Читать книгу "Молчание Соловья"

Водопьянов одним скользящим змеиным движением пересел на другое сидение, рядом со Стефанией. Их плечи соприкоснулись.

– Видишь ли, Сёма все равно рано или поздно укусил бы девочку Варю. Если не нарочно, так случайно – когда она по рассеянности сунула бы свою ножку в домашний тапочек, где вздумалось прикорнуть Сёме после сытного обеда. Так что знакомый из Ферганы появился вовремя. Я же, к сожалению, немного запоздал. Твой рахат-лукум, втоптанный в грязь, уже не поднимешь снова и не скушаешь. Но я хочу избавить тебя от бессмысленных страданий, как избавился в свое время сам. Поверь, это совсем несложно.

И отвечая на вопросительный взгляд девушки, Водопьянов осторожно прикоснулся к ее плечу и медленно, с расстановкой, боясь ошибиться в выборе слов и интонаций, будто ступая по тонкому льду, произнес:

– Надо всего лишь, чтобы ты сняла с себя этот медальон и отдала его мне.

– И только? – переспросила Стефания.

– Да.

– И все закончится?

– Да-да, – и Водопьянов дрогнувшими пальцами начал расстегивать верхние пуговицы тонкого халатика.

К его удивлению Стефания даже не сопротивлялась, а лишь снисходительно глядела на его манипуляции из-под опущенных ресниц.

После третьей пуговицы взору Водопьянова открылась металлическая цепочка необычного плетения, а затем и сам Талисман. Медальон и цепочка намертво прилипли к телу девушки, а на месте их соприкосновения кожа ее покраснела и пылала жаром.

Нет! Рано! Она не готова – не хочет.

Но действия Водопьянова уже не подчинялись голосу разума, и он, потеряв самообладание, попытался сорвать с девушки давно вожделенное сокровище.

В ту же секунду его, словно огромным молотом, отшвырнуло от Стефании, и он рухнул на пол между сидениями, корчась от боли.

– Чтоб тебя! – заорал Водопьянов, дуя на свои обуглившиеся пальцы, – не хочешь отдавать, так он сам отвалится! Только уже – с твоего трупа.

Но Стефания даже бровью не повела. Только снова поджала под себя ноги, свернулась в клубочек и уставилась в окно.

Водопьянов поднялся с колен и с трудом забрался обратно на сидение. Достал из кармана брюк батистовый белоснежный платок, брезгливо морщась, вытер вспотевшее лицо и испачканные в саже и крови, обожженные пальцы, которые рубцевались на глазах. Приоткрыл окно и выбросил платок наружу.

Затем закурил.

Синеватый дым, извиваясь, потянулся за сквозняком в окно.

Постепенно дыхание Водопьянова выровнялось. Дрожь пальцев унялась, а взору вернулся арктический холод.

Он привел в порядок свой гардероб. Провел руками по коротко стриженой макушке.

– Ты все же меня разочаровала. Причем, гораздо сильнее, чем тот разносчик пиццы… Пицца должна была быть с грибами. И тогда, когда нужно. Не раньше и не позже. Я приложил все усилия, чтобы мальчишка в синей бейсболке усвоил этот урок на всю жизнь. И поверь мне, с того момента мои педагогические навыки значительно усовершенствовались. Так что твой ремонт через некоторое время покажется тебе цветочками. Только, чур, не жаловаться и не звать тетушку на помощь.

Глава 12

– Эммочка, дорогая, ты не забыла, что тебе нужно к стоматологу? – Петр Петрович остановился возле двери, ведущей в спальню жены, прислушался и осторожно постучался.

– Если ты не будешь отвлекать меня своими напоминаниями, то я успею вовремя, – последовал категорический ответ.

– Но…

– Петенька!

– Хорошо-хорошо! Священнодействуй, дорогая, – Петр Петрович даже слегка согнулся в извинительном поклоне, словно рассчитывая на то, что супруга могла разглядеть это через дверь, и отправился на кухню готовить завтрак. По дороге он остановился перед зеркалом, висевшим в коридоре, и бросил на свое отражение беглый, но придирчивый взгляд.

Если бы известный русский писатель Антон Павлович Чехов не болел туберкулезом, вел благоприятный образ жизни и был полнее килограмм эдак на десять, то они с Петром Петровичем были бы похожи друг на друга, как близнецы. Бородка клинышком, интеллигентские очёчки в золотой оправе, проницательный и одновременно ироничный взгляд, объединяемые в одно целое ореолом маниакального пристрастия к опрятности в одежде и манерах.

Должно быть, увиденное полностью удовлетворило Петра Петровича, потому что он взялся за приготовление омлета, напевая себе под нос «…очи черные!», что свидетельствовало о его благоприятном расположении духа. К тому же, он никогда не спорил со своей женой и считал, что сэкономил на этом массу времени, сил и здоровья.

Иные мужчины расценили бы такую безропотность, как ущемление мужского достоинства. Но Петр Петрович Шмелев, профессор Нурбаканской Академии гуманитарных наук и искусства, заведующий кафедрой истории философии, нашел себе массу других способов поддерживать свою самооценку на высоком уровне. Ему, например, чрезвычайно льстило сознание того, что самая идеальная и безупречная женщина во Вселенной, Эмма Шмелева, которой восхищаются мужчины всех возрастов и профессий, безраздельно принадлежит ему вот уже почти сорок лет. Это обстоятельство даже позволило ему благополучно миновать критический для многих мужчин возраст, именуемый, как «седина в бороду – бес в ребро».

В то время как другие его седеющие, лысеющие, обрастающие брюшком коллеги беззастенчиво и зачастую безрезультатно цепляли студенток, Шмелев поглядывал на молодых девиц равнодушно и с легкой усмешкой. Истинную красоту и силу женщины можно оценить лишь по тому, как она справляется со своим неизбежным физиологическим увяданием, считал он. А Эмма справлялась с этой задачей фантастически легко. Можно сказать, для нее вообще не существовало такой проблемы.

В свое время Эмма родила мужу одного за другим трех крепышей – девочку и двух мальчиков – и через какое-то время расцвела еще больше, невзирая на неустроенность быта и материальные трудности их молодой студенческой семьи. Удивительно, но ее неистощимой энергии хватало на то, чтобы растить детей, обихаживать жилье и обеспечивать супругу необходимые условия для работы и карьерного роста. Позже, когда у Петра Петровича пошли в гору и дела, и заработная плата, Эмма оставила свою работу в музыкальной школе и репетиторство и целиком посвятила себя своей семье.

Их дом стал центром притяжения многочисленных друзей, коллег, знакомых и единомышленников. Сюда заглядывали иностранцы, дипломаты, артисты, художники, архитекторы, предприниматели и ученые. Благодаря своему природному чутью и вкусу Эмма обставила квартиру так, что каждый чувствовал себя здесь уютно и комфортно – будь то почтенный академик, безусый студент или представитель местной богемы. К тому же, в доме не переводились вкуснейшие обеды и выпечка. И этот запах приковал Петра Петровича к своему дому так, что с ним не мог конкурировать самый лучший французский парфюм.

Дети Шмелевых выросли и разъехались по стране, удачно устроив семейную жизнь и карьеру, что дало, наконец, возможность супругам, пожить, как говорят, для себя. Благо, здоровья и финансовых средств для этого у них было достаточно.

Таким вот приятным мыслям-воспоминаниям предавался Петр Петрович ясным летним утром, взбивая венчиком будущий омлет, кроша молодой росистый укропчик, нарезая полупрозрачными ломтиками янтарный сыр. День, без сомнения, начинался прекрасно. А главное, Петр Петрович был уверен, что впереди его ждет долгая вереница столь же прекрасных, чудных, умиротворенных дней, которые можно прожить лишь будучи в полном ладу с самим собой и окружающим миром.

Эмма Иннокентьевна явилась к завтраку свежая и душистая, как майский ландыш. На ней был легкий бледно-розовый костюм в тонкую белую полоску. В миниатюрных ушках дрожали маленькие жемчужинки, а левое запястье украшал тонкий браслет из белого золота.

– Честно говоря, я не совсем понимаю, зачем тебе нужен стоматолог, – сказал Петр Петрович, нежно целуя супругу в щеку, – ведь у тебя идеальные зубы.

– Опять ты за свое, – Эмма Иннокентьевна для вида капризно надула губки, – это обычный профилактический осмотр. Или ты меня ревнуешь к моему врачу?

– Я тебя ревную к стоматологам, постовым милиционерам и даже к Президенту, которого ты иногда называешь «душкой».

– Твои планы на сегодняшний день – неужели их никак нельзя изменить? – поинтересовалась Эмма Иннокентьевна, усаживаясь за стол.

– К сожалению, нет. С утра, как и намеревался, поработаю над статьей дома, а после обеда у меня заседание кафедры. Надо, в конце концов, решить вопрос с Пантелеевым. От парня никакого толку. Сплошной балласт, тянет нас вниз по всем показателям.

– Жаль, что ты не можешь поехать сегодня со мной на поминальный обед.

– Милая…

– Все-таки сорок дней. Ты бы мог…

Петр Петрович, желая успокоить супругу, прикрыл своей теплой ладонью ее тонкие подрагивающие пальцы:

– Да-да, Вадим и Катенька были для нас, как родные. Ты воспитала их, дала им не меньше, чем нашим собственным детям. Катя, к сожалению, быстро отдалилась от нас. Это очень неприятно. Но в том, чего смог добиться Вадим за свою яркую и непродолжительную жизнь, в этом, прежде всего, твоя немалая заслуга.

– Наша общая заслуга, Петенька!

– Конечно, я не спорю. Но все же, ты с Вадиком была более близка и лучше его понимала. И потом, это ведь уже не сами похороны. И людей будет поменьше, и волнений. Очередное светское мероприятие с легким траурным послевкусием. Я уверен, ты справишься там без меня. Полагаю, что Генрих добросовестно выполнил все твои поручения, и тебе не придется ни о чем дополнительно хлопотать. Можешь даже остаться там переночевать, отдохнешь от городского шума. Но вечером обязательно позвони, расскажи, как все прошло. Кстати, почему затеяли все это именно у нас на даче?

– Вадик всегда, еще с детства очень любил этот дом. И его там до сих пор хорошо помнят наши соседи. Они тоже хотели бы…

– Хлопот лишних сколько! Лучше бы снова в ресторане.

* * *

– Эмма Иннокентьевна, Вы даже не представляете себе, насколько это было серьезно! Я не ожидал ничего подобного от столь дисциплинированного пациента, как Вы!

Врач завершил манипуляции, поднялся с кресла и пересел за рабочий стол, чтобы сделать записи в журнале.

– Конечно, Ваше личное дело, почему Вы скрываете секрет своих «великолепных» зубов от всех, включая собственного мужа. Но скреплять лопнувший протез так, как это сделали Вы – опасно для жизни!

– Это были выходные дни. А тот волшебный состав, что Вы мне предложили, так некстати закончился.

– Сидите-сидите, не вставайте! Вам нужно отдохнуть. И не разговаривайте. Я и так знаю, что Вы от меня хотите. Но наша стоматология еще пока несовершенна, и ни Ваш щедрый гонорар, ни мое особое расположение к Вам!… Нет! Операцию по имплантации не то что тридцати двух, а даже половины из них Вы не переживете – предварительные тесты показали, что по каким-то необъяснимым причинам Ваш организм бурно отторгает все виды имплантов, лекарств, в том числе и анестезию. А я головой отвечаю за Ваше здоровье и безопасность жизни.

Видя, как расстроилась Шмелева, доктор смягчился:

– Не взирая на мою вполне оправданную резкость, я очень высоко ценю Ваш маленький женский подвиг. И, пожалуйста, пополняйте запасы скрепляющего состава заранее. Мы встретимся через три дня, когда будут готовы Ваши новые протезы. Пока пользуйтесь временными.

Через сумрачный коридор с давно не ремонтированными стенами и полами Эмма Иннокентьевна вышла в больничный парк.

Было солнечно. Припекало. Пахло разогретой сосновой хвоей. Стояла лесная тишина, наполненная щебетом птиц и шелестом листвы.

Парк пустовал. Обход палат еще не закончился. Лишь позже, ближе к обеду здесь станет шумно, тесно и пестро от больничных пижам и халатов.

Профессорша распрямила плечи, подставила лицо солнечным лучам и глубоко вздохнула. Слава Богу, все обошлось как нельзя лучше!

Настроение ее явно улучшилось. Однако – Эмма Иннокентьевна взглянула на часы – надо поторапливаться. И, погрузившись в мысли о предстоящих заботах, она заспешила по тенистой аллее, в конце которой на выходе с больничной территории белела гипсовая облупленная арка.

Простучав каблучками по тротуарной плитке, Эмма Иннокентьевна миновала ржавый, скрипучий турникет и оказалась на улице, где в тени акации ее дожидалась красная лакированная Ауди.

Из машины степенно вышел водитель, с почтением распахнул перед Шмелевой дверцу, но Эмма Иннокентьевна вдруг передумала садиться.

– Он что-то сказал… – она нахмурила лоб в попытке сосредоточиться, – он сказал что-то очень важное.

– Кто сказал? Ваш стоматолог? – удивился Геннадий.

– Нет, тот человек – он сидел на скамейке, у самого выхода. Я прошла мимо и…

Эмма Иннокентьевна вдруг развернулась и торопливо направилась обратно к гипсовой арке, повторяя на ходу: «Не может быть! Неужели мне послышалось? Не может быть!».

– Куда Вы? – крикнул ей вслед Геннадий, – Что же это такое! Гнать ведь придется. Опоздаем.

Единственный человек, оказавшийся в парке в этот безлюдный час, и на которого Шмелева в спешке не обратила внимания, по-прежнему сидел на скамье в полном одиночестве и тишине.

Это был изможденный, неопрятный, нечесаный старик в застиранной пижаме. Прикрыв глаза, как в полусне, он что-то еле слышно шептал, размахивая руками в такт словам, словно раскладывал их по полочкам. Видимо, каждое движение причиняло ему ощутимую боль – руки его до локтя стягивали бинты с ржавыми подтеками запекшейся крови, а лицо покрывали засохшие, коричневые струпья. Но, преодолевая себя, кривясь и морщась, старик продолжал свое странное занятие.

Закусив губу и подавляя легкую брезгливость, Эмма Иннокентьевна подошла поближе, наклонилась к нему и прислушалась.

– Модест – Водопьянов… Паляев – Лещинский…, – бормотал старик, – неужели не понятно? Модест – Водопьянов… Паляев – Лещинский…

Эмма Иннокентьевна вгляделась в лицо несчастного и всплеснула руками:

– Боже мой! Иван Тимофеевич, это – Вы?! В какую же переделку Вы попали?

* * *

– Эмма Иннокентьевна, Вы ведь знаете меня не первый год! – главный врач больницы, коренастый плотный человек, еле вмещавшийся в наспех накинутый белый халат, умоляюще сложил на груди руки, – Заверяю, мы делали все, что могли, но случай неординарный!

Шмелева восседала перед ним в кресле с грозным видом, требуя исчерпывающих объяснений.

– Пациента привезла «скорая», около месяца назад, без вещей, денег и документов. Он буквально сочился кровью: малейшее движение – и кожные покровы рвались, словно пергамент! На диагностику, которая, кстати, так ничего и не прояснила, и на поддерживающее лечение я исчерпал почти все средства, что остались от последних благотворительных поступлений. Но все, чего удалось нам достичь – это хрупкое равновесие, малейшее нарушение которого повлечет необратимые процессы и летальный исход. Возможно, это генетическое отклонение и врожденные аномалии…

– Исключено! Я видела этого мужчину в добром здравии и, судя по всему, совсем незадолго до того, как он попал к Вам. Что же, никто не в состоянии объяснить причины его внезапного и странного недуга?

Главврач молча развел руками, а затем снова сложил их на груди.

– А что он сам рассказал о себе? – спросила Эмма Иннокентьевна, – Что с ним произошло?

– Увы, похоже, он потерял память. Только бормочет неразборчиво какие-то имена, фамилии… Но нам так и не удалось выяснить, о ком идет речь. Скорее всего, это обычный бред.

– И, тем не менее, есть способы хотя бы улучшить его состояние?

– Любезная Эмма Иннокентьевна, конечно, есть! Но как я буду отчитываться за расходование этих средств перед бюджетом и страховыми компаниями? – главврач в сердцах заломил руки.

– Теперь это не Ваша забота, – Шмелева открыла сумочку и достала кошелек, – у Вас есть полчаса на то, чтобы привести пациента в порядок, сделать перевязку и все процедуры, которые позволят ему почувствовать себя лучше в самое ближайшее время. Далее, соберите для меня примерно недельный запас препаратов, самых дорогих и эффективных, которые могут понадобиться нам в дороге – я увожу его с собой. У Вас будет дня три на то, чтобы определиться, где продолжить его лечение, включая зарубежные клиники. Я Вам перезвоню.

– А Вы… Вы точно уверены, что знаете этого человека?

Шмелева лишь слегка кивнула в ответ и решительно встала.

– Святая женщина! – главврач с облегчением опустился на свое кресло, когда Эмма Иннокентьевна покинула его кабинет.

Спустя чуть более получаса на больничную аллею, щурясь от яркого света, неуверенной походкой, держа в руках увесистый пакет с медикаментами, вышел Паляев. Он был чист, выбрит, свежезабинтован и одет в тот же костюм, в котором Эмма Иннокентьевна запомнила его с момента их последней встречи в ресторане «Дирижабль». Костюм сильно поистрепался и стал велик своему хозяину не меньше, чем на три размере.

Увидев Шмелеву, Иван Тимофеевич слабо улыбнулся и двинулся ей навстречу.

– Это, наверное, из-за лекарств, – извиняющимся тоном сказал он, – совсем не помню, как сюда попал и что здесь делал. Все, как в тумане. Но Вас, как увидел, вспомнил сразу.

– Вас покормили? – первым делом поинтересовалась Шмелева.

– Врач сказал, что я почти ничего не ел последние недели, и надо начинать постепенно.

– И с чего Вы начали?

– Разрешили только слабый кофе и пирожок.

Оба не спеша двинулись по аллее.

– Спасибо Вам, Эмма Иннокентьевна, – сказал Иван Тимофеевич, – но, боюсь, эти хлопоты окажутся лишними – медицина мне не поможет.

– Время покажет.

– Увы, время работает не на меня.

– Судя по тому, что рассказал мне врач, именно вскоре после нашей встречи на похоронах с Вами приключилось нечто из ряда вон выходящее. Но, что именно – Вы помните? Что Вы делали после того, как вышли из ресторана? Кого встретили? Успели ли Вы вообще добраться до своего дома, увидеть родных? Если – нет, то Вас разыскивают. Необходимо им сообщить.

Паляев лишь вздохнул и отвел глаза.

– Не переживайте, – поняла это по своему Шмелева, – Я помогу восстановить Ваши документы – при Вас их не нашлось. Зато в кармане пиджака была связка ключей. Думаю, среди них есть и ключи от Вашей квартиры.

Они вышли из парка и остановились рядом с машиной.

Геннадий терпеливо караулил открытые двери.

– Ладно, – сдалась Эмма Иннокентьевна, – продолжайте молчать. Но все равно, сегодня я Вас одного не оставлю. Так что придется Вам поехать со мной. И Вы ни за что не догадаетесь, куда.

– Даже и не буду пытаться.

– Сегодня Вадиму – сорок дней. За городом на нашей даче соберется небольшой круг самых близких ему людей. Скромный поминальный обед и все такое. Кстати, удивительно! Все как бы снова повторяется – Вы, скамейка, поездка, поминки. Вам не кажется, что в этом есть какой-то сакральный смысл? Какой-то мистический знак?

– Что Вы имеете в виду?

– Ну, если после нашей встречи на кладбище и ужине в «Дирижабле» Вы так внезапно и загадочно заболели, то вдруг теперь, на сороковинах, Вы так же внезапно и необъяснимо выздоровеете?

«Следи за знаками!» – вспомнил Иван Тимофеевич слова Модеста, садясь в машину, но углубляться в смысл происходящего, как и сопротивляться ему, у Паляева не было сил.

Он мало что помнил с того момента, как Модест оставил его одного, лежащего на земле в темной кипарисовой аллее на задворках Башни. В душе Паляева, словно пропущенной через чудовищную мясорубку, осталось лишь отчетливое ощущение разверзнувшейся под ногами бездны и память о боли, вместе с которой в его жизнь вошло нечто новое, постепенно вытесняющее все прежние житейские, заурядные привязанности, затмевающее весь предыдущий опыт его обыденной жизни.

…Ночь. Очень долгая ночь без рассвета. Приходит первый жар в руках, начинают лопаться и слезать ногти. Он бесцельно мечется, как дикий зверь, в паутине мрачных и незнакомых переулков. Его гонят, его боятся, он отвратителен. Подворотни, склады, вокзалы, притоны… Потом снова – руки и лицо будто окунаются в расплавленный свинец! А он ни на йоту не приблизился к разгадке. Мысль – все кончено! Поздно! Безнадежно! Никогда не поймет, не вспомнит, почему – он? За что? Кем он был? Что он забыл?

Затем – провал. Обрывки больничных видений, лица в белых масках, потрескивание синей лампы под потолком – и бинты, бинты, бесконечно длинные окровавленные бинты…

Когда Паляев после ударной дозы дорогих препаратов вынырнул из этого кошмара, он несколько мгновений наслаждался отсутствием боли и каких-либо мыслей, беспечно плывя на волнах амнезии, чистый и пустой, как лист в неначатой тетради. Но вскоре воспоминания вернули его к суровой реальности – сердце учащенно забилось, а сознание вновь заметалось в поисках ответов на мучительные вопросы.

Иван Тимофеевич немного успокоился, когда узнал, кому он обязан своим значительным, но, к сожалению, временным облегчением. И хотя он не мог поделиться с Эммой Иннокентьевной своими переживаниями, а тем более, ожидать от нее какой либо существенной помощи, он был благодарен судьбе за эту небольшую передышку, возможность сосредоточиться с мыслями и более целенаправленно продолжить свои поиски.

Спустя несколько минут, после того, как машина резво тронулась с места, Паляев, удобно устроившись на заднем сидении, впервые за несколько недель погрузился в глубокий и ровный сон.

Он пробудился только далеко за полдень, в конце пути, когда, проехав дорожный указатель «село Вилы – 2 км», машина свернула с трассы в березовую рощицу и закачалась на ухабах.

От белых в крапинку стволов, мелькавших за окном, у Паляева зарябило в глазах.

Вскоре деревца стали редеть, и рощица сошла на нет.

Впереди показались первые деревенские дома, кирпичные, добротные, с высокими металлическими заборами. Их шиферные и черепичные крыши утопали в зелени плодовых деревьев. В приоткрытое окно машины подул свежий ветерок. Запахло камышом и илом – где-то неподалеку протекала речка.

Машина замедлила ход и въехала на пустынную белую улицу, делившую Вилы на две равные половины.

Вокруг растекалось умиротворение жаркого дня, и лишь за прикрытыми ставнями домов хранилась накопленная с утра тихая прохлада.

По обочинам дороги топтались важные медлительные утки. Ленивые козы, щипавшие траву, ненадолго поднимали головы, провожая диковинный городской транспорт равнодушными взглядами.

Проскакал мимо пацан на гнедой лошадке, барабаня голыми пятками по круглым, лоснящимся бокам. Лошадка задрала хвост и на полном скаку уронила в дорожную пыль несколько «конских яблок».

Паляева снова начало клонить ко сну, но тут улица закончилась, и машина выехала на окраину села, за которой раскинулись поля с далекими редкими островками пирамидальных тополей.

Здесь, на отшибе, вдали от остального жилья возвышался на небольшом пригорке ярко освещенный солнцем, ничем не огороженный деревянный дом. Густые плети дикого винограда зеленым кружевом обрамляли открытую веранду, большие витражные окна первого этажа и нетерпеливо тянулись вверх, туда, где под двускатной железной крышей примостилась мансарда с игривым резным балкончиком.

Перед домом было людно и шумно. Здесь уже стояло несколько машин, и гости поднимались по каменным ступеням, ведущим к дому.

– Немного опоздали, – с сожалением заметила Эмма Иннокентьевна и обратилась к Паляеву, – я должна была всех встретить. Сейчас я распоряжусь, чтобы Вам отвели комнату на верхнем этаже. Обед принесут прямо в комнату, но если найдете в себе силы, можете спуститься в столовую и присоединиться к гостям.

Эмма Иннокентьевна взялась за ручку дверцы и собралась было выйти из машины, но вдруг вскрикнула и резко отпрянула назад.

Оставляя на стекле темные разводы то ли грязи, то ли крови, в полуоткрытое окно застучалась, заскреблась как обезумевший зверь, почуявший добычу, неизвестно откуда возникшая настоящая ведьма.

Седые нечесаные космы падали на ее лицо. Руки были так черны и корявы, словно она рыла ими землю. Костлявые плечи прикрывала бесцветная дерюжка.

– Стекло! Гена, стекло подними! – закричала Шмелева.

Ведьма замерла, откинула со лба волосы и, приникнув к тонированному стеклу машины, принялась разглядывать пассажиров белесыми, полными безумства глазами.

– Кто это?! – остатки сна моментально покинули Ивана Тимофеевича.

– Местная сумасшедшая, – откликнулся водитель и досадливо стукнул кулаком по рулю, – хрен принес ее сюда так некстати! Выходить из машины не советую – она очень агрессивна. Нужна помощь извне.

Будто в подтверждение его слов, одним молниеносным кошачьим движением безумная запрыгнула на капот и затопала ногами так сильно, что машину закачало, словно утлую лодчонку во время шторма.

Водитель резко выкрутил руль, но отъехать не смог – помешали припарковавшиеся вслед за ним машины. Сумасшедшая, потеряв равновесие, свалилась на землю и вновь заметалась, норовя кинуться под колеса.

Пространство вокруг шмелевской машины моментально обезлюдело: гости из высшего света в панике заспешили вверх по лестнице, чтобы укрыться в доме.

– А вот и Генрих, – сказал водитель, вглядываясь через лобовое стекло.

И действительно, на ступенях, ведущих к дому, появилась суетливая плотная фигурка и замахала руками.

Из сумочки Шмелевой раздались трели звонка.

Эмма Иннокентьевна торопливо извлекла сотовый телефон:

– Генрих, что происходит? Где охрана?! Почему мы здесь заперты, как в консервной банке? Что значит – отправил? Кого встречать? Это нас ты должен встречать и охранять. Вытащи нас отсюда немедленно. Нет, мы не можем отъехать. Неужели ты не видишь – нас заблокировали.

В трубке раздались короткие гудки.

– Он отключился! – Эмма Иннокентьевна обернулась к своим спутникам, ища поддержки, – Вы видели такую наглость? Он отключился!

– Будем ждать, когда прибудет охрана? – предположил водитель, – или есть другие варианты?

Других вариантов не было.

Генрих, для вида помаячив на ступеньках дома, скрылся в особняке, из окон которого утонченная публика наблюдала за ходом эксцесса, ожидая развязки.

Время шло. Июльское солнце, клонясь к закату, нагревало машину все больше. В салоне зависла плотная духота.

Между тем, местная сумасшедшая продолжала свою осаду. Она то ходила вокруг, будто примеряясь к своей добыче, то вновь тараном бросалась на машину, визжа и царапая наглухо закрытые стекла, то пускалась в горячечные бредовые откровения.

– Вы не понимаете! – кричала она, судорожно дергая за ручку дверцы с недюжинной силой, – Нельзя было так смеяться надо мной! Ничего смешного в этом нет! Совсем ничего. А он смеялся. А потом укололся. Случайно. Совсем немножко. Я только отвернулась, а он – укололся. Вы должны мне верить!

Эмма Иннокентьевна, пытаясь сохранить остатки самообладания, сжимала дрожащими пальцами виски.

Паляев угрюмо, исподлобья следил за маневрами сумасшедшей.

– Все, – Геннадий решительно засучил рукава, – Надоело. Пойду, всыплю ей. В конце концов, это всего лишь женщина. Тем более, она сегодня не с вилами в руках, как обычно.

Шмелева попыталась его остановить, но тут полоумная, приникнув к затертому стеклу в очередной раз, вдруг взвизгнула:

– Я ее узнала!

Подпрыгнула, как ужаленная, оглянулась вокруг и, тыча пальцем туда, где за стеклом застыла белая, как полотно, Эмма Иннокентьевна, заорала на всю улицу:

– Я ее узнала! Она – НЕНАСТОЯЩАЯ-Я-Я-Я!!!

Потом снова прильнула к окну, распласталась на нем, закрывая свет, и зашептала, снова обращаясь к Шмелевой:

– Только не отворачивайся. В глаза смотри, в глаза. Вот так, умница. Терпи, терпи… В себя вглядываться всегда страшно. Там, внутри, – темно и холодно. Там – бездна. Мы-то с тобой это хорошо знаем. Никто не выйдет живым из любви. Запомни, никто.

– Сделайте же что-нибудь! – закричал водитель Паляеву, поддерживая полуобморочную Эмму, – она долго не выдержит!

То, что происходило вслед за этим, Иван Тимофеевич осознавал с трудом. Он лишь увидел свои забинтованные руки, самостоятельно, словно против его собственной воли открывающие дверцу машины, услышал приглушенный крик водителя «Эмма! Эмма, не отключайтесь!..» и выбрался наружу.

Сумасшедшая подскочила к нему, остервенело схватила за грудки и хищно оскалила зубы. Паляев не сопротивлялся.

Геннадий закрыл глаза, не в силах наблюдать за страшной развязкой. Он ожидал услышать торжествующие безумные крики, шум последней борьбы и призывы о помощи.

Но было тихо. Звеняще тихо. И он решился открыть глаза.

Паляев, как ни в чем не бывало, по-прежнему стоял, опустив голову и, кажется, шептал что-то, а у его ног, ползала поверженная, сломленная какой-то неведомой силой, издавая жалкие стоны, слабая и несчастная женщина.

– Чудеса, да и только, – Геннадий немного помедлил и, сделав Эмме предупредительный жест – оставаться в машине, открыл дверцу и вышел наружу.

Откуда-то со стороны поля уже приближались скорым шагом, отряхивая солому с полинялых тельняшек, два крепких загорелых парня, – похоже, кто-то из местных все же позвал подмогу.

Они подняли с земли ослабевшую женщину, уже не подававшую никаких признаков агрессивности.

– Дура ты, Верка! – сказал один из них, – опять сбежала из психушки. Ну что нам с тобой делать?

Теперь уже и Эмма решилась выйти на свежий воздух. С трудом держась на ногах от пережитого стресса, она подошла к мужчинам и стала рядом.

Втроем они наблюдали, как несчастную вели по улице.

Пройдя несколько шагов, Вера оглянулась назад и через плечо из последних сил выкрикнула:

– Никто не может выйти живым из любви! Слышите?! Никто!

Для Шмелевой это стало последней каплей.

Теряя сознание, Эмма Иннокентьевна неестественно мягко и плавно, словно в замедленной съемке, опустилась на землю.

Сверху, из дома уже бежали люди.