Читать книгу "Молчание Соловья"

И Паляев кричал долго, и корчился в родильных сладостных муках, и плакал и смеялся, пока не упал на землю и не лишился чувств.

* * *

Постепенно в мир возвращались краски, звуки, предметы и явления.

Покрытую тонким слоем сухого снега землю сковал холод, и она потрескивала, ежась в его могучих руках.

Густо-фиолетовое бездонное небо с узким серпиком молодой луны склонилось над землей, изъязвляя кровавым светом заката далекий плоский горизонт. Остатки солнечных лучей гасли и умирали, касаясь выщербленной стены единственного на всем безграничном пространстве заброшенного здания. Рядом с руинами фермы ржавели конструкции водонапорной башни.

Огромный экскаватор приподнял свой ковш, застигнутый какой-то неведомой бедой врасплох, словно мамонт – внезапным глобальным похолоданием. В его железном чреве раздавалось одинокое поскрипывание невидимой, подточенной временем и ржавчиной детали.

Паляев перевернулся на спину, раскинул руки и открыл глаза.

И оказался лицом к лицу с Пустотой. Ощутил ледяной холод пространства. Но ему не было ни холодно, ни страшно. Словно он сам стал частью этого холода и частью этой пустоты.

Он со спокойным интересом прислушивался к этому новому своему состоянию, разбирал его на элементы и складывал из них новые комбинации.

Он вспомнил свое имя и фамилию. Произнес их вслух и улыбнулся.

Потом ему надоело лежать. Он встал, потому что захотел это сделать, а не потому, что это было кому-то нужно. И ощущение тихого, глубокого удовольствия от полного совпадения его действия с его собственным желанием сделало Паляева окончательно свободным.

Он огляделся вокруг и увидел вдалеке маленькую железнодорожную станцию. К ней из города медленно, словно во сне, приближалась электричка.

Паляев нагнулся, набрал в ладони пригоршню снежной крупы, крепко вытер ею лицо, отряхнул руки и одежду, пригладил волосы. Ему захотелось туда, к железной дороге. И он побрел вниз по пологому склону, оставляя за собой на синем снегу узкую цепочку неглубоких и четких следов.

Глава 18

Когда Паляев вышел на Конечной остановке, было уже темно. Мороз перешел в сырую промозглость, снег – в слякотную жижу.

Сквозь туманную, мглистую морось Иван Тимофеевич смутно различил здание вокзала, довольно большое и плохо освещенное. На безлюдном перроне было тихо. Железнодорожные пути перемигивались цветными огнями светофоров.

Через пустой зал ожидания Иван Тимофеевич беспрепятственно вышел в такой же безлюдный город.

Ему показалась знакомой и привокзальная площадь, и расходящиеся от нее улицы. В расположении созвездий ночных огней тоже угадывались знакомые очертания и силуэты. Все здесь неуловимо напоминало Нурбакан, и также неуловимо отличалось от него, словно сквозь знакомый с детства город каким-то непостижимым образом прорастал другой: таинственный, пугающий и влекущий.

Это прорастание меняло очертания домов и улиц медленно, незаметно для глаза. Так меняют свои формы громоздящиеся в вышине облака. Будешь смотреть на них постоянно – не заметишь никаких перемен. А отвернешься на пять минут и взглянешь снова – увидишь совсем другие облака, совсем другое небо.

Совершенно не представляя себе конечной цели своего путешествия, Паляев двинулся вперед по улицам города, влекомый лишь одним чувством любопытства. Мимо него в тумане проплывали чьи-то смутные людские силуэты. Доносился до слуха малоразличимый шепот, причитания, всхлипывания, то жалостливое, то насмешливое хихиканье.

В приоткрытых мрачных подворотнях поскуливали собаки, вспыхивали и гасли темно-малиновые огоньки сигарет. Иван Тимофеевич кожей чувствовал на себе сотни обращенных к нему взглядов. Но никто не приближался к нему, никто не останавливал его и не окликал. И Паляев шел дальше.

Потом что-то изменилось в окружающем мире. Он стал более понятным, осмысленным и логичным. Наполняющие его предметы приобретали вещественную плотность, привычные названия и свойства. Туман рассеивался.

Паляев понял, что забрел в трущобный квартал, далекий от центра. Он ощутил под ногами разбитую мостовую, почувствовал гнилостный запах застоявшихся отходов. В желтом конусном свете старого фонаря он становился в раздумье, как быть дальше.

Мимо него вихляющей походкой заправских мачо проследовали два полупьяненьких бомжа, перебраниваясь и осматривая по пути мусорные бачки. Они остановились невдалеке и приподняли очередную металлическую крышку.

Паляев решил подойти поближе и вспугнул шелудивого кота. Кот взвыл. Ему ответили десятки других занудных кошачьих голосов.

Один из бомжей выругался:

– Достали, гадские коты! Орут и орут, ни дна им, ни покрышки…

– Дык ведь гуляют они, – с пониманием аргументировал другой, – гляди-ка лучше, здесь в коробке еще пиццы пара кусков. Почти свежие.

– Дай сюда, посмотрю. Понюхаю… Гуляют они, понимаешь. Мы тоже гуляем. Но мы же не орем!

– Это верно. Ну, что? Можно ужинать?

– Валяй.

– Приятного аппетита.

– И Вам не подавиться… Ты знаешь, а я тут на днях с девчонкой одной познакомился. А она откровенная такая… С телефоном… Приходи, говорит, ко мне, через пару дней. Ну, я и прихожу. Именно через пару. Только вечером.

– Вот брехло.

– Чтоб мне сдохнуть! Ты же знаешь, девки на меня западают.

– Ну да, скакал казак, пока скакалку не отняли…

Уплетая на ходу объедки, оба двинулась дальше по переулку.

Паляев невольно последовал за ними, упиваясь их бредовым диалогом.

Неизвестно, сколько бы он так шел, если бы внезапно выросшие на его пути три тени не преградили ему дорогу.

– Папаша, дай прикурить! – заявила одна тень развязным тоном.

– Они не курят, – хихикнула другая, – они хотят умереть здоровенькими.

Третья открыла было рот, но Паляев, продолжая медленно двигаться прямо на нее, спокойно огрызнулся:

– Заткнись, чучело.

Последовала пауза, связанная с замешательством. Злоумышленники туго соображали, как быть дальше. Затем один из них, видимо, неформальный лидер, опомнился.

– Ты на кого батон крошишь, папаша? – возобновил он содержательное общение более угрожающим тоном и схватил Паляева за грудки, но тут же, мелко взвизгнув, отпустил и закрутился на одном месте:

– Чтоб тебе провалиться, Нюська! Отпусти ногу, больно! Отпусти-и-и!

– Это Нюська! Нюська!.. – всполошились другие и растаяли в ночном воздухе. Вдалеке послышался их топот и причитания.

Жертва неведомой Нюськи еще немного побрыкалась, взмолилась о пощаде и, отпущенная на свободу, стеная и жалуясь, последовала за своими подельниками.

Паляев смотрел ей вслед. Тут кто-то потянул его за штанину. Иван Тимофеевич опустил взгляд и увидел у своих ног крохотную девочку лет четырех. Ее белые кучерявые волосы светились в темноте легким облачком. Простое платьице было застирано. Сандалии стоптаны. Колени отмечены ссадинами. На чумазой мордашке, обнажая голубоватые острые резцы, светилась радостная улыбка.

– Терпеть не могу этих засранцев, – заявила она запросто без детской шепелявости и сплюнула на землю чужую кровь, – пойдем!

И снова потянула его за штанину.

– Ты кто? – изумился Паляев, протягивая к девочке руки.

Та ловко отпрыгнула в сторону и насторожилась.

– Надо идти, – повторила загадочная Нюська, стараясь теперь сохранять дистанцию.

В это время послышался голос, такой низкий, звучный и мощный, что заложило уши, и звякнули где-то над головой в разбитом окне осколки стекол. Таким голосом впору созывать всех грешников на Страшный суд, подумалось Ивану Тимофеевичу.

– Носфераточка! Девочка моя, ты где? Откликнись! – вещал голос.

Источник его явно приближался.

Нюська подпрыгнула и замахала руками:

– Мам, он здесь! Я его нашла!

Из-за угла выплыл айсберг, погубивший не один «Титаник».

Он приблизился к Паляеву и остановился, уперев руки в бока.

Нюська бросилась к нему и нежно обхватила огромную ногу, еле доставая до колена.

– Он, говоришь? – молвил айсберг зычным голосом, выказывая явное сомнение, – мелковат что-то.

Из-за туч выплыла луна и осветила гиганта.

Прямо в упор на Паляева мрачно глядела огромная женщина с кирпичным бугристым лицом, обрамленным седыми желтоватыми волосами. Седина в беспорядке торчала из-под замусоленного махрового берета, играя в ночном свете лунными протуберанцами. От женщины пахло кислой капустой, табаком и дешевым одеколоном.

Окончив осмотр, она сплюнула, совсем как Нюська, и недобро улыбнулась, демонстрируя прокуренные зубы, которые чередовались с золотыми коронками. Строгий порядок их чередования нарушали местами черные пустоты.

– Ладно, – заключила женщина, – Модесту виднее. Пойдем. Может, и вправду из тебя толк выйдет.

«Это она обо мне?» – задался немым вопросом Иван Тимофеевич, но промолчал.

– А ты молодец! – обратилась гигантская женщина к девочке, вскидывая одним легким движением крохотульку себе на плечо, мощное и просторное, как вертолетная площадка, – Из тебя получится неплохой Проводник. Вперед, дети мои! Путь у нас не близкий, а времени все меньше.

Они долго плутали по темным трущобам, распугивая всякую шушеру, мелкую и покрупнее. Нюська забавлялась тем, что рычала и шипела на всех сверху, как маленькая рысь, вцепившись ноготками в огромные бицепсы, изредка получая от матери тяжелые, увесистые шлепки и ничуть при этом не огорчаясь.

Иногда они останавливались, и женщина вела с некоторыми прохожими странный разговор на непонятном жаргоне. И хотя смысл его ускользал от Паляева, было ясно, что все с тревогой и надеждой спрашивают женщину о чем-то важном. Отвечая на их вопросы, Кинг-Конг в махровом берете почему-то кивал в сторону Паляева, и этот жест успокаивал людей. Они облегченно вздыхали, кланялись и отходили в сторонку. Кин-Конг двигался дальше, и вслед за ним тащился Паляев.

По его расчетам, уже должен был наступить рассвет. Но было по-прежнему темно, холодно и сыро.

Они перешли по низкому каменному мосту через узкий канал, наполненный черной и густой, словно нефть, водой, свернули направо и увидели Модеста.

Он стоял в свете уличного фонаря, облокотившись на парапет, и следил за медленным, тяжелым движением реки. Заслышав посторонние шаги, он оглянулся и заметно обрадовался, увидев Паляева.

– Наконец-то! – сказал Модест и знакомым приветственным жестом приподнял свою шляпу.

– Принимайте гостя, – протрубила женщина, подталкивая Паляева к старику.

Иван Тимофеевич вышел из обширной густой тени, которую отбрасывала в пространство необъятная фигура его удивительной проводницы, и двинулся навстречу Модесту.

Нюська довольно взирала на происходящее с головокружительной высоты, устроившись поудобнее и подперев руками щечки.

Модест и Паляев пожали друг другу руки.

– Если ты здесь, значит, все прошло удачно, – заключил старик, вглядываясь в лицо Ивана Тимофеевича, – тогда пошли. Здесь недалеко, за углом. Всего пара шагов.

– Нет проблем, – пожал плечами Паляев, – я сегодня прошел миллионы километров. Почему бы не сделать в конце пути еще несколько шагов?

– Твой путь еще только начинается.

Позвякивая стекляшками, украшающими ветхий ридикюль, к ним несмело приблизилась пожилая, сгорбленная женщина. Ее морщинистые, словно печеное яблочко, щеки были сильно напудрены, сжатый ротик аккуратно накрашен дешевенькой помадой, а бесцветные брови прочерчены кусочком угля. Строгое платье украшал пожелтевший кружевной воротничок и маленькая золотая брошь. Весь ее облик был воплощением глубокой нищеты, сочетаемой с беспредельной аккуратностью и чистоплотностью, а в манерах читался неподдельный аристократизм.

– Прошу меня простить, – деликатно заявила о своем присутствии старушка, обращаясь к Модесту, – но мое дело не терпит отлагательств. Это действительно он?

И она указала в сторону Паляева.

– Да-да! Можете не беспокоиться, – ответил Модест и поцеловал старушке руку в черной кружевной перчатке, зашитой во многих местах разноцветными нитками.

Старушка всплакнула:

– Наконец-то. Наконец-то все это закончится. А то ведь, знаете, наш театр закрыт до такой степени, что играть приходится прямо здесь, на улице.

– Потерпите, – заверил ее Модест, – Ждать осталось совсем немного.

Старушка закивала и засеменила по набережной.

– «…все жизни, завершив печальный круг, угасли…», – донесся издалека ее дребезжащий голосок, – «…уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь…».

Модест проводил ее долгим и печальным взглядом.

– «Холодно, холодно, холодно… Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно, страшно…», – послышалось и угасло где-то в конце темной и безлюдной улицы.

– Ей суждено было стать гениальной, непревзойденной актрисой, – сказал Модест Паляеву, и в его голосе послышалось горькое сожаление, – а ее Нина Заречная должна была перевернуть все наши прежние представления не только о чеховской «Чайке», но и обо всем театре. Но у нее на пути встал Водопьянов. И мы никогда не узнаем…

Старик замолчал, погрузившись на некоторое время в свои размышления. Затем встряхнулся, словно сбрасывая с себя невидимые оковы.

– Тебя здесь очень ждали, – сказал он, указывая Паляеву направление их дальнейшего следования.

– Я это заметил.

Они прошли вдоль канала и свернули в переулок.

– Я создал этот город – Конечную остановку, – сказал Модест, словно отвечая на немой вопрос Паляева, – здесь смогли укрыться те, из кого Водопьянов пытался выкачать жизненную силу, чтобы обеспечить себе бессмертие. Он отнимал у этих людей самое близкое и дорогое – друзей и возлюбленных, детей и любимую работу, талант и призвание, крышу над головой, здоровье, надежду, мечту… Их судьбу. Они укрылись здесь, в ожидании Освободителя – тебя. Если ты одолеешь Водопьянова, эти люди станут свободны и смогут вернуться в свой мир, в свою жизнь, начисто забыв о том, что с ними происходило.

Поплутав по задворкам, Модест и Паляев вышли к тоннелю, длинному, темному и скользкому, словно огромная канализационная труба. Ориентируясь на слабый далекий свет, проследовали до конца, сопровождаемые эхом собственных шагов, и оказались на заброшенном пустыре.

Мутная, кровянистая луна в очередной раз выглянула из-за туч, осветила неровности мертвой почвы и редкую, угасающую растительность. В стволах чахнущих деревцев и кустарников жизни было едва ли больше, чем в подземных сталактитах. На известковых, высохших ветвях сидели большие черные птицы – единственные признаки жизни в этом безмолвном пространстве. Они изредка расправляли подрагивающие крылья и беззвучно раскрывали хищные клювы, глядя в низкое, с багровыми подпалинами небо.

Воздух был подгнившим, сырым и плотным, как старая подушка, надолго забытая в погребе.

Посреди пустыря темной громадой высилось здание, безмолвное и пустое, словно череп неандертальца. Его истлевающие останки были поистине исполинских размеров. Воплощенный в камне реквием посылал вокруг себя волны кладбищенского холода.

Паляев оглянулся назад и увидел такой же пустырь. Город и тоннель, через который они вышли к зловещему месту, исчезли.

«Холодно, холодно, холодно… Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно, страшно…», – пришли на память Паляеву строки, продекламированные старушкой.

Паляев и Модест остановились, вглядываясь в мрачный силуэт здания.

– Узнаешь? – спросил Модест, – ты здесь бывал уже, причем, дважды.

Паляев вгляделся внимательнее:

– Нет, не могу.

– Узнать, конечно, трудно. И, тем не менее, – это уже знакомый тебе дом №4 по Горбатому переулку, где Водопьянов заточил на долгие годы твоего строптивого брата Феликса. Точнее, не сам дом, а его двойник. Там, в твоей прошлой жизни, осталась его форма, его видимость. Здесь же находится его подлинная сущность. Его душа. И душа эта очень черная. Тебе предстоит войти туда в третий раз. Ибо сказано в Заповедях:

«И появится Долго Молчавший,

И в третий раз он войдет в Дом Зла,

И сразится со Змием,

И не погибнет, но возродится»…

– Змий – это Водопьянов? – догадался Иван Тимофеевич и кивнул в сторону гигантского склепа, – он там?

– Да, – ответил Модест, – но дело осложняется тем, что Водопьянов там не один. С ним Стефания, последняя любовь Лещинского. Вадима. Твоего племянника. И Талисман – у нее.

– Но как такое возможно?

– Я предполагал с самого начала, что появление девушки в конце Цикла спутает все карты. Но то, что Водопьянов использует эту ситуацию в своих целях, стало для меня полной неожиданностью. Злодей подстроил встречу Лещинского и Стефании на раскопках, а затем спровоцировал гибель археологической экспедиции. Лещинский, рискуя своей жизнью, в самый последний момент обнаружил Талисман на дне раскопа, но Водопьянов, применяя свои способности, «заставил» отдать Талисман девушке в знак благодарности за свое спасение. После этого Лещинский стал Водопьянову не интересен.

– Но почему тогда Вадим погиб? И – от чего?

– Из-за того, что он добровольно отдал Талисман, его Переход прервался на финишной прямой – Вадим уже не принадлежал этому миру, а путь в мир иной стал для него закрытым… О том, как это произошло, я, к сожалению, не знаю ничего. Теперь у Водопьянова другой интерес – Стефания. Он полагал, что забрать у нее Талисман будет гораздо проще. Ведь Талисман приносит неподготовленному, случайному обладателю невыносимые страдания, уничтожает его. И Водопьянов рассчитывал, что Стефания с радостью откажется от такой невыносимой ноши. Но он ошибся. Весь смысл угасающей жизни Стефании после смерти Вадима как раз и заключился в Невыносимом Страдании. Оно заменило ей Любовь. А кто добровольно откажется любить? Бедное дитя. Ее часы сочтены. И если ты не вмешаешься в ход событий, то после ее смерти Талисман сам упадет в руки Водопьянову перезревшим яблоком. Надо признаться, красивая комбинация. Ведь злодей формально не нарушает ни одной Заповеди Скитальцев, и Вершители не могут воспрепятствовать его замыслу. Как и – я, кстати.

– Что я должен сделать?

– Ты должен совершить невозможное – убедить их обоих добровольно отказаться от Талисмана.

– Ты это серьезно?!

– Абсолютно. Я верю в тебя.

– Это значит – убедить Стефанию отказаться от любви, а Водопьянова – от мечты о бессмертии?

– Ну да.

– Но – как?!

– Ты должен понять это, когда войдешь туда и заговоришь с обоими.

– О чем?

– О любви. О жизни и смерти. О бессмертии.

– Но что я буду делать с Талисманом?

– Отдашь его мне, а я передам Посредникам – тем, кто вправе определить его нового обладателя.

– Как я вернусь назад? Где мне искать тебя потом?

– Если справишься со своей задачей, это не будет представлять особенной сложности. Поспеши – Цикл на исходе.

«Веселенькое дело, – подумал Паляев, разглядывая место своего будущего сражения, – всего-то и нужно от меня: остановить одной рукой несущийся на полной скорости товарный поезд. Сущие пустяки, если задуматься».

Ему вдруг вспомнилась Надя и их квартира. Смех внучки и ее кудрявые волосы. Ночные огни Нурбакана. Порт. Таможня. Запах реки. Похороны Лещинского. Эмма в ее шелковом халате. Пироги соседки Агриппины.

Как давно это было – целую вечность назад!

Самые разные – веселые и грустные, яркие и обыденные картины его жизни проплывали перед мысленным взором Паляева, словно легкие бумажные кораблики, пущенные детской рукой в плавание по лесному ручью.

Он стоял на берегу, махал им вслед и прощался с ними навсегда.

Потом Паляев несвойственным и совершенно новым для себя жестом засунул руки в карманы брюк и, насвистывая сочиняемую на ходу мелодию, зашагал вперед.

«Интересно, – подумал он, подходя к исполинскому склепу, – я даже забыл спросить у Модеста, как выглядит этот Талисман».

Глава 19

Гулкая пустота встретила Паляева, когда он вошел под своды круглого зала поистине циклопических размеров. Ему показалось, что уменьшился он до размеров пшеничного зерна, которое уронили на самое дно темного высохшего колодца.

От неожиданности Паляев замер на пороге, пораженный развернувшимся перед ним зрелищем.

Стены уходили вверх во мрак, на невероятную высоту и образовывали огромный купол, под сводами которого гуляло органное эхо. Сверху, из непонятного источника водопадными волнами лился рассеянный свет. В его потоках, где-то посередине между выщербленным мозаичным полом и сводчатым потолком медленно плавало кругами нечто, напоминающее то ли гигантскую бабочку, то ли два скрещенных веера с длинными, струящимися, как щупальца, обрамлениями.

Паляев двинулся вперед, к свету. Для этого потребовалось гораздо больше времени, чем можно было бы предположить вначале. Он пробивался сквозь ощутимо плотный, словно речная вода, воздух. И по мере приближения к центру зала, плотность эта увеличивалась.

Наконец Иван Тимофеевич достиг светового столба и протянул руку вперед. Но вместо того, чтобы нырнуть в светящийся поток, рука его наткнулась на непреодолимо твердую и обжигающе холодную преграду, отделявшую свет от темноты.

Кто-то кашлянул у него за спиной.

Паляев вздрогнул, оглянулся и увидел большое мягкое кресло, обтянутое черной лоснящейся кожей.

Вначале ему показалось, что на кресло просто наброшен небрежно ворох одежды. Из-под серого пальто выглядывали части брючного костюма, бахрома темно-красного шарфа. На левом подлокотнике оставлена пара перчаток. На правом – блестящий портсигар.

Всю эту мятую роскошь венчала широкополая шляпа. Шляпа снова кашлянула, и голос, принадлежащий Водопьянову, вяло произнес:

– Это опять ты? Как же ты мне надоел, если бы кто-нибудь знал…

Из казалось бы пустого рукава высунулась рука, потянулась за портсигаром. Паляев ужаснулся ее худобе и истощенности: это была рука мумии.

Чиркнула зажигалка. Из-под шляпы поплыли волны табачного дыма.

– Садись, коли пришел. В ногах правды нет, – рукав нехотя взмахнул, и из темноты возникло другое кресло, поменьше.

Паляев осторожно присел на его краешек и, помедлив, заключил:

– Плохо выглядишь…

Пальто захихикало.

– Браво… Браво, – Водопьянов сделал два слабых хлопка, – недооценил я Модеста. Умудрился-таки старикан проделать все свои делишки прямо у меня под носом. И Конечная остановка была у меня под носом. И Переход ты свой совершил у меня под носом.

Водопьянов замолчал. Ему было тяжело говорить. Он таял, как свеча.

– Впрочем, – продолжил он, – я тебя не гоню. Ты все равно опоздал – дело сделано. Так что, можешь посидеть здесь рядышком, пока все не закончится. Твое место – в первом ряду. Наслаждайся зрелищем.

– Мне сказали, я должен убедить тебя отказаться от Талисмана.

Пальто, в глубине которого затерялся чахнущий злодей, неопределенно пожало плечами.

– Интересно, как? Прочтешь мне какие-нибудь трогательные стишки, чтобы я раскаялся? «Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…»? Или «Что же мне так больно и так грустно? Жду ль чего, жалею ли о чем?»…

– А может, разобраться с тобой чисто по-мужски? – сказал Палаев, делая вид, что закатывает рукава.

– Попробуй. Если, конечно, сможешь встать со своего кресла.

Паляев попробовал встать, но у него действительно ничего не вышло. Он сидел, как приклеенный.

Водопьянов слегка кивнул наверх, где в столбе света танцевала свой жуткий вальс «бабочка». «Бабочка» по имени Стэф.

– Она прекрасна в своем Страдании. Тебе нравится созерцать Страдание?

– Нет, – просто и искренне ответил Паляев, – хочешь об этом поговорить?

– Но это – ее выбор, – словно продолжая внутренний спор с самим собой, выдавил Водопьянов, – ведь она была для Лещинского только средством. Последним средством избежать погружения в Пустоту. Я уже почти оборвал все его связи с окружающим миром, хотя он цеплялся за него изо всех сил. Мир исторгал его из себя, оставалось только перерезать пуповину. И вдруг – эта девчонка, которая смогла заставить Лещинского снова чувствовать и снова жить. А он вынул из нее сердце. Даже я не способен был на такое.

Вверху раздались звуки, способные свести с ума любое здравомыслящее создание.

Будь это крик, тогда бы легче было сносить услышанное. Но это был стон, легкий, как вздох, протяжный, нечеловеческий, полный смертельной тоски по так и не сбывшемуся. Что-то было в нем похоже на плач младенца, потерявшего силы и голос в попытке докричаться до своей давно пропавшей неизвестно куда матери.

Паляев стиснул зубы и напрягся.

Водопьянов резко хлопнул в ладоши:

– Прекратить немедленно!

Стон-вздох оборвался.

– Она делает это мне на зло, – объяснил Водопьянов Паляеву, – портит мне все эстетическое наслаждение. Отдай Талисман, чертовка! И все закончится! – крикнул он вверх.

– А зачем тебе Талисман? – спросил Паляев.

– Ой, я тебя умоляю! Избавь меня от всяческих нравственных проповедей. Сейчас ты будешь рассказывать мне о том, что эта жизнь прекрасна именно потому, что она не вечна. И что это обстоятельство должно наполнять смыслом каждое проживаемое нами мгновение. Я начну зевать и просплю самое интересное.

Паляев посмотрел наверх. Ему показалось, что он различает лицо Стефании, бледное, подсвеченное изнутри снежным, голубоватым, мертвым светом, ее прозрачные, безвольно и устало опущенные руки и где-то там, под струящимися складками то ли одежды, то ли сдираемой заживо обескровленной кожи замершее от ужаса и боли, окаменевшее сердце. И в его голове сами собой родились строки:

 
Заплутала. Загрустила.
Руки скорбно опустила.
Снег – на сердце. Снег – в окне…
 

– Что ты там бормочешь? – в слабом голосе Водопьянова послышалось раздражение, – между прочим, время идет. И работает оно не на тебя. А ты расселся как на именинах.

– Да я смотрю, как тут все у вас устроено. Обнаруживается явная нехватка мебели. А в остальном очень мило.

Водопьянов не откликнулся, и Паляеву показалось, что тот вздремнул старческим немощным сном. Из-под шляпы донеслось нечто похожее на храп.

«А ведь он прав, – размышлял Иван Тимофеевич, пользуясь внезапной паузой, – времени в обрез, а идей никаких».

 
Заплутала. Загрустила.
Руки скорбно опустила.
нег – на сердце. Снег – в окне…
Свеч давно не зажигала.
И любимого не ждала
И не плакала во сне…
 

Стихи рождались сами собой, как цветы. Зачем? К чему?

– Как?.. – проскрипел из-под шляпы Водопьянов.

– Что – «как»? – откликнулся Паляев, потеряв стихотворную нить.

– Как тебе это удалось? Я ведь все предусмотрел.

– Вот ты о чем… Таймер.

– Что – «таймер»?

– Если бы не он, меня бы здесь не было.

– Я знал, что меня когда-нибудь подведет моя склонность к дешевым театральным эффектам.

– Дело не в этом.

– А в чем же?

– Ты ведь специально оставил его мне, потому что… Потому что хотел, чтобы я тебя остановил.

– Что за бред…

– …как серийные преступники оставляют на месте преступления разные подсказки. Чтобы нашелся, наконец, достойный соперник и разгадал способ остановить злодея, потому что он хочет остановиться, но уже не может.

– Мне больше нравилось то, как проходила наша первая встреча на профессорской даче. Ты был не так многословен. Помолчи, я устал. Впрочем, это становится занимательным. И что, ты знаешь, как меня остановить?

– Да это и не сложно. Потому, что на самом деле ты сам не хочешь жить вечно.

Водопьянов слегка дернулся, будто очнулся от дремы. Пожевал губами. Повел затекшими от долгого сидения плечами:

– Опять начинаешь?

– А зачем жить вечно? – продолжал терзать Иван Тимофеевич Водопьянова, – неужели так сложно ответить на этот вопрос?

– А тебе этого разве не хочется?! Это оттого, что ты не знаешь, что такое Небытие! А я знаю.

– Но наша жизнь – это всего лишь то, что мы о ней помним! – возобновил спор Паляев, – А забытое нами перестает существовать в нашей памяти. Какая разница – было с нами что-то или не было, если мы об этом не помним?

– Не понимаю, к чему ты клонишь?

Водопьянов напрягся. В его позе читалась обеспокоенность. Он начинал чувствовать себя все более неуютно:

– Я не желаю тебя дальше слушать. Пусть уж лучше ноет эта влюбленная дура Стефания.

Однако Паляев продолжал увлеченно рассуждать дальше, чувствуя, что находится на верном пути, хотя еще пока не представлял, к чему придет в ходе своих рассуждений.

– Вот прожил ты тысячу лет. А потом еще тысячу. И еще миллион миллионов лет. И миллиард миллиардов. Может быть, тебе и не наскучит. И ты найдешь, чем развлекать себя. Но сможет ли твоя память, если ты, конечно, не сам Господь Бог, удержать в себе все то, что происходило с тобой за это время? Имена всех твоих врагов и друзей? Все твои обиды, печали и радости? Все встречи и расставания? Все рассветы и закаты? В каком году от рождества Христова издал ты первый крик, возвестив миру о своем появлении на свет, и кто была твоя мать? Когда ты впервые познал женщину и что запомнил об этом? В каком тысячелетии и миллионолетии ты устроил космическую войну между двумя прежде мирными цивилизациями – просто так, от скуки? И сколько миллиардов лет после того, как потухло Солнце и рассыпалась в прах наша планета, скитаешься ты по Вселенной в поисках собеседника, чтобы рассказать ему, как ты стар, и что ломит у тебя уже поясницу, и что так и не нажил ты себе в этом мире детей и не сказал никому «Люблю!», и не сделал никого счастливым?

– Замолчи!.. – шипел в полном бессилии Водопьянов, вцепившись когтями в кожаные подлокотники, но Иван Тимофеевич его не слушал.

Он на всех парах несся к своей цели, чувствуя неминуемо близкий конец.

– …А если ты не будешь этого помнить, так какая разница в том, было это с тобою или нет?! Прошлое будет уходить все дальше вглубь твоей памяти, теряться и гаснуть там, поглощаемое Беспамятством, равным Небытию. И, в конце концов, ты забудешь, кем ты был изначально, когда родился. А потом забудешь, кем ты был миллиард лет назад. А еще через миллиард лет забудешь, какой была до этого наша Вселенная. А значит, это уже будешь Не Ты! И это будет равнозначно смерти! И умирать ты будешь так бесконечное число раз!

По телу Водопьянова пробежали конвульсии. Он извивался, отказываясь вникать в смысл произносимых Паляевым безжалостных слов.

Иван Тимофеевич взял небольшую паузу, отдышался и произнес еще одну, всего лишь одну, но последнюю, решающую, словно контрольный выстрел, фразу:

– Вечность не имеет смысла именно потому, что это Вечность!

Ему показалось краем глаза, что по стенам зала пошли невидимые волны. Мозаичный пол сильно тряхнуло. В кресле, где сидел Водопьянов, чья-то невидимая огромная рука комкала, скручивала, рвала и кромсала брошенные одежды, которые уже не могли служить прибежищем Зла.

– Не имеет смысла!.. Не имеет смысла!.. Не имеет!.. Не!.. И!.. смысла!.. не!.. – верещал все быстрее в глубине этого отвратительного вороха чей-то голос, похожий на раскрученную до предела граммофонную пластинку.

Паляев поморщился. Ему было противно.

Голубые всполохи, словно маленькие молнии, ударили в центр Водопьяновского кресла, и оно опустело.

Снова мелко, но ощутимо задрожал пол. Откуда-то с потолка посыпалась штукатурка, и воздух наполнился едкой пылью. Зал загудел, как аэродинамическая труба.