Читать книгу "Молчание Соловья"

Глава 13

– Осторожно! Осторожно!

Крепкий молодой человек в официальном костюме подхватил Эмму Иннокентьевну на руки и понес по ступенькам в дом. За ним спешно проследовали еще несколько человек. В руках одного из них Паляев заметил дорожную аптечку.

Иван Тимофеевич отошел в сторонку и без сил опустился прямо на траву, приминая желтые головки одуванчиков и распугивая кузнечиков.

Рядом с ним присел водитель и протянул руку:

– Геннадий. А ты – силен. Не ожидал.

– Иван Тимофеевич, – представился в свою очередь Паляев, отвечая на рукопожатие, – вот и познакомились.

Они немного помолчали, приходя в себя.

– Надо же, – задумчиво произнес Иван Тимофеевич, оглядываясь по сторонам, – с виду, тихая, сонная деревушка. Сельская идиллия. Глухомань. И вдруг – такие страсти.

Геннадий хмыкнул:

– Обманчивое впечатление. Я-то знаю. Я – местный. О нашей деревне давно слухи в других поселках ходят, что мы – словно порченные. Поэтому чужаки к нам и не суются почти. Тут случается иногда такое! Бабы наши из-за мужиков порой бьются смертным боем. Могут избу втихую подпалить сопернице своей. А могут и в открытую – друг на друга с вилами.

– Да неужто?

– Точно. Говорят даже, что потому так нашу деревню и назвали – Вилы. Бывало, что и травили, резали своих мужиков, если ловили с другой бабой. Или от ревности и бессилия могли умом тронуться. Вот как эта наша Верка. Слыхал я, будто у нее драма какая-то личная вышла. Прямо как в кино. Вот она около месяца тому назад и загремела в психушку. Уже сбегала один раз. И все – сюда, сюда. Как магнитом ее тянет.

– А ее родные?

– Да нет у нее никого, кроме матери. А та здесь редко бывает – в городе работает, в какой-то забегаловке, живет в общежитии. Дом их здешний стал почти заброшенный. Мы про девчонку уже и забыли, как вдруг, видишь, свалилась снова, словно снег на голову, и начудила.

– Девчонку? – переспросил Иван Тимофеевич, – она ж седая вся.

– Ну, не совсем девчонка. Но и не старуха. Ей – под тридцатник. Вот до чего доводит эта зараза. Любовь, понимаешь ли…

Помедлив немного и словно смущаясь, Геннадий добавил:

– Ты вот что, скажи, как тебе это удалось?

– Что именно? – не понял Паляев.

– Я же видел, она тебя сначала за грудки схватила. А потом вдруг, как свеча растаяла, когда ты ей эти стихи начал читать.

– Какие стихи? – Иван Тимофеевич даже привстал от изумления, – я вообще плохо помню, что произошло. Вышел из машины – а дальше, будто провал. Очнулся только, когда увидел, что ребята ее подняли и повели.

– Видишь ли, у меня дочь маленькая. Глухонемой родилась. Так что я по губам вместе с ней учился понимать, что другие говорят. А ты стихи какие-то Верке прочел – я из машины разглядел – она и сомлела. Я не все запомнил, но были там такие слова забористые, прямо – за душу, эх! Как же там? Не помню. Кажется, что-то про листья, про нимфу и про печаль.

– Как лист осенний – одинока, – произнес неожиданно для самого себя Паляев, – как нож – бесстрастна и жестока.

– Точно-точно! – обрадовался Геннадий, – мощная тема. Ты сам сочинил, что ли?

– Не помню, – пробормотал Иван Тимофеевич, – наверное, как-то вырвалось само собой.

Геннадий с сомнением посмотрел на своего нового приятеля:

– Не, ты это брось. Я, конечно, человек простой, но и то понимаю – такие вещи сами собой не происходят. Есть в тебе что-то такое… Ну, да ладно. Главное, что закончилось все благополучно. Пойдем, пожалуй – надо узнать, как там наша Эмма Иннокентьевна.

– А почему поминают здесь, в деревне? Этот дом совсем не похож на загородную виллу миллиардера, – поинтересовался Паляев, пока они поднимались по ступенькам.

– А это и не вилла вовсе. Это профессорская дача. Она мужу Эммы Иннокентьевны принадлежит, Петру Петровичу. Многие поговаривают о том, что у Эммы и Лещинского были какие-то особенные отношения. Но мало кто знает, какие именно. А я знаю. Я ведь их семейство уже лет двадцать на машине вожу. Еще на «жигуленке» начинал.

Они остановились на последней ступеньке.

– Ну, и какие же это отношения? – поинтересовался Паляев.

– Да воспитала она их, Вадима и его сестренку, Катьку. Они в одной коммуналке по соседству жили. Вадим и Катя рано осиротели, а кроме матери покойной у них никого не было. Вот Шмелевы и взяли ребятишек под опеку. А Вадим, пока мальцом был, очень любил сюда летом приезжать, любил он этот дом. Такие вот дела. И, кстати, семейство Шмелевых – единственный случай на моей памяти, когда в нашей деревне пришлые люди со стороны прижились. Странно, правда?

С веранды они попали в просторную и вместительную комнату, судя по всему – гостиную, где в другие, более радостные и счастливые дни профессорская семья собиралась на вечерний чай и отдыхала, наслаждаясь деревенскими пейзажами, что открывались из огромных окон.

Но сейчас здесь царили прохлада и тень. Окна были завешены соломенными циновками, сквозь которые тонкими вязальными спицами пробивались солнечные лучи.

Отсюда вынесли всю лишнюю мебель. Из всех предметов интерьера остался небольшой прикаминный пуфик и стол с легкими закусками и напитками. Вокруг него уже собрались гости, угощались и вели неспешные беседы, поглядывая в сторону приоткрытой двери, ведущей в столовую, где и должна была пройти основная часть мероприятия. Там уже вовсю суетились нанятые на вечер официанты.

– А вот и Эмма Иннокентьевна, – обрадовался Геннадий, – слава Богу, жива и здорова.

– Спасибо Вам, ребята! – Шмелева подошла к мужчинам и с благодарностью пожала им руки, – Вы словно боевое крещение приняли. Ну, насчет Гены я не сомневалась. А вот Вы, Иван Тимофеевич, Вы снова меня удивили. Нет-нет, не смущайтесь и не отворачивайтесь. Вы поистине полны сюрпризов и далеко не так просты, как могло показаться в самом начале. Мы к этому еще обязательно вернемся позже. Гена, ты можешь быть свободен, если, конечно, не хочешь остаться на обед, а точнее…

Эмма Иннокентьевна взглянула на часы и нахмурилась:

– А точнее – уже на ужин.

Но Геннадий, поблагодарив, предпочел отправиться домой, где его давно заждались.

– Генрих! – Шмелева окликнула плотного брюнета в черном строгом костюме, который проходил мимо, разговаривая по телефону, – почему мы до сих пор не начинаем? Я еще утром из города звонила, и мне ответили, что все будет готово вовремя.

Генрих остановился в нерешительности и прикрыл трубку ладонью:

– Видите ли, Эмма Иннокентьевна, есть ряд проблем.

– И какие же это проблемы? – удивилась Шмелева, вскинув брови, – и почему мне до сих пор никто не сообщил, что есть проблемы?

Генрих замялся:

– Видите ли…

– Вы повторяетесь! – голос Эммы становился все тверже и строже, – я это уже слышала.

Паляев поспешил отойти в сторонку, чтобы не мешать выяснению деловых отношений. Он взял со стола пару бутербродов с ветчиной и балыком, украшенных свежей зеленью, и с неожиданным для себя самого аппетитом принялся их поглощать, издали наблюдая за напряженным диалогом Эммы и Генриха.

– Ну-у-у, как бы это выразиться, – продолжал мямлить Генрих, – Вы в последнее время несколько отошли от дел, и не все знаете.

Эмма подняла подбородок и совершенно невероятным образом умудрилась при своем маленьком росте посмотреть на Генриха сверху вниз ледяными глазами:

– Что мне еще нужно знать, кроме того, что это – мой дом, и что я здесь хозяйка? Ну же, отвечайте!

Но в это время входные стеклянные двери отворились, и в гостиную вошла женщина в аккуратном и простом черном платье с белым воротничком в горошек. Это была сестра Лещинского – Катерина.

– Катюша… – двинулась поначалу Эмма навстречу женщине, но тут вслед за ней в гостиной появился мужчина, и Эмма остановилась на полушаге, словно натолкнулась на невидимую стену.

Паляев вгляделся в лицо вошедшего и тоже обомлел. Это был Водопьянов!

Модест ничего не говорил о том, что делать, если вдруг такая встреча произойдет в самое ближайшее время, еще до того, как Паляев будет полностью к ней готов. Поэтому первым желанием Ивана Тимофеевича было бежать отсюда, куда глаза глядят!

Среди всех присутствующих он был единственным, кто знал, кем на самом деле является Водопьянов, и какими тайными интересами он движим. А что, если Водопьянов, признав Паляева, захочет здесь же, не мешкая, расправиться со своим пока еще беспомощным противником – что тогда? Прочесть ему, как сумасшедшей Верке, какие-нибудь стишки? Но вряд ли злодей также упадет на колени и начнет молить о пощаде.

Тем временем все присутствующие повернулись в сторону прибывшей пары и оживились.

Генрих, согнувшись в полупоклоне, устремился навстречу вошедшим. Сразу стало ясно, почему откладывалось начало мероприятия.

Катерина прошла среди гостей, строго глядя прямо перед собой, даже не заметив Эмму Инокентьевну. Водопьянов, чуть придерживая ее за талию левой рукой, словно придавая движению нужное направление, правой отвечал на многочисленные приветствия и рукопожатия. Видно было по всему, что минувшее со времени похорон время он провел очень плодотворно и с явной пользой для себя, став для приближенных почившего финансиста своим человеком и авторитетной персоной.

– Мне очень приятно, – будто на правах хозяина и без всякого смущения начал Водопьянов, остановившись в центре комнаты, – что сегодня здесь собрались самые близкие Вадиму Александровичу люди. Но что значит эта близость? Она определяется той ролью, той значимостью, которую он играл в жизни каждого из нас. Эту роль невозможно переоценить.

Водопьянов замолчал и, слегка морщась, потер переносицу, будто только что снял тяжелые и неудобные очки. На его левой руке блеснула золотая печатка.

Паляев оглянулся на Эмму Иннокентьевну. Та продолжала стоять неподвижно, глядя на Водопьянова стеклянными глазами. Судя по всему, появление этого человека было для нее, как и для Паляева, весьма неприятным сюрпризом. Но – по какой причине? Только ли потому, что этот самозванец, не спрашивая никого, взял на себя право первого слова? Еще одна загадка.

Шмелева, почувствовав на себе паляевский взгляд, словно очнулась от столбняка, судорожно вздохнула и зябко повела плечами. Увидев, что Паляев по-прежнему смотрит на нее, она подозвала его к себе.

– Иван Тимофеевич, – Эмма Иннокентьевна осторожно прикоснулась к его локтю, – у меня к Вам большая просьба.

Паляев наклонился в ее сторону, преисполненный внимания.

– Если у Вас достаточно сил после всех этих событий, не оставляйте меня сейчас одну. Мне очень нужна Ваша поддержка – сопровождайте меня на обеде.

Паляев кивнул – как бы то ни было, прямо сейчас, прилюдно вряд ли Водопьянов решится призвать на его голову все свои громы и молнии. Пока они со Шмелевой в толпе людей – они в безопасности.

Вместе с Эммой Иннокентьевной Паляев проследовал в столовую, где уже рассаживались по местам и приступали к трапезе.

Поминальный обед прошел без происшествий и накладок, чинно и даже несколько официально. Снова, будто под диктовку, все говорили о необыкновенных качествах усопшего, широте его взглядов и оригинальности мышления, называли Лещинского «величайшим сыном столетия» и «влиятельнейшей личностью».

Эмма Иннокентьевна от предоставленного ей слова отказалась и, сославшись на легкую дурноту и недомогание, вызванные переживаниями, удалилась из столовой.

Оставшись один, Паляев почувствовал себя неуютно и старался не смотреть в сторону Водопьянова. Лишь однажды он сделал это как будто против собственной воли. Водопьянов в этот момент терпеливо и снисходительно, слегка прикрыв глаза, выслушивал восторженные признания сидящего с ним рядом Генриха. И вдруг – внезапно повернулся и скользнул по Ивану Тимофеевичу тяжелым, металлическим взглядом. Губы Водопьянова тронула еле заметная змеиная усмешка.

Сердце Паляева оборвалось. Он почувствовал себя кроликом в одной клетке с удавом.

Но тут вернулась Эмма. Все остальное время она молчала и почти не ела. Только пила легкое вино и так же, как и Паляев, ни разу не глянула в сторону Катерины и Водопьянова.

Гости стали расходиться лишь поздним вечером. Первыми отбыли Водопьянов и державшая его под руку, неизменно безмолвная, потупившая взор Катерина Лещинская.

Паляев вздохнул с облегчением – кажется, обошлось.

После их отъезда все словно бы очнулись от гипноза и вспомнили, кто здесь настоящая хозяйка. По очереди подходили к Эмме Иннокентьевне, целовали руки, выказывали сожаление по поводу дневного инцидента с местной безумицей, благодарили за теплый прием, передавали привет Петру Петровичу и уезжали. Досталось заодно несколько рукопожатий и Ивану Тимофеевичу.

Вместе с Эммой Иннокентьевной он вышел на веранду.

– И что – теперь? – спросил он Шмелеву, когда последняя машина, мигнув фарами, скрылась в лиловых сумерках.

– Теперь – отдыхать. Поедем в город завтра к обеду. Скоро наверняка начнется гроза. Чувствуете, как парит?

Домработница, подвижная, говорливая женщина преклонных лет с красным лицом и длинными седыми волосами, уложенными в чудной кокон, повела Паляева на второй этаж в комнату для гостей. Здесь под потолком сиял теплым светом матовый плафон, стояла простая, но очень опрятная мебель, пахло нагретым деревом, чистыми простынями и еще чем-то мятным.

Женщина смахнула с тумбочки несуществующую пыль, поправила покрывало, налила в кувшин питьевой воды, отнесла в ванную комнату два новеньких махровых полотенца, туалетную бумагу и бритвенные принадлежности. За это непродолжительное время она успела поговорить о погоде, видах на урожай и задала Ивану Тимофеевичу штук двадцать вопросов о его работе, семье, друзьях, болезнях и привычках, совершенно не обращая внимания на то, что Паляев не успевает на них отвечать.

Перед тем как удалиться, домработница еще раз оглядела свою подведомственную территорию, оказалась довольна наведенным здесь порядком и пожелала Паляеву приятного отдыха.

– Эмма Иннокентьевна приглашает Вас позже спуститься вниз, на вечерний чай, – сказала она и прикрыла за собой дверь.

Было слышно, как вниз по лестнице рассыпались ее мелкие, быстрые шажки.

Контрастный душ – это именно то, в чем он нуждается в настоящий момент, решил Иван Тимофеевич, уставший и сбитый с толку событиями этого бесконечно длинного дня.

Он начал было раздеваться, но, глянув на свои забинтованные руки, обомлел – лекарства, бинты, все это в суете было забыто в машине Геннадия, который исчез в неизвестном направлении и появится только завтра к обеду!

Осторожно, с тревожно бьющимся сердцем Паляев принялся разматывать бинты. Только сейчас он понял, что с момента выхода из больницы он не принимал лечения и не делал перевязок. В другое время марля уже давно пропиталась бы кровью, а сам Паляев терял бы сознание от жгучей боли. А теперь…

Он снял последний слой сухого бинта и увидел свои руки – чистые и здоровые. Не осталось ни следа, ни малейшего шрама там, где по локоть была сплошная кровоточащая язва!

Паляев, не веря глазам, пошевелил пальцами, сжал и разжал несколько раз кулаки. Затем быстро разделся и отправился в ванную комнату. Долго стоял под душем, смывая с лица, шеи и плеч остатки струпьев, подставляя спину и голову под струи то горячей, то ощутимо холодной воды, наслаждаясь своим здоровьем и силой.

Выйдя из душевой, принялся ходить по комнате, яростно растираясь махровым полотенцем. Потом оделся, сел на край дивана и уставился в раскрытое окно, за которым разлилась чернильная, не по-городскому темная, без единого огня ночь.

Итак, безо всяких лекарств наступило временное исцеление. А это означает, что, выйдя из больницы, он впервые с момента его роковой встречи с Модестом непроизвольно сделал несколько шагов в правильном направлении и немного приблизился к ответу на главный вопрос – почему Модест выбрал своим Преемником именно его.

Но что здесь главное? Его встреча с Эммой? Или – его появление в деревне под странным названием «Вилы»? Или – поединок с деревенской сумасшедшей? А может быть, было что-то еще, ускользнувшее от внимания? Кто из встретившихся ему сегодня людей мог бы приоткрыть тайную завесу над его прошлым?

Как ни старался, он не мог найти ответы на эти вопросы.

Да и как это сделать, если вся собственная жизнь виделась Ивану Тимофеевичу простой и ясной, как большая светлая комната, в которой все было хорошо знакомо? Где он мог ориентироваться с закрытыми глазами и с легкостью доставать и разглядывать любой предмет и воспоминание даже самого дальнего своего прошлого. Где не было ни одного тайного, темного неисследованного уголка, ни одного забытого, вычеркнутого из памяти события.

Или же – все-таки было? Очень давно? Совсем давно?

Иван Тимофеевич закрыл глаза и попытался сосредоточиться, углубляясь в слои памяти. Через некоторое время события прошлого начали разматываться перед его внутренним взором, подобно стоп-кадрам черно-белой семейной хроники – в обратном порядке. Нурбакан. Таможня. Работа. Здесь все предельно ясно. До этого неудачная попытка получить высшее образование. Рождение дочери – как забыть такое? Еще раньше – завод. Паляев мог вспомнить по именам и фамилиям всех рабочих из своей бригады. Хорошее, простое было время. Перед этим – женитьба. Надюша дождалась его из армии. Каждое их письмо друг другу Иван Тимофеевич мог хоть сейчас прочесть наизусть. Армейский альбом – он помнил, где и когда была сделана каждая фотография. А еще раньше – школьный выпускной. Последний звонок…

Кинолента прошлого отматывалась все медленнее и медленнее, пока ход времени не остановился совсем. Кадры хроники закончились. Их сменил пустой, черный квадрат. Паляев напрягся, всматриваясь в него. И вдруг – словно бы оказался там, в том черном пространстве. Увидел себя подростком, щуплым, невысоким пацаном в потертых брючках и застиранной футболке. Он стоит посреди большого белого круга, освещаемый сверху потоками прожекторного света и глядит вперед, в темноту. С ужасом и восторгом…

И тут Иван Тимофеевич испытал неприятное ощущение, будто его тело ненастоящее, что это – всего лишь пересушенный, готовый вот-вот лопнуть кокон, а внутри его самого, в глубине копошится темная неведомая личинка. Что он – огромный лабиринт, уходящий глубоко вниз, что он сам внутри себя спускается все глубже и глубже, холодея от ужаса в предчувствие того, с чем вот-вот встретится.

Паляев вскочил и заметался по комнате, щипая себя за лицо и ладони, отмахиваясь, как от липкой паутины, чтобы отогнать это кошмарное видение. Его одолел такой страх, что казалось, лучше снова окунуться в расплавленный металл не то, чтобы с руками – целиком с головой, нежели оставаться в своем внутреннем лабиринте. Бросить все! Сбежать отсюда! Вернуться в свою квартиру в Нурбакане, где, сцепив зубы, медленно, мучительно истечь кровью, истлеть и превратиться в прах! И превратить в прах то, что таится внутри, не дав ему выбраться наружу!

Громкий стук в дверь вовремя вернул Паляева к действительности.

– Да-да! – отозвался он, стараясь придать своему голосу естественное звучание.

В приоткрытую дверь заглянула улыбающаяся красноликая домработница:

– Эмма Иннокентьевна интересуется, Вас ждать к чаю или нет?

* * *

В гостиной, куда спустился Паляев, уже все преобразилось. Окна были освобождены от циновок. Посреди комнаты, прямо под оранжевым с бахромой абажуром стоял круглый стол, а рядом – два мягких кресла, оббитых английской клетчатой тканью. На столе курился паром большой фарфоровый чайник. По углам комнаты колыхался сумрак.

Эмма Иннокентьевна в синем шелковом халате, расшитом золотыми китайскими драконами стояла перед распахнутым окном, ведущим на веранду, и вглядывалась в темноту.

Паляев подошел и встал рядом.

Издалека приближалась гроза. Ночные горизонты все чаще подсвечивались меловыми вспышками зарниц. Воздух сделался горячим и тяжелым, как наковальня. Срывавшийся с верхушек невидимых в темноте тополей порывистый ветер изредка влетал в раскрытые настежь окна гостиной, принося лишь временное и обманчивое облегчение.

– Непростой был сегодня день, – произнес Иван Тимофеевич, – еще утром я лежал в забытьи на больничной кровати и даже не предполагал, какие события меня ожидают в ближайшие часы.

– Я помню эту Веру, сумасшедшую, совсем маленькой девчушкой, – заговорила Эмма Иннокентьевна, словно продолжая вслух свои размышления, – славная была такая. Забегала к нам иногда – я угощала ее сладостями. Как жаль, что все так вышло.

– Геннадий рассказал мне кое-что, – заметил Паляев, – такие истории здесь будто происходят постоянно. Вам не кажется это странным?

– Поговаривают, что это все – проклятье. Места эти прокляты, – Шмелева глянула на Паляева помрачневшим взором и продолжила, снова уставившись в темноту, – Слышала я, в здешней библиотеке хранится неприметная с виду книжица, в которой рассказывается о местном предании. Согласно ему лет триста тому назад одна молоденькая княжна остановилась здесь в придорожном кабаке, застигнутая сильной метелью и морозом. Никто так и не узнал, отчего девушка отправилась одна в опасный и дальний путь. Может быть, бежала от суровых родителей, которые вознамерились выгодно отдать дочь замуж за какого-нибудь дряхлого богатея. А может быть, искала повитуху, способную избавить ее от плода незаконной, но искренней любви… Кто знает. Впрочем, это уже неважно. Важно то, что запряженный в сани конь едва дотянул до деревни и сразу же околел. Княжне пришлось остаться в деревне на ночлег. А глухой ночью девушка была обесчещена пьяным хозяином кабака и его двумя сыновьями, – голос Эммы Иннокентьевны слегка дрогнул, – они глумились над ней три недели подряд, захватив в плен. Однажды, когда изверги, в очередной раз натешившись, уснули мертвецким сном, девушка выбралась из своей каморки и всех их до одного заколола вилами, стоявшими тут же в избе, за дверью. А затем бежала в одном исподнем. Она вышла к реке и утопилась в проруби, прокляв перед этим всех мужиков этой деревни до седьмого колена. И пожелала будто бы, чтобы с этого момента самые красивые, сильные и работящие здешние мужики умирали в расцвете лет от рук своих возлюбленных… С тех пор, якобы, и стали называть эту деревню – Вилы.

– Мрачная история, – заключил Паляев, потрясенный услышанным.

– Мне отчего-то снится иногда эта бедная девушка. Сны эти страшны и мучительны. И Вы – первый, кому я поведала об этом.

Вдалеке послышалось рокотание первого грома.

– Эмма Иннокентьевна, а как Вы считаете, что нужно делать, чтобы вспомнить, кто ты есть на самом деле? – немного невпопад поинтересовался Паляев.

– Не знаю. Наверное, порой нужно просто терпеть. Терпеть из последних сил.

Шмелева повела плечами, словно стараясь стряхнуть с себя мрачные мысли:

– Пойдемте лучше пить чай. Я пью на ночь зеленый, но есть и черный, нескольких сортов, если желаете. А еще можно сварить кофе. Мне все равно не спится.

Они прошли к столу и уселись в кресла.

– Я тоже выбираю зеленый чай, – сказал Иван Тимофеевич, – кофе интересно пить только утром. Позвольте, я за Вами поухаживаю.

Он принялся разливать чай в белоснежные, невесомые фарфоровые чашечки.

– Что это? – ахнула Шмелева, обратив, наконец, внимание на его руки, – Не может быть! Где Ваши бинты? Где Ваши раны?

Иван Тимофеевич протянул профессорше чай и сам сделал первый глоток:

– Сейчас Вы предположите, что я самый большой симулянт и великий шарлатан во всем мире. Однако – чудесный чай.

Эмма Иннокентьевна откинулась на спинку кресла, пристально посмотрела Паляеву в глаза и прищурилась:

– Нет. Не предположу. Я сегодня увидела настоящее чудо. И это чудо сотворили Вы. Я говорю о несчастной Вере. Как Вам это удалось? Что Вы ей сказали такого?

– Я плохо помню. Это было как наитие. Если бы не Геннадий, я и сам не узнал бы.

– Он прочел по губам?

– Да. Он сказал, что это были стихи, но я не понимаю, как это произошло. И даже не помню, что именно читал.

– Должно быть, это были очень необыкновенные стихи, или Вы читали их по-особенному.

Паляев поежился:

– Знаете, за эти сутки я столько раз услышал о том, что я какой-то особенный, сколько не слышал за всю свою жизнь. Собственно говоря, я ни разу такого не слышал. И меня от этого коробит. Поймите, мне – неловко.

– Вам придется к этому привыкнуть, – Эмма Иннокентьевна допила чай и принялась разглядывать оранжевый абажур сквозь тонкие полупрозрачные лепестки фарфора, – в моих глазах все, что связано с Вами, уж очень необычно. И я полагаю, что появились Вы тогда на кладбище, тоже руководствуясь далеко не ординарными мотивами. Вы ведь были знакомы с Вадимом? Что Вас связывало?

– Вы не поверите.

– Почему? Потому что он – миллиардер, а Вы – обычный человек, который, не смотря на свой возраст, не может похвастаться никакими особыми достижениями?

Паляев собрался с духом и произнес, тщательно подбирая слова:

– Это было давно, в конце прошлого года. Лещинский, как бы это сказать, обратился ко мне за советом. Его терзали нехорошие предчувствия относительно судьбы Корпорации и его собственной жизни. Он считал, что ему что-то угрожает, но я так и не понял, что именно. Но самое главное – Лещинский почему-то считал, что я – единственный, кто может ему помочь разобраться в его проблемах.

Шмелева удивленно вскинула брови и вся как-то подобралась.

– Я же говорил, что не поверите!

Эмма Иннокентьевна отрицательно покачала головой:

– Я не о том. Дела у Вадима последнее время, действительно, не ладились. И сам он ходил, как в воду опущенный. На людях держался, но я-то видела – с ним что-то неладно. У Вадима было природное чутье на людей. Он видел их практически насквозь. И если он обратился за помощью к Вам, стало быть, Вы и впрямь – особенный человек. И что же, Вы помогли ему?

Паляев промолчал.

Шмелева неожиданно резко поднялась с кресла и заходила по комнате, поправляя то рукава халата, то прическу, поглядывая при этом в сторону Ивана Тимофеевича.

– Вадим для меня был как сын. Та сдержанность, с которой я перенесла такую тяжелую утрату – всего лишь видимость. И теперь вдруг выясняется, что есть человек, с которым незадолго до смерти Вадим обсуждал очень важные проблемы. И что после похорон Вадима этот человек в силу весьма загадочных обстоятельств чуть не превращается в сырой мясной фарш, а спустя месяц сидит в парке на скамейке и бормочет, как загипнотизированный «Модест – Водопьянов, Паляев – Лещинский». Затем одной лишь силой поэтического дара повергает на землю буйно помешанную и внезапно выздоравливает от неизлечимой и смертельно опасной болезни. Что я должна после всего этого думать? Кто такие – Модест и… и… Водопьянов? Да и Вы кто на самом деле?

– Я не знаю, – честно ответил Паляев, – может, Вы поможете мне ответить на этот вопрос?

Эмма Иннокентьевна вернулась обратно за стол и постаралась взять себя в руки.

Иван Тимофеевич, немного помедлив, осторожно прикоснулся к ее ладони, лежащей на столе.

– Я не хотел доставлять Вам столько хлопот.

Она взглянула на него немного исподлобья:

– Извините и Вы меня. Это было не совсем гостеприимно.

Пришла домработница со свежим чаем и вновь наполнила кружки ароматным напитком. По комнаты поплыли нежные жасминовые нотки.

Обстановка в гостиной немного разрядилась.

Эмма Иннокентьевна отпила несколько глотков, поставила чашку на стол и перевела свой взор на Ивана Тимофеевича:

– И все же я никак не могу отделаться от самого первого чувства, что появилось у меня там, на кладбище – что мы уже раньше встречались. Очень давно.

– Шмелевых не было среди наших знакомых.

– А Воронцовых? Это моя девичья фамилия.

– Уверен, что – нет.

– Вы всегда жили в Нурбакане?

– Сколько себя помню.

– Может, у Вас есть родственники в Белых Камнях? Это – на севере нашего края.

– Никогда не слышал о таком месте.

– И Вы никогда не писали стихов? Не увлекались поэзией?

Паляев отрицательно мотнул головой.

– Верится с трудом. А знаете, Иван Тимофеевич, – глаза Эммы Иннокентьевны загорелись любопытством, – у меня к Вам большая просьба. Попробуйте вспомнить, что Вы читали несчастной Вере. Что могло так обезоружить ее и сломить? Мне, на самом деле, жутко интересно!

– Боюсь, что это невозможно, – слабо отпирался Паляев, но разговор с Эммой Иннокентьевной словно затронул в нем какие-то тайные струны.

– Я вижу, что Вам тоже хочется попробовать, – заметила перемены в настроении своего гостя Шмелева, – ну, пожалуйста. Пожалуйста!

– А Вы не боитесь? – спросил Паляев профессоршу, делая страшные глаза.

– Чего? – изумилась та.

– Ну, вдруг разверзнутся небеса, и польется огненный дождь?

– Да ну Вас! – отмахнулась Эмма Иннокентьевна.

Вечер явно принимал раскрепощенные формы, и Паляев в глубине души был рад, что удалось уйти от щекотливых тем.

Он встал из-за стола, вышел на середину комнаты и шутливо поклонился.

Эмма Иннокентьевна, подыгрывая ему, картинно зааплодировала.

Паляев закрыл глаза и расслабился, пытаясь в мыслях воспроизвести события этого дня.

Ему вспомнился мальчик, скакавший на лошади по деревенской улице, запах автомобильного салона, смешанный с шмелевским парфюмом, обеспокоенный окрик водителя и Веркино лицо.

Что там Геннадий говорил про нимфу?

 
«По скользким плитам тротуара
Скользит сапожек узких пара…»
 

…с легкостью, как-то само собой вырвалось у него.

Он медленно закружил по комнате, словно вспоминая давно забытые слова, еще больше расслабляясь, погружаясь в какие-то теплые, искрящиеся волны, увлекаемый неведомым доселе завораживающим течением и звуками собственного голоса:

 
«По скользким плитам тротуара
Скользит сапожек узких пара.
Простой беретик, шарф внакидку
Скрывают грустную улыбку.
Как будто нимфа – нереальна
Как груз прошедших лет – печальна.
Как лист осенний – одинока
Как нож – бесстрастна и жестока…»
 

Закончив, он постоял, прислушиваясь к самому себе, и к тому, что затаился в глубине его лабиринта – не шевелится ли.

А затем открыл глаза.

Эмма Иннокентьевна сидела в кресле почти не дыша, сжимая до хруста плетеные подлокотники, похожая, скорее на мраморную статую, чем на живого человека – оцепеневшая, ушедшая куда-то вглубь себя.

Паляев явно не рассчитывал на такой эффект от своего самодеятельного выступления. Наверно, оно выглядело по-дурацки, и расстроило утонченную Шмелеву.

– Эмма Иннокентьевна, что с Вами? Вы в порядке? – залепетал в растерянности Иван Тимофеевич, – конечно, это было глупо…

Он шагнул было к Шмелевой, но тут у него за спиной раздался звон посыпавшейся на пол посуды.

Паляев оглянулся. Увидел в приоткрытой двери бледное лицо прежде веселой и беспечной домработницы и ее новые глаза – бездонные и ошалелые.

– Извините, – еле смогла произнести женщина, – я случайно… Я не хотела подслушивать.

И, с трудом разжав пальцы, которыми чуть ли не до крови вцепилась в дверной косяк, она собрала с пола белоснежные осколки и удалилась, опустив голову и ступая так осторожно, словно ребенок, делающий первые шаги.