Читать книгу "Молчание Соловья"

Звон разбитой посуды вывел Эмму Иннокентьевну из ступора, и она обрела дар речи.

– Этот Ваш голос, – произнесла она еле слышно, – я уже слышала его когда-то… Точно слышала.

* * *

Всю ночь над поселком бушевала сильнейшая гроза.

Спал Иван Тимофеевич очень плохо. Ему было то душно, то холодно. В беспокойные видения врывались вспышки молний и раскаты грома. Освещенный бело-голубыми всполохами, появился Лещинский в легком летнем костюме и шляпе. Он сел в кресло напротив Паляева и сказал недовольным тоном: «Слой воздуха над Землей тонок, как бумага, но все равно… он мешает летать. Ваши руки уже не болят?». Затем он встал и начал тянуть с Паляева одеяло: «Засиделись Вы что-то Иван Тимофеевич, пойдемте, прогуляемся», а после растаял в воздухе.

Потом в уголках дремлющего паляевского сознания поселилась какая-то суета и движение. По дому ходили, хлопали дверями, кто-то заплакал или закричал, но Иван Тимофеевич, как ни старался, не мог сбросить с себя чугунные оковы сна, переплетающегося с явью.

Наконец, эпицентр непогоды, погуляв вокруг дома, понесся дальше. Молнии сверкали слабее и реже, а промежутки между вспышками и затихающими раскатами грома становились все длиннее. Стало свежо и даже прохладно. И Паляев, натянув на голову одеяло, провалился в глубокий, без видений сон.

Он очнулся внезапно, словно от толчка, когда утреннее солнце позолотило оконную раму. Над подоконником среди традесканций и бегоний, мирно гудя, летал изумрудный мушиный самолетик. Когда он сталкивался с аэродромными листьями, просеивалась тонкая, медленная пыль. В углу под потолком на невидимой паутине в полном недоумении завис паучок. Во всем доме, подобно удивленному паучку, висела странная тишина.

Иван Тимофеевич наскоро умылся и спустился вниз.

Здесь он встретил домработницу и поздоровался, но та лишь кивнула ему в ответ, пряча заплаканные глаза.

– Эмма Иннокентьевна уже встала? – поинтересовался Паляев, но женщина быстро накрыла к завтраку, и так же, не проронив ни слова, ушла на кухню.

Паляев в недоумении уставился на стол, где стоял всего один прибор.

– Увы, но Вам придется завтракать в одиночестве, – раздался за его спиной уже знакомый голос.

Паляев вздрогнул и резко оглянулся.

Прислонившись к дверному откосу, в ореоле утреннего солнечного света, как ни в чем ни бывало, стоял Водопьянов. В одной руке у него была сигара, а в другой – чашка горячего, дымящегося кофе.

Он словно бы и не уезжал отсюда, а только что спустился вниз после отлично проведенной ночи, выспавшийся, свежий и в приподнятом настроении.

«Вот оно! Началось! – подумал Паляев, – он знает, кто я!».

– Да, знаю, – спокойно подтвердил Водопьянов, – однако же, не смущайтесь.

Он радушным жестом пригласил Паляева сесть за стол, уселся сам и продолжил:

– Под утро из города поступил срочный звонок. С супругом Эммы Иннокентьевны случилось несчастье. Видимо, инсульт. Как это печально! Ей пришлось срочно уехать вместе с Геннадием. Так что мне придется самому лично проводить Вас в Нурбакан.

Паляев, набычившись, ковырнул вилкой омлет, осыпанный мелко нарезанным укропом:

– Благодарю, я уж как-нибудь на попутке.

– Отчего же на попутке? У меня прекрасная, комфортабельная машина. Вы не будете разочарованы.

«Модест, где же ты, чертов старикашка! – шептал про себя в отчаянии Иван Тимофеевич, – подскажи, дай хоть какой-нибудь знак! Что мне делать? Что же мне делать?! Он ведь растопчет меня, как муху!».

– Вы неважно выглядите, – сочувственно заметил Водопьянов, и от его интонаций могильный холод прошелся у Ивана Тимофеевича между лопаток, – события последних недель Вас сильно утомили. Я бы настоятельно рекомендовал Вам отдохнуть. Честно говоря, не предполагал, что Вы заберетесь так далеко – во всех смыслах. Недооценил я ни Модеста, ни Вас, как его Преемника. И сейчас – самое время исправить эту ошибку.

Водопьянов поднялся, подошел к Паляеву и положил руку ему на плечо.

Ивану Тимофеевичу почудилось, что на него легла гранитная плита. Все стало бессмысленным и ничтожным. Дневной свет померк. Ему расхотелось жить.

– Я буду милосерден, – продолжал участливо Водопьянов, слегка наклонившись и выдыхая в лицо Паляева сигарный дым, – Вы не станете мучительно истекать кровью, как завещал Модест. Вы все забудете, а потом просто – бац! – лопнете, как воздушный шарик. Все пройдет быстро и безболезненно. Вы даже не успеете ничего почувствовать, заверяю Вас.

Водопьянов полез в карман брюк, достал оттуда маленькую черную коробочку с красными мигающими цифрами и поставил на стол.

– Это Вам от меня на память. Отсчитывает последние часы. Их у Вас осталось всего двести. Самое интересное, что Вы даже и не поймете, что происходит, когда на таймере цифра «1» сменится цифрой «0».

Водопьянов снова затянулся сигарой и похлопал Паляева по плечу:

– Люблю дешевые театральные эффекты.

Глава 14

На синем квадрате ринга под свист и крики болельщиков два боксера то нещадно молотили друг друга, пританцовывая, словно бойцовские петухи, то стояли, нежно обнявшись, почти целуясь. Посыпались медные удары гонга, и соперники нехотя отлепились друг от друга.

– Нет, да ты только посмотри! Разве это бокс? Ксеня, разве это бокс? Мой Пашенька, царствие ему небесное, и то покруче этих чемпионов был! – Агриппина в сердцах стукнула ладонью по столу, потом поднялась со стула и выключила телевизор, – зачем вы вообще на кухне этот «ящик» поставили? Не место ему здесь – расстройство одно. Давай лучше чай попьем.

Агриппина вышла из кухни в прихожую, где Ксеня, сидя на пуфике, разговаривала по телефону. Девочка сделала строгие глаза и махнула рукой: «Не сейчас!».

Агриппина вздохнула и пошла обратно, бормоча: «Ой, неправильно вы живете! Ой, неправильно…».

– Авдеев, – продолжила Ксеня рассерженным шепотом, прижимая телефонную трубку к уху, – прекрати меня преследовать. Я спать хочу. Да не болят у меня уже швы! Сколько времени прошло, ты считал? Нет, тяжелого не поднимала, острого не ела, в горячей ванне не купалась. Ты что, медицинских книжек начитался? Ах, у тебя самого аппендицит раньше вырезали? Надо же, не знала. Ну ладно, хорошо-хорошо. Приходи завтра, будем заниматься. Да подтяну я геометрию, подтяну. Иди спать, горе луковое. Пока.

Ксеня положила трубку, посидела еще немного на коридорном пуфике, разглядывая себя в зеркале.

– Ксенечка, может, все-таки спать пойдешь? – донесся с кухни голос Агриппины, – мама поздно приедет.

– Нет! – откликнулась девочка, – я буду ждать. Вдруг мама все-таки разузнала про дедушку хоть что-нибудь…

Первое время после того, как Иван Тимофеевич не вернулся из своей поездки, никто не хотел верить, что с ним случилась беда. Надеялись, что задержался в городе, решая накопившиеся проблемы с жильем, приводя в порядок могилку Надежды Петровны, хлопоча за памятник. Не отвечал на звонки – так, скорее всего, домашний телефон за неуплату отключили.

Но когда прошла вторая неделя отсутствия Паляева, Светлана, измаявшись в неизвестности, позвонила в Нурбакан своей бывшей однокласснице, с которой изредка поддерживала связь, и попросила ее срочно наведаться в родительскую квартиру.

Через день та сообщила плохие новости: квартира Паляевых заперта, и пустует она, по словам соседей, с того момента, как Иван Тимофеевич перебрался в Топольки. Более его здесь так никто и не видел.

Тут уже забеспокоились всерьез. На помощь милиции сильно и не рассчитывали, но заявление все же подали. А спустя еще пару недель Светлана не выдержала, взяла на работе отгул и решила сама съездить в Нурбакан, оставив Ксеню на попечение соседки.

Через несколько дней, показавшихся вечностью, почтальон принес в квартиру Смоковниковых короткую телеграмму «Сегодня выезжаю поездом буду вечером мама».

По тексту стало ясно, что возвращается она одна.

Ксеня собралась было встать, но тут телефон внезапно зазвонил снова, и она упала обратно на пуфик, поморщившись – потянуло шов:

– Алло! Мама? Мамочка! Ну, где же ты пропадаешь? Когда тебя ждать?

Из кухни прибежала Агриппина с немым вопросом в глазах.

Ксеня слушала голос матери, кивала, улыбалась, шмыгала носом от навернувшихся на глаза слез:

– Да, конечно, ждем! Все в порядке! Агриппина тоже здесь, ждет! Давай, поскорее!

– Она с вокзала звонила! – кинулась девочка на радостях в теплые соседкины объятия, – сейчас такси возьмет и минут через десять будет дома.

Агриппина гладила Ксеню по голове и приговаривала:

– Ну вот, все и уладилось.

Девочка немного отстранилась:

– Нет, не все. Ведь дедушку она так и не нашла.

– Ну, может быть, она что-нибудь о нем узнала?

Ксеня с сомнением покачала головой:

– Милиция за целый месяц ничего не узнала…

– Так то – милиция! Я вот им пыталась рассказать, почему вдруг Ваня с места сорвался так неожиданно, а они только посмеялись надо мной. Сказали, что я детективов начиталась. А я вовсе и не читаю этих детективов, и даже по телевизору не смотрю.

– Ну, согласись, это ведь и вправду странно: дедушка поехал на похороны Лещинского.

Соседка пожала плечами.

– Агриппина, ты хоть знаешь, кто такой Лещинский? – Ксеня всплеснула руками.

– Ванечка мне что-то говорил, да я уж и забыла. А ты знаешь?

– Ну, вообще-то – только со слов Авдеева, – честно призналась девочка, – он бредит этой великой личностью, изучил его биографию вдоль и поперек и хочет стать таким же знаменитым и успешным, как этот олигарх.

– А он не изменил своих планов после того, как этот ваш олигарх внезапно скончался во цвете лет? Пошли на кухню. Надо чай заварить, бутербродики сделать. Мамка, поди, измучилась с дороги, да и проголодалась.

Едва успели накрыть стол, как в прихожей раздались трели звонка, и Ксеня бросилась открывать дверь.

Они долго обнимались, плакали, тут же смеялись над своими слезами. Потом также вместе, не отпуская рук друг друга, направились на кухню и уселись за стол.

Ксения и радовалась возвращению матери, и печалилась, понимая, что поездка ее не принесла результатов. А Агриппина просто радовалась за всех в силу своей широкой и простой души, подкладывала Светлане добавку и приговаривала: «Господи, отощала-то как!».

Поздний ужин завершился уже за полночь. Договорились о том, что все подробности своей поездки Светлана расскажет на следующий день.

Соседка отправилась восвояси, пообещав заглянуть завтра, ближе к обеду. Ксеня, покапризничав, все же уступила уговорам матери и ушла спать, заверив, что она «все равно глаз не сомкнет до самого утра».

Светлана приняла прохладный душ, стараясь разогнать наступающую сытую дрему. Ей предстояло одно важное дело, которое нельзя было откладывать до утра.

Она вернулась на кухню, держа в руках большой газетный сверток. Заварила себе кофе, вспомнив при этом, как колдовал отец над каждой чашечкой, и улыбнулась сама себе. Как хорошо быть дома!

Родительская квартира в Нурбакане уже давно стала для нее чужой. Дни, проведенные там, в пустующих комнатах, где уже давно хозяйничало одинокое эхо и нежилой запах въевшейся в окружающие предметы пыли, стали для женщины серьезным испытанием.

Днем Светлана часами бродила по городу, вглядываясь в лица прохожих, словно надеясь на какое-то чудо, а вечерами, закутавшись в плед, разглядывала старые фотографии, альбомы, письма, ожидая стука в дверь и вздрагивая каждый раз, когда слышала на лестничной площадке шаги.

Новые расспросы соседей по дому и бывших сослуживцев отца не дали никаких результатов. Поняв, что дальше здесь находиться нет смысла, Светлана засобиралась домой. Она зашла в жилконтору, оплатила накопившиеся коммунальные долги и заверила казенную даму в коричневом кримпленовом платье, что хозяин квартиры скоро вернется из санатория, где находится на длительном лечении.

Перед отъездом она провела большую уборку, выбросила остатки засохшего хлеба и бутылку прогорклого постного масла, вымыла окна, постирала шторы и заглянула в кладовку перебрать старые вещи. Светлана и сама не понимала, что хотела здесь найти, среди перевязанных бечевкой стопок старых журналов, разнокалиберных пустых стеклянных банок, старой обуви, бережно очищенной и разложенной по коробкам – «про черный день» – и небольших ящичков с гвоздями, молотками, пассатижами и прочими инструментами.

Поэтому она была крайне удивлена, обнаружив на самой верхней полке большой запечатанный конверт, пожелтевший и пыльный, на котором материнским каллиграфическим почерком было написано «Для Светочки». Очевидно, что здесь ему было не место, разве что только…

Разве что только Надежда Петровна специально прятала его здесь от посторонних глаз, в том числе и от мужа.

Светлана вернулась в гостиную, вскрыла пухлый конверт, и на темную полировку стола выскользнули старые фотографии, какие-то грамоты, архивные документы. Среди пестрого их вороха выделялся обычный тетрадный листок, исписанный знакомым почерком.

«Дорогая моя доченька, ты прочтешь это письмо, скорее всего, когда я уже уйду из этой жизни. Хотя я полностью доверяю твоему отцу…».

Дальше читать Светлана не стала. Уложив конверт вместе с его содержимым на дно дорожной сумки, она окинула прощальным взглядом тоскливые стены и отправилась обратно домой, в Топольки.

Теперь этот конверт снова лежал перед нею, и Светлана не имела никакого представления о том, что же такого хотела сообщить ей мать в своем прощальном письме, и что не полагалось знать ее отцу. И при чем здесь старые фотографии и дипломы?

«Дорогая моя доченька, – прочла Светлана уже знакомые ей первые строки, – ты прочтешь это письмо, скорее всего, когда я уже уйду из этой жизни. Хотя я полностью доверяю твоему отцу, сердце мне подсказывает, что просить Ванечку передать тебе этот конверт после моей смерти даже в запечатанном виде лучше не стоит. А если он все же останется затерянным и похороненным на самой дальней полке, значит, так тому и быть. Опять же, чувствую, что когда придет время и нужда, то судьба сама вручит его тебе в руки.

Я оставляю Ванечку в этой жизни одного с тяжелым сердцем. И не того страшусь, как он будет жить без меня, а того, что это может осложнить вашу жизнь.

Мы с Ваней казались всем счастливой парой. Никто даже не представлял, какой крест мне приходится нести.

Я знала твоего отца еще со школы, с восьмого класса. Его семья переехала в Нурбакан из какой-то провинции. Я, как и многие девочки в классе, сразу влюбилась в новичка – такое часто случается в школе. Тем более, что был он немного болезненный, худенький, замкнутый, и какой-то перепуганный. А девочки любят по-матерински опекать таких ребят.

Мы стали дружить, ходить друг к другу в гости. У Ванечки были добродушные, гостеприимные родители и старший брат Феликс, который на тот момент уже учился на первом курсе Нурбаканского университета. Да-да, не удивляйся – у тебя есть родной дядя. Но он исчез из нашей жизни еще до твоего рождения, и Ваня не любил, когда я заводила о нем речь.

Как-то раз – Ванечка уже служил в армии – его мама пригласила меня в гости, и у нас состоялся непростой разговор один на один. Дело у нас шло к свадьбе, и она посчитала, что я должна узнать о ее сыне одну вещь, поскольку это может повлиять на нашу совместную будущую жизнь.

Она рассказала мне, что Ванечка не всегда был таким, как сейчас. С раннего детства у него проявился редкий поэтический дар и декламаторский талант. Уж не знаю, насколько беспристрастна была твоя бабушка, но по ее словам своими выступлениями маленький Ваня производил неизгладимое впечатление на людей самых разных возрастов и профессий, а людей особо эмоциональных, творческих доводил до состояния душевного потрясения. За это ему и прозвище дали – Соловей.

О Ванечкином даре ходило много слухов, и трудно было разобрать, что из них – правда, а что – выдумки. Вот, к примеру, рассказывали, будто один чиновник, побывавший на его выступлениях, пришел потом в отдел по борьбе с экономическими преступлениями и сам признался в совершенных им больших хищениях. По тем временам это было все равно, что на амбразуру лечь – ведь за хищения государственной собственности в крупных размерах могли и расстрелять!

Зато точно и документально подтверждены успехи твоего отца на творческих конкурсах самого высокого уровня. Он получил много дипломов, грамот и медалей. На него даже обратил внимание какой-то столичный поэт. Ванечку приглашали в Москву, выступать в Доме писателей.

Но только длилось это недолго – он внезапно и тяжело заболел какой-то непонятной инфекцией, лежал в бреду несколько дней, долго выздоравливал. А после потерял не только свой талант, но даже и вспомнить не мог, что чем-то выделялся среди сверстников. Сначала ему пытались помочь. Из Москвы прислали специалиста, какого-то гипнотизера. Только от гипнотических сеансов Ванечке становилось еще хуже, и на его прошлом поставили крест. Его награды и фотографии собрали в одном месте и хранили втайне.

Вскоре Ванечкина семья переехала в Нурбакан, где его никто не знал, и где легче всего было затеряться. Спустя несколько лет никто из прежних почитателей его таланта уже и вспомнить не мог, кто такой – этот Ваня Паляев.

«Наверное, это нехорошо, но я рада, что все так закончилось, – сказала моя будущая свекровь на прощанье, – мне было очень тяжело с Ванечкой до того, как он заболел. Слишком это было для меня непонятно и необычно. И я надеюсь, что это уже никогда не вернется».

Всем на удивление, армейская служба пошла Ванечке на пользу. Он вернулся на гражданку в отличном душевном расположении, окрепший, жизнерадостный, весь какой-то светлый, понятный и простой. Вскоре мы поженились.

Все поначалу шло хорошо. Но через некоторое время после твоего рождения, ставшего для Ванечки хоть и положительным, но крайне сильным переживанием, с ним начали происходить странные вещи – приступы, о которых он на следующий день ничего не помнил.

Однажды ночью, проснувшись, я не нашла его рядом с собой и пошла на кухню, где горел свет. Твой отец сидел за столом и писал. Он явно нервничал. Вокруг на полу лежали листы испорченной бумаги. Я подняла один. На нем были трудноразличимые каракули, не имеющие ничего общего с буквами. Я окликнула его, но он не обернулся. Еще несколько скомканных листов полетело на пол. Он обхватил голову руками и заплакал от бессилия и обиды.

А потом пришла тоска. Его тоска. Щемящая, заразительная. По ночам он просыпался и стоял перед окном, глядя в темноту и не откликаясь на мой голос. И в его позе было что-то такое, из-за чего я сама себе казалась такой незначительной, такой мелкой… что мне порой не хотелось жить.

Я поняла, что прошлое не покинуло его. Память застряла в нем, подобно занозе, где-то очень глубоко.

Однажды это стало особенно невыносимым. Он, как всегда стоял у окна, а я потребовала, чтобы он обернулся и посмотрел на меня. Я даже крикнула на него – в первый и последний раз. Он оглянулся, и мы встретились глазами, о чем я потом жалела всю оставшуюся жизнь.

А на следующий день, он, как всегда, забыв напрочь о том, что происходило ночью, побрился, позавтракал, поцеловал меня и ушел на работу.

Как ни ужасно все это было, я не бросила твоего отца. Со временем, его приступы ушли, но страх мой перед их возвращением так и остался.

Перед своей кончиной твоя бабушка передала мне на хранение все его документы и фотографии. Я тоже не решилась их выбросить, стала хранить.

Теперь я передаю тебе этот конверт в надежде, что все, о чем ты узнаешь, в нужный момент не станет для тебя тяжким, невыносимым грузом, а наоборот, поможет тебе и твоему отцу пережить предстоящий кризис – он еще впереди, я уверена.

Завтра меня кладут в больницу. Врачи говорят, что я выкарабкаюсь. Но пути Господни неисповедимы.

Будьте счастливы, мои любимые. И не горюйте сильно, если что».

В полном потрясении, будучи еще не в силах осмыслить все, что она только что узнала, Светлана отложила в сторону письмо матери и взяла в руки первую попавшуюся фотографию. На ней двое подростков – мальчик и девочка – сидели верхом на большой коряге, выброшенной речным течением на берег, – будто на лошади. Ветер развивал их волосы, выгоревшие под летним солнцем. Детские смеющиеся лица были распахнуты миру. К загоревшим плечам и коленкам прилип речной песок.

Светлана посмотрела на оборотную сторону фотографии. Там было написано простым карандашом: «Соловей и Эмми. Белые Камни, лето 19… года».

Сердце ее сильно забилось. Она подошла к окну и распахнула обе створки, судорожно вдыхая ночной теплый воздух, напоенный июльскими ароматами.

Ей стало тревожно и маетно. Она чувствовала, что должна что-то делать. Что угодно, но только не сидеть на месте!

Светлана сложила содержимое конверта обратно и вышла из кухни. Переоделась в спортивный костюм и кроссовки, подумав немного, оставила в прихожей включенным свет и вышла на улицу.

Она долго шла по ночному городу. Углублялась в темные переулки и вновь выходила на ярко освещенные улицы с ночными магазинами, кафе и редкими поздними парочками. Брела мимо старых, одноэтажных домов, где сквозь ставни едва пробивался поздний керосиновый свет, мимо новых монолитных высоток, обсаженных молодыми тонкими саженцами, спускалась к недавно выстроенной набережной, где в черной речной воде плавали белые пятна фонарей, и возвращалась к площади перед старинным зданием железнодорожного вокзала, над которым ночной птицей парил монотонный голос невидимого диспетчера.

Светлана шла с такой невероятной легкостью, будто сняла с ног железные оковы, о существовании которых ранее даже и подозревала, еще не понимая, что этими оковами был впитанный с молоком матери, загнанный в глубину детской памяти безотчетный страх перед темными тайнами отцовского прошлого.

Уже спала давным-давно безмятежным сном в своей кровати, под кустами герани добродушная и хозяйственная Агриппина. Свернулась калачиком, посапывая под синим с желтыми звездами покрывалом, Ксеня. Застыла на своем одиноком ложе в строгой директорской позе ее классный руководитель Нелли Аркадьевна. Дремал, уронив голову на руки, сидя за письменным столом в свете настольной лампы, уставший от учебников, Авдеев.

Спали жители маленького южного городка Топольки, осененного кронами раскидистых тополей и платанов, напоенного терпким запахом распустившегося в темноте мирабилиса, – городка, куда больше не вернется Иван Тимофеевич Паляев.

«Он не вернется. Не вернется…» – шептала Светлана, вытирая рукавом непрерывно бегущие по щекам слезы и чувствуя, как вместе с этими слезами приходит в душу неожиданный, беспричинный и никогда не испытываемый прежде покой.