Читать книгу "Молчание Соловья"

Глава 7

После встречи с Феликсом Иван Тимофеевич оказался надолго выбит из колеи. Старший брат не выходил у него из памяти. Иван Тимофеевич опасался, что выживший из ума старик объявится вновь: со своими бредовыми просьбами, в своем засаленном халате, в своих очках на грязной бечевке.

Конечно, Паляев не был идеалистом. Он знал, что мир далек от совершенства. Но если прежде страх, безысходность, омерзение, депрессия и прочие темные стороны жизни были для него лишь абстракцией, то с появлением Феликса они обрели свое вещественное воплощение, свой цвет, запах, свою форму в ужасающих деталях и подробностях.

Иван Тимофеевич леденел даже при одной мысли о том, что он может снова столкнуться со своим братом: как если бы в его квартире поселилось отвратительное насекомое, но он не имел представление о том, когда и где оно может свалиться ему на голову.

Однако проходили дни, недели, месяцы. Феликс не давал о себе знать, и Паляев стал понемногу успокаиваться.

Близились новогодние и рождественские праздники. Паляев уже купил елку и хранил ее на балконе. Он составил по-холостяцки скромное, но вместе с тем достаточно разнообразное меню и понемногу закупал продукты.

Зима выдалась на удивление снежной и морозной. Паляев часами бродил по улицам, любуясь преобразившимся Нурбаканом, словно сошедшим с новогодней открытки. Он словно заново открывал и узнавал родной город, ликуя и грустя одновременно из-за того, что многие годы беспричинно лишал себя такой простой и доступной радости.

Однажды он умудрился забрести довольно далеко от своего района, устал, проголодался и искал, где бы поужинать.

Короткий зимний день близился к концу. Понемногу загорались желтым светом фонари. С темнеющего неба сыпалась мелкая, колючая крупа. В узеньком пустынном переулке было тесно от больших вязов, облепленных сумеречным снегом.

Иван Тимофевич шел мимо невысоких, старых, еще довоенной постройки домов из серого и бурого кирпича, с удовольствием вдыхая морозный синий воздух. Возле одного из домов он остановился, увидев простую дверь, ведущую в полуподвальное помещение, а над ней – такую же простую и неприметную вывеску «Столовая». Тротуар перед входом был посыпан жиденьким слоем песка. Через приоткрытую дверь даже на улице пахло домашней выпечкой. Как кстати! – обрадовался Иван Тимофеевич.

Внутри было тепло, шумно и тесно. Небольшое помещение скромно освещали несколько тусклых настенных светильников. Синеватые окошки, расположенные под самым потолком, давали представление о том, что вечер пока еще не перекочевал окончательно в ночь.

Отстояв небольшую очередь на раздаче, Иван Тимофеевич заставил свой поднос множеством тарелок, с трудом нашел свободное место в углу зала и с аппетитом принялся за еду. Все казалось ему необыкновенно вкусным и, в немалой степени от того, что ему самому, впервые за долгое время, не пришлось хлопотать у плиты.

На первое Иван Тимофеевич взял себе двойную порцию рассольника со сметаной, на второе – мясной рулет с черносливом и картофельными шариками, пирожки с капустой и грибами. На десерт попросил поднести попозже мороженое.

Пока он ел, за окнами стемнело окончательно. В зале зажгли дополнительный свет. Заиграла негромкая музыка.

Подошла официантка, грузная, усталая, безразличная и рано состарившаяся женщина. Равнодушно поставила перед Паляевым мороженое в допотопной пластмассовой вазочке и стала собирать пустые тарелки.

В это время в зале произошло какое-то движение. Монотонный гул множества голосов рассыпался на отдельные возмущенные возгласы. Задвигались стулья. Захлопала входная дверь.

Иван Тимофеевич оторвался от пломбира и огляделся. В зале появилось несколько крепких головастых мужчин в одинаковых кожаных куртках. Они подходили к посетителям столовой, негромко с ними разговаривали, давали деньги, после чего посетители спешно собирались и, не доев, выходили на улицу.

Зал уже был наполовину пуст. Границы расчищенной таким образом территории приближались к Паляеву.

Из подсобного помещения выскочил администратор, в отчаянии заломил руки и, пугаясь собственной решимости, пискнул: «Что вам надо? Нас уже „крышуют“!».

Один из молодчиков подошел к администратору, шепнул ему на ухо несколько слов и достал из кошелька наличность. Тот, бледнея, принял деньги, утвердительно закивал и махнул своим работникам, давая команду удалиться.

В конце концов, в столовой не осталось никого, кроме Паляева.

«Не уйду!», – разозлился вдруг Иван Тимофеевич, глядя исподлобья, как в его сторону движется, грозно поигрывая мускулами, самая крупная «кожанка».

– С Вами хочет поговорить один человек, – заявил подошедший, – нам пришлось тут немного похозяйничать, чтобы обеспечить конфиденциальность беседы.

Паляев, окончательно сбитый с толку, не знал, что ответить. Да решительный визитер и не нуждался, судя по всему, в его согласии. Слегка наклонил голову в знак достигнутой между сторонами договоренности, он вышел из столовой на улицу.

Несколько минут Паляев находился в полном одиночестве и абсолютной тишине. Затем входная дверь вновь открылась, и в помещение вошел темноволосый моложавый мужчина лет сорока, одетый по-простому в джинсы, черную водолазку и серый пиджак.

Легким шагом он пересек зал и приблизился к Паляеву.

– Добрый вечер! Еще раз прошу прощения, что принес Вам много хлопот, но дело не терпит промедления, – мужчина протянул руку, и Иван Тимофеевич машинально ответил на рукопожатие.

Мужчина сел напротив Паляева.

– Видимо, мне нужно назваться, – сказал он, немного помедлив, – Вы меня не узнали?

– А должен был?

– Может и нет… Но это неважно. Меня зовут Вадим Александрович Лещинский. Я – глава корпорации «Элефант».

Некоторое время оба молчали. Потом мужчина добавил:

– Чтобы Вам было понятно, я – миллиардер. Я владею этим городом и еще более чем половиной всего региона. Я супер-богат. Я могу все купить и продать. Впрочем, именно этим я и занимаюсь последние лет двадцать. Это я построил Башню в «Эмиратах».

– Я знаю, кто такой Лещинский, – хмыкнул Паляев и вернулся к поглощению остатков пломбира, – конечно, подкарауливать рядовых горожан в забегаловках для него – обычное дело. Будни, так сказать.

– Так, по-вашему, я – самозванец? – Лещинский вскинул брови.

Иван Тимофеевич пожал плечами и принялся демонстративно вылизывать сладкую молочную юшку со дна чашечки.

Лещинский, не оглядываясь назад, махнул рукой. На его жест устремился дежуривший возле двери крепыш в кожанке.

– Документы, – коротко скомандовал Лещинский.

Крепыш выбежал из помещения на улицу и вернулся с небольшой кожаной папкой темно-зеленого цвета с золотыми уголками.

Лещинский порылся в папке, достал паспорт и протянул через стол Паляеву.

По мере того, как Иван Тимофеевич вглядывался в документ, выражение его лица претерпевало значительные трансформации: на смену недоверию пришло удивление, затем – растерянность и, наконец, полное смятение. Паляев был уничтожен.

– Извините за дерзость, – только и смог выдавить из себя Иван Тимофеевич. Ему хотелось провалиться сквозь землю, – я редко смотрю телевизор, а фотографии в газетах, они все равно… В общем, узнать Вас в лицо мне было трудно.

– Вижу, я Вас впечатлил, – с удовлетворением отметил Лещинский, забирая документ из рук Паляева и отправляя помощника обратно на прежнюю позицию у двери, – Не извиняйтесь. Вы не сделали ничего дурного. Хотя попали в точку – мне на самом деле пришлось погоняться за Вами по городу: после того, как я случайно увидел Вас из окна машины и до сего момента, наиболее подходящего для нашей серьезной беседы.

Но Паляев, казалось, не слышал этих успокоительных речей. Он вцепился побелевшими пальцами в сидение стула и обратился в камень.

Лещинский, прищурившись, смерил его острым взглядом и снова подозвал «кожаного» молодца.

Молодец подошел и слегка наклонился.

– Водки, – сказал Лещинский.

Принесли на миниатюрном серебряном подносике хрустальный графин, две рюмки и тонко нарезанный лимон.

– Как закуску, я предпочитаю лимон с солью, – сказал Лещинский, разливая водку, – с крупной, «лошадиной» солью. Попробуйте, Вам понравится.

Ослушаться миллиардера Паляев не посмел, взял дрожащими руками рюмку и, расплескав половину, еле донеся до рта, выпил. «Я спиваюсь…», – отругал он себя за малодушие, поставил рюмку на стол и снова вцепился в сидение стула, потупив взор.

– Не корите себя, – Лещинский словно читал его мысли, – пара-другая рюмок не принесет вреда. Разрешите, я закурю?

Паляев кивнул, попытался разлепить занемевшие пальцы и, наконец, решился исподволь бросить беглый взгляд в сторону миллиардера.

Сейчас, вблизи, Иван Тимофеевич заметил, что Лещинский выглядит не так уж и молодо, как могло показаться в самом начале. Виски его уже заметно тронула седина. Сеть легких морщин, покрывших лицо, говорила о том, что за непродолжительное время он сильно похудел, – и не от избыточного здоровья. Взгляд запавших глаз был излишне жестким и словно горячечным, а руки едва заметно дрожали.

Лещинский откинулся на спинку стула и, прищурившись сквозь табачный дым, поинтересовался:

– Вам уже лучше? Может, по второй?

Паляев кивнул.

Выпили по второй.

– Согласен, выглядит все это удивительным, – заговорил миллиардер, – я и сам не был готов к такому повороту дел. Я ехал на важное мероприятие. На светофоре мы ждали зеленого света и вдруг – идете Вы. Я сразу узнал Ваше лицо. И понял, что другого шанса поговорить с Вами у меня может больше и не быть. Я бросил все дела и ехал за Вами по городским улицам, размышляя, с какого бока лучше к Вам подобраться и с чего начать наш сложный разговор, чтобы не выглядеть сумасшедшим идиотом.

– Думаю, Вы обознались, – робко возразил Иван Тимофеевич, – разве мы могли раньше где-то встречаться?

– Мы не знакомы – Вы правы. Я даже не знаю, кто Вы, как Вас зовут, где Вы живете и чем занимаетесь.

– Но Вы только что сказали, что узнали меня в лицо! Что это значит?

– Об этом – позже. Начну с главного. Я полагаю, что именно Вы – тот человек, который поможет мне разобраться в одной сложной ситуации. Жизненно важной для меня ситуации.

– Но на каком основании Вы так решили?

– Все, что мне нужно – чтобы Вы меня выслушали, каким бы бредом не казался мой рассказ. Вы, я вижу, человек практического склада, приземленный, так сказать. Но найти обычные слова для того, чтобы описать необычные вещи очень трудно. Сделайте для меня одолжение – уделите мне время и терпение. Между прочим, Вы не спешите? Вас кто-нибудь дожидается?

Паляев отрицательно мотнул головой:

– Я – вдовец, живу один. И на работу мне ходить уже не надо. Так что…

Произнеся вслух эти простые слова, он вдруг впервые подумал о своей одинокой, пустой квартире – с елкой на балконе и мандаринами в холодильнике, как о насмешке над его жалкими попытками воссоздать иллюзию прежней, спокойной и беспечной жизни.

Отказаться на отрез от просьбы Лещинского и вернуться к этим дешевым декорациям, скрывающим подлинную суть его одинокого и бессмысленного существования? Или – остаться здесь и выслушать миллиардера до конца? Что он, Паляев, теряет в этом случае? Какое никакое, а развлечение. Первое яркое пятно на общем фоне обыденности.

Лещинский словно почувствовал перемены в настроении собеседника:

– Вас это ни к чему не обязывает. Вообразите, что Вы пришли в кино и смотрите интересный, захватывающий фильм. Если Вы разочаруетесь – можно в любой момент выйти из кинозала на улицу и забыть обо всем, что увидели и услышали.

– Ну, хорошо, – вздохнул Паляев, – я готов Вас выслушать. Но если вдруг Вы начнете вытаскивать из карманов голубей или там кроликов всяких…

– Нет, что Вы. Все гораздо серьезнее, – Лещинский помедлил, собираясь с мыслями, – я начну издалека, поскольку то, что происходит со мной сейчас – все это единая цепь событий, имеющая начало в моем прошлом. А под конец – Вы сами для себя решите, насколько это имеет прямое к Вам отношение.

– То, чего я добился в жизни – вовсе не моя личная заслуга, не результат невероятного трудолюбия или титанических усилий, – продолжил Лещинский, – это – дар свыше, и очень своеобразный. Дар какого-то особенного восприятия окружающего мира, точнее, включения в мир, неразрывного в него вплетения. Я никому об этом прежде не рассказывал. Вы – первый и последний человек, который узнает об этом. Итак, я рос обычным ребенком. Родителей своих не помню, меня взяли в приемную семью совсем маленьким. Ходил в школу, гонял в футбол, как все, хулиганил и дрался. Учился с неохотой. Любил повалять дурака…

Все вдруг изменилось в один момент. Я до сих пор отчетливо помню в малейших деталях тот день, раз и навсегда перевернувший мою жизнь. Мне тогда шел всего одиннадцатый год.

…Это было на исходе лета. Я с друзьями возвращался из лагеря, где провел у моря целый месяц. Впереди ждала школа, нудные уроки, неприветливые учителя, вереница однообразных будней. Мы были утомлены многочасовой поездкой в автобусе и жарой. Я смотрел в окно, борясь с дремотой.

День подходил к концу. Вечернее солнце окрашивало дома и деревья золотым теплым цветом.

Наш автобус уже въехал в город и замер на первом же светофоре. Рядом с нами ожидала легковая машина, за рулем которой сидела молодая женщина. От скуки и совершенно незаметно для себя я увлекся ее разглядыванием, отмечая даже самые мелкие детали, которые на этот раз виделись мне почему-то так близко и крупно, словно находились под увеличительным прибором.

Я увидел, как, женщина, пользуясь паузой и не сводя взгляда с дороги, открыла лежащую рядом сумочку, привычным движением пошарила в ней, извлекла черный лакированный патрончик с губной помадой, сняла колпачок. Ярко вспыхнул на солнце и погас никелевый ободок. На свет появился брусочек нежно-кораллового цвета, весь в мелких росинках вытопленного зноем косметического масла.

Женщина медленно, словно нехотя, красила губы, глядя в зеркало заднего вида, а через открытое окно в машину врывался жаркий ветер, поднимая и опуская подол ее бледно-желтого тончайшего крепдешинового платья.

Я видел сухую, слегка потрескавшуюся кожу ее колен. Видел, как под низкими оранжевыми лучами заката вспыхивают искорками на крепких загорелых женских руках выгоревшие на солнце волоски, а тонкие пальцы, унизанные серебром, слегка барабанят по рулю в такт звучащей в салоне музыке.

Вдруг я ощутил легкое головокружение, все вокруг затуманилось и поплыло, и в ту же секунду – я как бы раздвоился. Находясь в автобусе, я одновременно словно сам оказался в этой машине. Да что там – в этой женщине! Отчетливо ощутил под своим телом нагретое, все в морских песчинках, подпекающее ляжки сидение, приятное утомление мышц, дразнящий запах дальних дорог и горячего асфальта, впитавшийся в обивку салона. И еще – морские, масляные волны, ленивые, как тюлени. Ноги – по щиколотку в мелкой гальке. Вечером – музыка где-то на площадке, в темноте за деревьями, близко – шепот, дыхание… Снова дорога. Жара. Ветер. А дома – поскорее забраться под душ, смывая с горячей кожи морскую соль и беглые поцелуи… Потом – закутаться в большое белое махровое полотенце, лежать на диване, довольно ощущая волнительные изгибы своего молодого, сильного тела, кидая нехотя взгляд на шоколадную от загара, подтянутую коленку, выглядывающую из белых махровых складок… И забыться легким, беспечным сном, никого не ожидая, никуда не спеша… С включенным телевизором, обязательно – с включенным…

Иван Тимофеевич слушал Лещинского, потеряв всякое представление о времени и месте, в котором находился. Он ожидал услышать от миллиардера все, что угодно, но только не это.

– Я очнулся внезапно, совершенно потрясенный случившимся. За несколько секунд я, беспечный мальчишка, вдруг прожил чужую, взрослую жизнь, испытав невероятную гамму сильнейших, но еще не знакомых, непонятных моему детскому неокрепшему сознанию ощущений. Будучи не в силах найти объяснения тому, что произошло, я, обессиленный, еле добрался до дома – притихший, погруженный в себя, что было на меня совсем не похоже.

На следующий день вновь произошло нечто подобное – с другим человеком, при других условиях – каких именно, теперь уже неважно. Затем – снова, и снова. Мне, как и тогда, в первый раз, хватало лишь впечатлиться какой-то деталью – солнечным бликом на потолке комнаты, запахом яблочного варенья, что варят соседи, гулом вагонных колес или семечковой шелухой между рамами окна в пригородной электричке… А дальше против моей воли срабатывал принцип домино – одна деталь, падая, толкала другие, и те, множась в геометрической прогрессии, рождали своим падением невероятной красоты узоры и целые миры-вселенные. День за днем на меня обрушивался небывалый, головокружительный поток впечатлений. Я вновь и вновь переживал сотни чужих жизней. Эти переживания копились, требуя выхода. Меня переполняло и буквально разрывало какое-то мощное внутреннее брожение. Не понимая, какое применение можно найти зарождающимся во мне силам, я на целую неделю слег в горячке, чем очень напугал своих приемных родителей.

Но – переполненная до краев плотина наконец-то прорвалась и низверглась вниз мощным потоком: кризис миновал, температура пришла в норму. Впервые за несколько дней я открыл глаза и ощутил… Это сложно передать словами – такую невероятную легкоту бытия!..

На слове «легкота» Паляев поморщился: «Странное слово. Наверное, Лещинский хотел сказать – легкость, невесомость?». Но перебить миллиардера не решился. Да и не захотел – столь увлекательным был его рассказ.

– …будто я отныне – копье, выпущенное рукой атлета и воспарившее к небесам! И полет этот будет длиться бесконечно! И не будет на его пути никаких преград! С этого момента в моей жизни все перевернулось – словно исчезла граница между мной и окружающим меня миром – мы сделались одним целым!

Лещинский помолчал, закуривая новую сигарету.

– Теперь я входил в жизнь свободно, без малейшего сопротивления и усилий, как горячий нож входит в масло. Все было рядом, все было возможно – нужно было лишь только подумать об этом, вообразить это. Не то, чтобы я узнал секрет Вечного Двигателя. Он был мне не нужен. Я сам был – Вечное Движение. Я и был – сам этот Мир…

Потрясенный Паляев с увлечением внимал невероятной истории, забыв обо всем на свете – о своем позднем одиночестве, о мелких неурядицах и страхах, о помешанном братце, о своих кофейных и физкультурных увлечениях. Какими они были смешными, мелкими и ничтожными по сравнению с головокружительно беспредельным пространством, которое вдруг развернулось перед его мысленным взором!

– С этих пор во всем, чем бы я ни занимался, меня влекла не цель, а сам процесс, – продолжал Лещинский, – я наслаждался всем, что я делал, и независимо от того, с чем это было связано. Я получал наслаждение от самого факта своего бытия. В каждую минуту, в каждое мгновение. От любви и от измены. От удовлетворения и от боли. От пресыщения и от голода. От безудержного веселья и от безысходного горя. От непосильного труда и от безделья. От всего, что со мной происходило. Поэтому – у меня все получалось. Поэтому – передо мной практически не было ни границ, ни барьеров.

Лещинский замолчал и с внезапно нахлынувшим ожесточением принялся тушить в пепельнице выкуренную до самого фильтра сигарету.

– Но Вы, Иван Тимофеевич, уже наверняка заметили, что обо всем этом я говорю в прошедшем времени. В какой-то момент, около года назад, все это – раз! – и ушло. Испарилось. Выветрилось. Будто и не было. Я открыл утром глаза – и услышал в голове чей-то голос, который сказал: «Скитаться будешь отныне без времени и без границ. Всегда один, и не найдешь себе приюта!…».

И в тот же момент бытие, которое раньше было невесомым, как лебединый пух, навалилось на меня подобно огромной бетонной плите. Больше не было узоров, не рождались параллельные вселенные. Все слилось в сплошную, неподвижную, глухую массу. Словно чья-то могучая рука низвергла меня с парящих высот в чудовищно вязкую среду. Все, что звенело и пело – умолкло. Все, что летело и мчалось – замерло. Сверкающий алмаз упал в какое-то зловонное болото и потух. Тишина. Темнота. Сколько не вглядывайся, я уже не вижу и не ощущаю того, что видел раньше. Я потерял мой мир, мою Вселенную. Они умерли в одночасье, и каждое утро, когда я просыпаюсь, я вижу перед собой лишь их хладный, смердящий труп. И в голове чуть ли не каждый день мне чужой холодный голос повторяет «Скитаться будешь отныне без времени и без границ…».

– Я сожалею, – тихо вымолвил Паляев, потрясенный неожиданным поворотом в откровениях своего собеседника, – Я прожил большую жизнь, но никогда прежде и никто не рассказывал мне ничего подобного. Терять такое – страшно. Лучше уж вообще – не иметь.

– Вы правы. Но главное – другое. Я догадался – это чья-то затея, чей-то зловещий замысел. Будто некто наверху ведет со мной нечеловеческую игру, загоняя меня в закоулки одному ему ведомого лабиринта, все дальше и дальше от выхода, все глубже и глубже к самому центру, где ожидает меня нечто такое мерзкое, о чем и помыслить невозможно. И оттуда мне уже не выбраться.

Лещинский замолчал на какое-то время, разглядывая своего собеседника, словно раздумывая – стоит ли продолжать дальше рассказ.

– Думаю, самое время перейти к сути вопроса, – решился Лещинский, – В последнее время мне снится один и тот же сон. Очень неприятный. И повторяется он практически каждую ночь. Рассказать?

– Да, конечно, хотя – при чем тут сон?

– Мне снится, что я еду в автобусе. Вокруг сидят люди, лица их нечетки и размыты. Мы едем очень долго. Нудно и долго. Но потом автобус прекращает движение. Двери открываются, но только для того, чтобы другие пассажиры вытолкали меня наружу. И вот я сижу на голой земле. И вокруг – только голая земля до самого горизонта. Ни деревца, ни здания, ни души. Я начинаю плакать, кричать. Просить, чтобы меня не бросали здесь одного. Но двери закрываются, и автобус уезжает. Последнее, что я вижу в его заднем окне – лицо какого-то пожилого мужчины. Он смотрит на меня печально, с сожалением, словно понимая, что и его в скором времени ожидает такая же судьба…

– Действительно, неприятно, – сказал Иван Тимофеевич, почувствовав, как его все больше одолевает смутное беспокойство. Что-то из того, что рассказал Лещинский, показалось ему знакомым, будто видел и слышал он это уже раньше. Но что именно? И – где, при каких обстоятельствах? Или все это – взрывоопасная смесь похмелья, самовнушения и гипнотического влияния харизматичного миллиардера?

– Лицо мужчины в автобусе – одно из всех, виделось мне так отчетливо, что казалось, обязательно узнаю его, увидев наяву, – сказал тихо Лещинский, – Вы догадываетесь, о ком идет речь?

– Нет, – пробормотал Паляев, чувствуя, как нехорошо замирает сердце.

– Это были Вы, Иван Тимофеевич. Я узнал Вас сразу, с первого беглого взгляда, хотя до сих пор даже и не предполагал, что между моим сном и явью может быть такое невероятное совпадение. Что теперь Вы на это скажете?

– Вы все сочинили, – сказал Иван Тимофеевич, не решаясь посмотреть в глаза Лещинскому, – чем Вы можете доказать…

– А зачем мне это сочинять? – спросил Лещинский, внимательно вглядываясь в лицо Паляева, – Знаете, у меня такое впечатление, будто Вы услышали что-то уже Вам знакомое. Не хотите признаться, что именно? Что зацепило Вас в моем рассказе?

Паляева бросило в жар, будто – на раскаленную сковородку лицом.

– Я понимаю, – попытался успокоить его Лещинский, – мир открылся Вам совершенно новой, чуждой гранью. Очень резкие перемены. Но дело ведь не только в этом, правда?

– Я не хочу никаких перемен, – сказал Паляев, собравшись с духом, – Довольно. Я очень устал. Мне пора возвращаться домой.

– Прервете просмотр кинофильма на самом интересном моменте? Чего Вы испугались?

Паляев не ответил.

– Вы испугались потому, что я оказался прав? Ведь так? – предположил Лещинский, – Припомните, умоляю, не случалось ли в Вашей жизни в последнее время тоже что-нибудь необычное и необъяснимое? Поймите, для меня это очень важно. Какие-то случайные, неважные с Вашей точки зрения детали могут дать мне подсказку, могут объяснить, что со мной происходит.

– Но почему – я? Между нами нет ничего общего.

– А может быть, Вы не все знаете о себе?

– Если даже и так, то я не хочу знать ничего сверх того, что уже знаю. Простите.

И Паляев встал из-за стола, сминая вспотевшими руками потертую ондатровую шапку и стараясь не встретиться взглядом со своим странным собеседником.

Лещинский, немного помедлив, встал вслед за ним:

– Вы правы, видимо я ошибся.

От того, как он произнес это, у Паляева дрогнуло сердце.

– Но если передумаете – найти меня будет несложно. Важно, чтобы не было поздно.

Иван Тимофеевич, не поднимая головы, устремился к выходу из столовой.

Возвращаясь домой в холодном, пропахшем бензином и табаком такси, чувствуя себя измочаленным и опустошенным, Паляев, тем не менее, вновь и вновь прокручивал в уме весь разговор с миллиардером. По мере удаления от места их встречи и приближения к своему дому, он все больше и больше удивлялся тому, как ловко обвел его вокруг пальца этот велеречивый хитрец. Как незаметно заманил в свои сети, заставив Паляева поверить в невероятные бредни!

Сейчас, по прошествии определенного времени, оставшись один, Паляев отчетливо понимал, что все, услышанное им, лишь бред воспаленного разума переутомившегося миллиардера.

Ночью сон долго не шел к Ивану Тимофеевичу. Он ворочался в постели с боку на бок, и в нем постепенно росло возмущение тем, в какое глупое положение он позволил поставить себя этому проходимцу. Нет! Так дело не пойдет! Он должен потребовать у Лещинского объяснений! И больше – никакого лепета, никаких расшаркиваний! Паляев с высоты своего возраста будет, как никогда, строг и взыскателен.

Вдохновленный такими мыслями, Иван Тимофеевич вскочил со смятой постели, чувствуя невероятную легкость и бодрость во всем теле. Быстро и ловко натянул теплый спортивный костюм, синий, с белой оторочкой, зимние кроссовки, обмотался шарфом и выбежал на темную ночную улицу.

Лещинский наверняка еще сидит в этой забегаловке, наливается водкой и закусывает ее ломтиками соленого лимона. А чем же ему еще заниматься?

Паляева ничуть не смущало, что он не имеет никакого представления, где находится это кафе и как до него добраться. Он несся по утоптанному снегу, словно на крыльях, в полной уверенности, что ноги сами принесут его туда, куда нужно.

И действительно, через непродолжительное время – Паляев даже не успел утомиться – он оказался на знакомой улице. Вот – те же самые вязы, те же дома. Только вместо здания с подвалом, где размещалась столовая, Паляев обнаружил почему-то дом, в котором жил его брат Феликс. Безусловно, это был тот же самый дом №4, что стоял прежде на Горбатом переулке! И даже скрюченная акация тоже перекочевала сюда, и теперь жалко ежилась, лишившись своего снежного одеяния.

Под порывами налетевшего откуда ни возьмись ветра дверь подъезда скрипнула, дернулась и распахнулась.

Паляев решительно шагнул внутрь.

Его встретила глухая темень, затхлый запах подвала и полная тишина.

– Лещинский, где Вы? – крикнул Паляев в твердой решимости довести до конца начатое дело.

– Вы все-таки вернулись? – раздался эхом из темных глубин огромного помещения сдавленный голос Лещинского, – идите прямо. Не ошибетесь.

Через несколько шагов Иван Тимофеевич увидел слабый свет, льющийся из-под приоткрытой двери. «Снова дверь», – хмыкнул Паляев, энергично распахнул ее и…

…отпрянул назад, обмирая от ужаса и отвращения.

Маленькая комната с низким потолком была почти полностью заполнена смрадным шевелящимся клубком из отростков, обрывков какой-то нечеловеческой плоти, покрытой вперемежку слизью, шерстью, чешуей и следами испражнений. Восковой мертвенный свет лился из ниоткуда.

Внутри клубка мелькнуло сдавленное, припухшее лицо Лещинского. Глаза – белесые, навыкате, – смотрели прямо на Паляева с укоризной и сожалением.

– Вы обманули меня, Иван Тимофеевич, – голос Лещинского скрипел, как старая, заезженная пластинка, – зачем?

– Не понимаю, – произнес Паляев, подавляя рвотные позывы, – о чем Вы?

– Вам тоже приснился такой же сон. Про этот автобус… И Вас тоже высадили из него. Только – немногим позже меня. Значит, с Вами будет происходить то же самое, что и со мной… Вас высадят. Вас – высадят… И этого не избежать.

И Лещинский засмеялся. Мелким, противным, старческим смешком, так похожим на смех Феликса.