться между вдохом и выдохом.

Паляев почувствовал, как в спину ему задышал рассвет.

И оглянулся.

Солнце пока еще не взошло, но небо светлело. На востоке низко над горизонтом зажглись золотом перья одиночных облаков. Те, что плавали выше, над головой, еще спали, серо-голубые, темные и неподвижные. Но вот и они начали розоветь с одного бока, наливаясь светом и жизнью, словно предупреждая о бурлящем, сокрушающем движении, которое уже разворачивалось за краем земли.

Заря лежала на облаках, словно морская пена на гребнях волн. И в их ребристых, подсвеченных снизу контурах, как в зашифрованных строках сокровенного письма, душа, натянутая до предела тетивы, могла разглядеть далекие города, сверкающие зеркалами небоскребы, стремительный росчерк автомобильного колеса на скоростном шоссе, белоснежное перо легкого паруса в глубине темно-синего залива и миллионы, миллиарды человеческих рук.

Эти руки распахивали двери и окна, заваривали кофе, разворачивали газеты, обнимали еще сонных детей, застегивали запонки и открывали кейсы, звонили по телефону, причесывались, щелкали зажигалками и надевали очки.

Руки ложились на штурвал самолета, чертили формулы, раскрывающие смысл мироздания, нажимали на курок снайперской винтовки и принимали только что родившихся младенцев. Они заключали сделки века и мыли посуду, создавали шедевры искусства и разрушали то, чего не могло разрушить само Время. Они творили новый день, наполняя его любовью и ненавистью, отчаянием и надеждой.

Паляев встал и обнаружил, что тело Модеста исчезло. Он поднял свою шляпу, отряхнул ее от травинок, радужной цветочной пыльцы и, примерившись поудобнее, надел. Он услышал гудок приближающейся электрички и пошел на этот звук, широко шагая по мокрой от росы траве.

Земля разверзлась. Родилось круглое оранжевое солнце. Оно, гремя, выплеснуло вперед свои мощные лучи, сметая остатки ночи. А вслед за солнцем уже неслась в этот мир сочная, острая, кипящая жизнь, превращая «Где-то» и «Может быть» в «Здесь» и безоговорочное «Да».

Эпилог

Маргарита Сергеевна вытерла красные распаренные руки о фартук и тяжело опустилась на табуретку.

Очередной рабочий день подходил к концу. Поздние посетители покидали зал, стремясь на свежий вечерний воздух. Уборщица переворачивала освободившиеся стулья, готовясь мыть полы. В недрах подсобных помещений звякала ложками и вилками посудомойка.

– Маргарита Сергеевна, Вас к телефону, – послышался из бухгалтерии голос молоденькой сотрудницы.

Пожилая официантка нехотя встала и поплелась на ее зов.

– Вас беспокоят из диспансера, – послышался в трубке взволнованный голос, – это Валериан Маркович, лечащий врач Вашей дочери.

– Да-да! – встрепенулась женщина, – что случилось? Что-то с Верочкой?

– Это невероятно! – звонивший даже не пытался сдерживать обуревавшие его чувства, – Мне и самому долго не верилось, поэтому я не сразу решился…

– Да говорите же быстрей, что случилось?!

– Если в двух словах, то Вера с некоторого времени стремительно идет на поправку! А если точнее, то через неделю мы уже готовы ее выписать.

– Господи! – Маргарита Сергеевна побледнела и схватилась за край стола.

Юная бухгалтерша, забеспокоившись, вскочила и усадила женщину на стул:

– Вам водички принести?

– Нет, милая, не надо, – Маргарита Сергеевна постаралась справиться с нахлынувшим волнением, – но как такое возможно? Вы нашли какие-то новые препараты?

– Это действительно невероятно! – продолжал вещать, слегка картавя, Валериан Маркович, – в моей практике еще не было случаев, когда такое заболевание проходило само собой. И вдруг…

– Но, может быть…

– Ошибки исключены. Мы не хотели Вас обнадеживать понапрасну, но уже трижды собирался консилиум. Последнее и окончательное заключение – Ваша дочь абсолютно здорова. В следующий понедельник у нас выписной день. Перезвоните мне накануне. Я Вам точно сообщу, что нужно привезти с собой и какие бумаги придется оформлять. Я очень рад за Вас и за Вашу дочь!

Маргарита Сергеевна положила телефонную трубку и расплакалась, уткнувшись лицом в свои грубые, натруженные ладони.

Вера заболела несколько месяцев назад, внезапно и, казалось, беспричинно. Ушла вечером погулять с подружками, а к ночи не вернулась. Ее безрезультатно искали несколько дней, но потом она пришла сама, голодная, измученная, черная от какой-то неведомой, снедающей ее изнутри безграничной боли, с безумным, отрешенным лицом и засохшей кровью под ногтями.

Оказанная ей первая медицинская помощь и дальнейшие усилия самых лучших врачей так и не вернули Вере ни память, ни рассудок. На ней, что называется, поставили крест и врачи, и сама Маргарита Сергеевна, потерявшая в Верочкином лице свою единственную отраду души и опору в приближающейся старости.

Девушку не считали буйно помешанной и содержали на общих основаниях. Но через несколько недель она вдруг сбежала, проявив при этом вспышку крайней агрессивности и покалечив медсестер и охранника. Найти ее оказалось несложно: вскоре главному врачу диспансера позвонил участковый инспектор из маленького безвестного поселка в пригороде Нурбакана, откуда Вера была родом. Безумная слонялась по деревне, распугивая малых детей и их мамаш, несла полную чушь, забрела на дачу, принадлежащую одной профессорской семье, и учинила своим поведением среди собравшихся панику и смятение.

Веру вернули в больницу и поместили в изолятор под строгий и неусыпный круглосуточный надзор.

И вдруг в одно прекрасное утро она проснулась совершенно здоровой, абсолютно не помня, как и почему попала в столь мрачное лечебное учреждение. Самые известные медицинские светила изводили девушку многочисленными и длительными проверками, анализами и тестами, пока не вынуждены были смиренно признать, что имеют дело с фактом излечения столь же внезапным и беспричинным, как и само возникшее заболевание.

В назначенный день и час Маргарита Сергеевна, сияя от счастья, появилась в приемном покое психоневрологического диспансера №15 с вещами и необходимыми для выписки документами.

Вера очень сильно похудела, осунулась, но держалась бодро. Отвыкшая от родной дочери, Маргарита Сергеевна робко обняла ее за острые плечики и снова прослезилась. Вера тоже не спешила проявлять теплые дочерние чувства, что было, по объяснению лечащего врача, вполне естественным. «Теперь вам заново придется привыкать друг к другу», – напутствовал на прощание Валериан Маркович воссоединившихся родственников.

Гораздо более тепло распрощалась Вера с медицинским персоналом, поцеловала старейшую нянечку и помахала рукой тем, кто провожал ее бессмысленно-туповатыми взглядами, вцепившись руками в чугунные завитушки больничной ограды.

На обратном пути радостно возбужденная Маргарита Сергеевна болтала без умолку, рассказывая обо всем, что произошло за это время в родном поселке, да и в стране. Что сменился Президент, что открыли на соседней улице новый магазин, стыдно сказать, интимных товаров, а одноклассник Веркин – Пашка – спился окончательно. И что на сибирском аэродроме при посадке недавно опять разбился самолет, и что растут непомерно цены на уголь и корм для скотины.

Но Вера вдруг неожиданно замкнулась, похолодела и отстранилась от матери. Дома она молча и спокойно ушла в свою комнату и заперла за собой дверь. Маргарита Сергеевна не сразу придала значение подобным переменам, погрузившись в счастливые хлопоты и приготовление праздничного ужина.

Вечером они вместе сели за стол, и лишь тогда Маргарита Сергеевна обеспокоилась излишней холодностью и каким-то нечеловеческим ледяным спокойствием, с которым Вера размеренно и не спеша поглощала еду, глядя прямо перед собой и словно не ощущая ее вкуса.

– Что это у тебя? Откуда? – удивилась мать, заметив на шее у дочери дорогой и массивный медальон, – у нас отродясь не бывало таких диковинок! Кто-то из врачей подарил, что ли?

Маргарита Сергеевна потянулась было, чтобы потрогать медальон и разглядеть его поближе, но Вера внезапно схватила ее за руку и сдавила с неожиданной силой, словно клещами. Потом взглянула в глаза оторопевшей женщине и спокойно так, будто благодарила за ужин, произнесла:

– Оторву руку, если хоть раз еще прикоснешься к Талисману.

Маргарита Сергеевна побелела, как полотно, и в миг потеряла дар речи.

Вера встала из-за стола и прошлась по комнате, разглядывая окружающие вещи, будто видела их впервые. С интересом всмотрелась в свое отражение в зеркале, потрогала себя за плечи, за грудь, подняла и разметала волосы, а потом заговорила, словно размышляла вслух:

– Надо признаться, мне досталось неплохое тело. Правда, исхудало оно несколько. Но с этим мы справимся. К этому мы привыкнем. Вот голосом научиться управлять будет посложнее.

И действительно, Верин голос вдруг зашатался и завибрировал. Она сбилась с высокого тембра на низкий, потом обратно, на более высокий, как если бы в ней сидели, спорили и перебивали друг друга сразу несколько человек. При этом лицо ее поплыло и исказилось, меняя свои черты до неузнаваемости самым жутким и невероятным образом.

Пытаясь справиться с этим, Вера лишь брезгливо поморщилась.

Маргарита Сергеевна, наблюдавшая за подобными трансформациями, оказалась на грани обморока и схватилась за сердце. Заметив это, Вера ехидно протянула:

– Сюрпри-и-из!

А потом вдруг вскрикнула, воздела руки к потолку и глубоким мужским голосом понесла уж совсем полную тарабарщину на каком-то языке, в котором не было почти гласных звуков. Во дворе тоскливо завыла псина, и ее вой подхватил еще десяток собачьих глоток в округе.

Это вернуло Веру к действительности. Руки ее резко упали. Девушка склонила голову. По телу ее волнами прошла мелкая дрожь, и стало слышно, как выбивает она зубами костяную дробь. Затем, овладев собой, Вера уже своим обычным голосом произнесла:

– Ничего, со временем мы научимся говорить так, что от силы наших слов у обычных людей будут останавливаться сердца.

Маргарита Сергеевна медленно сползла на пол, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Глаза ее опустели и закатились.

Вера оглянулась на шум и бросилась к женщине:

– Э-э-э! Я вовсе не это имела в виду! Не сейчас, не так быстро! – она коснулась указательным пальцем покрытого холодной испариной лба бедной женщины и что-то пробормотала.

Маргарита Сергеевна вздрогнула и открыла глаза, в которых стоял неземной ужас.

– Отпусти, Христа ради… – просипела она, – мне страшно. Отпусти хотя бы Туда…

– Не-а, – сказала Вера капризным голосом пятилетней девочки, – Я играть хочу. В прятки. Давай играть в прятки.

– Ты – не Вера, – произнесла еле слышно Маргарита Сергеевна.

– Это точно, – и девушка заговорщически подмигнула, – кстати, о Вере.

Она встала, подошла к старому, потемневшему трюмо и задумалась, пытаясь что-то вспомнить. Пошарила руками за зеркалом и достала оттуда пожелтевшую маленькую фотографию.

– Лещинский, Лещинский… Вот, оказывается, где ты был все это время, – она, нахмурившись, вглядывалась в снимок, – Верке просто повезло, что следствие вели такие тупицы – не догадались сделать в доме тщательным обыск. Да и кровь из-под ее ногтей почему-то никого не заинтересовала.

Лицо девушки вдруг немного смягчилось, голос дрогнул. Она коснулась рукой лица, изображенного на снимке. Ноги ее подкосились, и она опустилась на колени.

До Маргариты Сергеевны, забившейся в темный угол, донеслись приглушенные рыдания.

– Мой Великий и Ужасный!.. Мой любимый навечно!.. – застонала девушка, сгибаясь в три погибели и прижимая фотографию к груди, – мой единственный!.. Сколь огромным должно было быть сердце, чтобы в нем вместилась Такая Любовь! А если это – сердце совсем маленькой деревенской девочки? Ведь увидела она тебя впервые всего лишь на седьмое в своей жизни лето!

Вера замолчала на какое-то время. Стало слышно, как мерно тикают большие, старые настенные часы, да мышь скребется под полом.

В комнате было уже совсем темно, хоть глаз выколи.

Вера поднялась на ноги. Ее черный сгорбленный силуэт зловеще выделялся на фоне темного окна, в котором висела бело-голубая круглая луна.

Снова жалобно завыла дворовая собака. Вера медленно подняла руку, указывая в сторону окна, и через несколько секунд бедное животное, взвизгнув, будто ему свернули шею, захрипело и затихло.

Тогда Вера продолжила уже другим, спокойным, даже каким-то механическим голосом, словно читала телефонную книгу:

– Они встретились на реке, куда пришла маленькая Вера вместе с соседскими девчатами постарше. Ей надели на голову панамку, вручили ведерко с совочком и отправили ковыряться в мокром речном песке. Потом на пляже появились мальчишки с футбольным мячом. Девчата оживились – ведь среди них был новенький, что приехал на днях из города на каникулы. Но ребята были поглощены игрой, и не было им ни до кого дела. И маленькая девочка по имени Вера тоже не обращала ни на кого внимания, сосредоточенно копая песок детским совочком. Весь ее мир, что помещался в пространстве, окруженном речной протокой, желтыми полями и березовой рощей на краю села, был простым, понятным и обжитым: стакан теплого молока на ночь, мамины руки, заплетающие впервые отросшие косички, тонкая белая занавеска, по которой прыгают солнечные зайчики и запах спелых яблок. Потом… Что же произошло потом?.. Мяч. Это был мяч. Он сорвался с чьей-то ноги и откатился в сторону, туда, где сидела Вера. И она… Она взяла мяч в руки, не зная совершенно, что с ним делать, подняла глаза и увидела Его. Он стоял перед ней и протягивал руку. И что-то говорил.

Вера сжала пальцами виски, напряглась.

– Он сказал… Да, Он сказал: «Привет, Принцесса. Можно, я заберу свой мяч?». И Верочка протянула ему мяч. И руки их соприкоснулись.

Тут Вера вскинулась, пронзенная насквозь, как стрелой, открывшимся ей воспоминанием, и заметалась по комнате. Она то кусала тыльную сторону ладони, то била себя в лоб сжатым кулачком, то пыталась рвать на висках волосы, словно телесной болью старалась изгнать из себя нечто более страшное, сидевшее в ней уже много лет. Голос ее стал другим – убийственно-мрачным и тяжелым.

– Единственное, чего страстно возжелала Верочка в тот момент – это приникнуть губами к его пыльным, сбитым до крови ступням и умыть их собственными слезами. Мир вдруг распахнулся и стал бездонным. И Верочка стала падать в пропасть. Сказки Тысячи и Одной ночи, Братья-Лебеди, Ковер-Самолет, Волшебная Лампа, Аленький цветочек! Радуга, спустившаяся на землю! Вот кем стал отныне для Верочки этот загорелый сорванец, что поселился на профессорской даче. Страшно, когда сказки вдруг оживают. И непонятно, что с этим делать. И некуда от этого бежать…

Вера, рыча, кинулась к Маргарите Сергеевне и затрясла ее за плечи:

– Что же Вы, мамаша, дитя свое проглядели, а?! Кровиночку свою родную! Плоть от плоти своей! Кровь от крови! Не замечали ничего! Ничего не понимали! Не пожалели! Не дали выплакаться! Не обняли! Не защитили!..

Маргарита Сергеевна закрылась руками и не сопротивлялась.

Вера оттолкнула ее в сторону, вернулась к столу и села, судорожно и часто дыша. Потом заговорила снова:

– Он взрослел. Приезжал все реже. А потом и вовсе исчез, забрав с собой и Ковер-Самолет, и Волшебную Лампу. Увез все сказки, чтобы подарить их другим. Великий и Ужасный Гудвин, Вадим Лещинский. Был Аленький Цветочек – стал Каменный Цветок.

– Хочешь знать, что тогда случилось на самом деле? Он тогда появился здесь внезапно, спустя много лет, какой-то странный: до неузнаваемости высохший, надломленный и опустошенный. И Верка, эта маленькая шлюшка, легла под него, как только он поманил ее пальцем. А потом он посмеялся над ней. Она ползала у его ног, корчась от боли и царапая свое лицо, а он, смеясь, говорил ей о том, что она – забавная, что ему с ней – чудо как хорошо. Но вся ее прелесть – лишь в наивности сельской да примитивной чистоте. И что забила она себе голову всякими чудачествами, которые принимает за настоящую Любовь и настоящее Страдание. И что не дано ей постичь, какими они бывают на самом деле. И не дано ей разрушить разъедающую его Пустоту. Никому не дано.

– Зачем?! Зачем он это делал?! – Вера внезапно сорвалась на звериный крик и с яростью швырнула в зеркало подвернувшийся под руку кувшин.

Зеркало с грохотом осыпалось вниз мелкими лунными осколками. Один из них – самый длинный и острый – Вера взяла в руки и сжала так крепко, что между пальцами засочилась кровь – темная, почти коричневая. Вера глядела на тяжелые капли, будто пытаясь что-то вспомнить, и надсадно, сипло дышала.

– Так что он сам напросился на вилы, – продолжила она, немного успокоившись, – они лежали здесь же, рядом, в стогу сена. Вера выбросила их потом в пруд. Все это было так примитивно – Великий и Ужасный Гудвин скончался в результате банальной и пошлой деревенской поножовщины, как какой-нибудь подвыпивший тракторист. Не удивительно, что истинные обстоятельства его гибели никогда не будут преданы огласке.

Вера разжала пальцы, и осколок, глухо стукнув о доски, упал на пол. Воцарилась звенящая тишина.

Наступила пауза. Мир оцепенел. Вселенная затаила дыхание. Планеты прервали свой бег. Время остановилось, и солнечные протуберанцы замерли в Минуте Молчания. И длилось это целую Вечность.

Затем Вера шагнула вперед, и луна высветила восковые черты ее бесстрастного и холодного лица.

– Вот и все, – сказала Вера, нарушая паузу, – теперь мне надо отдохнуть. Впереди много дел. Я должна собраться с мыслями.

И она с силой потерла пальцами переносицу, словно только что сняла тяжелые и неудобные очки.

КОНЕЦ