Читать книгу "Молчание Соловья"

Тихий и испорченный, словно старая граммофонная запись, голос профессорши вдруг снова сорвался на дикий, пронзительный визг:

– А я всего лишь хотела спать!!!

Эмма Иннокентьевна вскочила с места и неистово затрясла парализованного профессора за костлявые плечи:

– Просто хотела СПАТЬ!!!

Затем рухнула обратно в кресло и какое-то время молчала.

– Я поняла, что просто угождать тебе бесполезно. Ты слишком быстро к этому привыкал. И уровень твоих притязаний все время возрастал. Так не могло длиться бесконечно.

И вот, когда мне казалось, что я уже не выдержу более ни дня, судьба свела меня с одним человеком.

Это был ужасный, Темный человек! Но именно он – дал мне шанс.

Помнишь, однажды я срочно уехала, оставив на тебя наших детей. Я сказала, что моя тетушка тяжело заболела, и мне придется поухаживать за ней некоторое время. Тетушка так и не выздоровела. Похоронив ее, я вернулась домой, и ты, поцеловав меня в щеку, отметил мимоходом, что я, не смотря ни на что, «несколько посвежела…».

Так вот, я ездила не к тетушке. У меня вообще никогда не было тетушки. Я поехала туда, куда указал мне тот самый Темный человек. Он помог мне забыть, где я была, и что со мной происходило. Он сказал, что проявляет ко мне, тем самым, великое милосердие, потому что нормальный рассудок не сможет безнаказанно хранить память о том, какой ценой я заплатила за его услуги.

Но эффект получился, что надо!

Постепенно и незаметно я физически крепла, молодела, хорошела. Перестали болеть, пошли на поправку наши дети. Налаживался быт. Теперь все давалось мне почти без усилий. Я могла спать по два-три часа в сутки, и чувствовала себя прекрасно. И также прекрасно выглядела. Я могла бы и вовсе не спать. Но это вызвало бы ненужные подозрения с твоей стороны.

Меня постоянно питал таинственный источник, который давал мне не только силу, красоту и обаяние… Мои знания, мой тонкий юмор и великолепный вкус во всем, благодаря чему я блистала в обществе и чем ты так гордился… Все это тоже дал мне Темный человек. Единственное, что я не смогла себе вернуть – это мои зубы. Пришлось ставить чертовы протезы!..

Наступила долгая, мучительная пауза. В тишине слышалось лишь хриплое дыхание профессора Шмелева, сломленного и уничтоженного открывшейся перед ним истиной. Да где-то в глубине темной и глухой, словно каземат, квартиры, капала из-под крана вода, вычитая остатки времени.

– Но этот человек поставил передо мной три условия. Одно из них было, хоть и весьма странным, но довольно необременительным. Он попросил меня взять на воспитание соседского мальчика и его сестру после того, как скончается их мать. Откуда этот человек мог знать, что дети в скором времени осиротеют, и какое ему было до этого дело – я не вдавалась в подробности. Вот почему Вадик и Катя Лещинские попали в наш дом. Впрочем, я никогда об этом и не жалела.

Еще он сказал мне, что в любой момент имеет право забрать у меня то, чем наделил. Но я согласилась и на это… Так что, дорогой мой супруг, эти годы я жила как на пороховой бочке. Каждое утро я просыпалась, холодея при мысли о том, что все закончилось. Лишь только твой взгляд мог подсказать мне – действительно ли все еще продолжается.

Ты удивлен? Ведь достаточно было просто глянуть в зеркало. Но тут-то и кроется самое страшное.

Помолчав немного, профессорша захихикала:

– Он был большим мастером по части игр и развлечений – этот Темный человек. Он забавлялся со мной, как кошка с полудохлой мышью. Он заявил, что о самом главном и сложном условии он расскажет мне только после того, как я приму его дар. И тогда уже ничего нельзя будет изменить. Я долго думала. Так долго, что он начал злиться и терять терпение. Он оживил в моей памяти тот день, когда все началось. Когда там, в общежитии, в МОЙ МЕДОВЫЙ месяц – все смеялись надо мной, включая тебя. И я согласилась. И тут же – провалилась в бездну…

…Я не помню, что происходило со мной Там. Я только ощущала, будто попала между двумя жерновами, и что меня – в буквальном смысле перемалывает в муку. И в голову, как гвоздь, забивают одно только слово: «Вилы. Вилы. Вилы…».

…Я очнулась в обшарпанном, грязном номере третьесортной гостиницы, на заскорузлом, вонючем матраце. Первое, что я увидела, было лицо этого человека. Он протянул мне руку, помог встать и подвел к большому зеркалу. Сначала я с трудом различила в нем свое изображение. Но пелена расступилась и… Волосы мои зашевелились от ужаса! Там, в зеркале я увидела старуху, иссохшее, мерзкое создание! Но не годы, не изнурительный труд и заботы… не они оставили свои страшные следы на моем лице и теле… Чудовищный сплав греха, похоти и насилия! Безумие порочной вседозволенности! Глумление над беззащитной невинностью, повторявшие тысячекратно сами себя – вот чем я помечена с того момента! И эта растерзанная, растоптанная телесная оболочка стала единственным, что могла я с тех пор видеть, подходя каждый раз к зеркалу и вглядываясь в свое отражение. Теперь это увидел и ты…

Но это уже не имеет никакого значения. Ведь ты отныне – мой, полностью и безраздельно. И единственное, что ты будешь видеть до конца своей жизни – это потолок своей комнаты и меня в этом кресле…

Истина открылась Паляеву во всей ее леденящей простоте, даже более – чем несчастному профессору. Потому, что Паляев догадался, как зовут этого Темного человека, и понял, почему так часто снилась Эмме Инокентьевне несчастная, опороченная княжна, проклявшая всех жителей деревни Вилы!

«Эмма, вспомни меня!» – в полном бессилии сжимал кулаки Паляев.

– Да-да, ты теперь мой безраздельно, – вторила профессорша, упиваясь своей безнаказанностью, – ты больше не будешь бросать меня, как делал это раньше даже в самые тяжелые минуты. Как ты мог не поехать со мной на похороны Вадима? Как ты мог оставить меня одну там, на даче, с этим чудовищем, с этим… Водопьяновым!

От звука зловещей фамилии, сорвавшейся с ее языка, Эмма Иннокентьевна в испуге закрыла рот рукой и вытаращила глаза, словно ожидая, что на нее обрушится не то, что потолок, но сами небеса.

Стало тихо. Очень тихо.

«Эмма, вспомни меня!.. Вспомни…».

Утренний свет, проникавший сквозь шторы в комнату, делался все смелее и ярче.

– А знаешь, Петенька, кажется, я там была все же не одна, – Шмелева потерла пальцами виски, пытаясь сосредоточиться, – нет… Гена не в счет. Там был еще один человек. Он стихи читал. И Верочка его даже слушала, и плакала потом. Это же… это…

В оживлении Эмма Иннокентьевна вдруг подскочила с кресла, всплеснула руками и радостно, почти по-детски рассмеялась.

– А я все думала, кого же он мне напоминает! Как я могла забыть!

И Шмелева заметно полегчавшей походкой забегала по комнате.

– Это же – Ванечка Паляев! Мы вместе учились в одной школе, в Белых Камнях! Как я могла его не узнать? Как же я его фамилию забыла? Он ведь назвался.

Иван Тимофеевич почувствовал, как сердце его рухнуло куда-то вниз. Ему едва хватало сил держаться на ногах.

Шмелева подошла к дивану, уселась на краешек и взяла профессора за руку, моментально позабыв свои многолетние обиды и несчастья супружеской жизни:

– Мы учились с ним в одном классе. Такая между нами была трогательная, невинная, детская любовь.

Эмма Иннокентьевна мечтательно прикрыла глаза.

– Как он читал стихи! Что за голос был – до самых печенок пробирал! У него самое любимое стихотворение было – про парус: «…Но туда выносят воды Только сильного душой… Смело, братья!…». Ну, и как-то там дальше… Он и свои стихи сочинял. Думаю, они не были какие-то особенные, но зато – КАК он их читал!

Сердце Паляева колотилось с такой силой, что он с трудом мог расслышать, что говорила Эмма Иннокентьевна. Вот сейчас, сейчас он ВСЕ узнает!!!

– Ему за это даже прозвище в школе дали – Соловей. У всех ребят прозвища были то обидные, то глупые, то смешные. А этот, поди ж ты – Соловушка. Выйдет на сцену, маленький такой, хрупкий. Прикроет глаза и начинает читать… В общем, душа в пятки уходила. И не только у меня. Его все в школе любили. На него, как на свет, летели – так легко рядом с ним дышалось, так легко жилось! Про него буквально легенды слагали. Вот, говорили, например, будто бы на одно из его выступлений какой-то деятель культуры пришел, скептик и критик. Слушал Ваню молча, насупившись, даже бровью не повел. А после – его видели где-то в школьном коридоре, в тупичке, рыдающего, словно ребенок.

«Неужели это все – обо мне?! Но – как? Как такое возможно?!» – метался в темноте коридора потрясенный Паляев.

Он еле сдерживался, чтобы не ворваться в комнату, не схватить несчастную, покалеченную судьбой Эмму Воронцову за ее худенькие, сутулые плечики с криком: «Я – здесь! Я, твой Ваня – снова рядом!..».

– Но был один человек, который питал к Ванечке глубокую неприязнь. И как ни странно, это был его старший брат Феликс, я уж точно знаю… Петенька, может тебе не интересно? Ты устал? Тогда поспи, я потом расскажу… Нет? Ну, слушай дальше. Так вот, завидовал он Ванечке, крепко завидовал. Сидит на концерте в зале, среди прочих, слушает брата, а сам весь зеленеет от злости – сама видела. И желваки на скулах ходуном ходят. И пальцы в кулаки сжимает так, что, кажется, еще немного, и кровь брызнет. Хотела я Ванечке об этом рассказать, да уж больно неудобно было. Таких у нас ябедами называли. Как ты считаешь, Петя? Вот и я – о том же.

Но как-то раз одна крупная неприятность вышла. Время было сложное, ты же знаешь. Во всем виделись идеологические диверсии – и в стихах, и в музыке, и в картинах. А Ванечка возьми да и выступи на одном концерте со стихами Есенина. Один партийный функционер оказался очень недоволен, усмотрел религиозный уклон. Как, мол, такое могло случиться? Пионер, и вдруг… Куда комсомол смотрит? И все такое!

Был большой скандал. Директора школы уволили и исключили из партии, за что Ванечка корил себя беспрестанно. Вслед за этим и его из пионеров выгнали – с позором, у всех на виду. Он стоял посреди школьного двора, как и раньше на сцене – один-одинешенек, бледный, вытянутый, как струна. Когда к нему подошла вожатая и начала срывать с него пионерский галстук, я не выдержала. Убежала.

Из-за этого случая Ванечку не взяли на какой-то очень важный просмотр, о котором он давно мечтал, и к которому долго готовился. И он не выдержал, заболел. А нам сказали, что у него воспаление легких. Мы все еще очень надеялись, что он выздоровеет и вернется в школу. И я тоже – очень его ждала, долго ждала. А потом узнала, что он вообще уехал вместе с родителями и с братом из Белых Камней в неизвестном направлении. Больше я его не видела. И вот, кто бы мог подумать, встретила через столько лет! Как жаль, что я его сразу не узнала!..

Эмма Иннокентьевна зашмыгала носом, совсем как ребенок. Потом достала платочек и высморкалась.

– Петя, я тебе сейчас кашу, наверное, разогрею. Холодная совсем, в горло не лезет. Да, так-то оно лучше будет.

Шмелева погладила профессора по руке, взяла с прикроватной тумбочки кастрюльку и заглянула туда:

– Уж лучше я свежую сварю.

Эмма встала и двинулась было к двери, но остановилась в раздумье.

– Что же он читал тогда, в последний раз, из Есенина? Дай-то Бог памяти… Кажется, «Шел Господь…».

«Шел Господь пытать людей в любови» – произнесла она поначалу робко, неумело, сбиваясь и словно стесняясь звуков своего голоса, а потом продолжала все увереннее и проникновеннее:

 
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом в дуброве
Жамкал деснами зачЕрствелую пышку».
 

«Увидал дед нищего дорогой, – вторил Эмме шепотом Паляев, – На тропинке, с клюшкою железной,

И подумал: «Вишь, какой убогой, —

Знать, от голода качается, болезный».

Эмма вернулась к дивану, стала на колени и, обняв несчастного супруга, не произнесла – прорыдала:

 
«Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик, протягивая руку:
«На, пожуй… маленько крепче будешь».
 

Паляев достал из кармана таймер. Ему оставался один час, а может, и того меньше. Единица могла смениться на ноль в любую следующую секунду.

Он узнал почти все, что ему было нужно. Он знал, куда ему теперь идти, чтобы понять все окончательно. Не имел представления он только о том, успеет ли.

«Но, ведь я ничего не потеряю, если все же попробую успеть», – решил Иван Тимофеевич и пошел к выходу.

Осторожно закрывая за собой дверь, он успел услышать, как рыдает на груди у мужа Эмма Иннокентьевна, вымаливая у него прощение. И как Петр Петрович, после многодневной вынужденной немоты выдавливает из своего окаменевшего горла:

– И ты меня прости, Эммочка…

Глава 17

Туман сгущался. В его плотных, тяжелых, молочно-сырых недрах рождались крупные редкие капли влаги и медленно падали на землю. Размытые контуры предметов терялись из виду уже на расстоянии нескольких шагов. Все, что мог различить глаз, казалось легким, парящим в воздухе, мокрым и полупрозрачным, как свежая, не успевшая высохнуть акварель. Стояла тишина. Тоже мокрая, прозрачная и серая.

Когда молочная стена тумана пришла в едва заметное движение и немного отступила от глаз, Иван Тимофеевич обнаружил, что стоит в Горбатом переулке, прямо перед домом Феликса и ничуть не удивился этому обстоятельству.

Годы изрешетили фасад здания, словно пули, оставив выбоины в темной кирпичной кладке. Окутанный сетью ржавых труб и водостоков, дом болезненно врезался в окружающее пространство подобно черному гнилому зубу. Там, в глубине его разлагающегося нутра, скрывалась разгадка сути всех происходящих в последнее время с Паляевым событий. Теперь он знал это наверняка. Правда открывалась перед ним во всей своей страшной простоте и очевидности, и Паляев спокойно вглядывался в ее холодное и беспристрастное лицо.

Глубоко вздохнув, как перед погружением в воду, Иван Тимофеевич перешагнул через отполированный временем, гладкий, словно морской булыжник, деревянный порог. Напоследок он оглянулся назад и бросил взгляд на одинокую акацию. Дерево чего-то выжидало, плавая в жемчужном тумане японской акварели.

Паляев вынул из кармана таймер. Цифра «1» на экране замигала, словно раздумывала, превращаться ли ей в ноль, а затем, зашипела, расплавилась и потухла.

Широко размахнувшись, снизу вверх, по касательной, Паляев запустил мертвым таймером в светящийся молочным светом дверной проем и, уже не оборачиваясь, двинулся вверх по замшелой лестнице.

В квартире Феликса было необычно светло и шумно. Сильно пахло лекарствами. Паляев двинулся на звуки и столкнулся в коридоре с медсестрой в белом халате. Она кивнула Ивану Тимофеевичу и жестом предложила войти в комнату. «Что-то я не заметил у подъезда машины «скорой помощи», – подумал было Иван Тимофеевич, но эта мысль тут же оказалась вытесненной и забытой.

Феликс лежал на диване, строгий и торжественный, согнув одну руку в локте и глядя куда-то в потолок. Врач только что отошел от него. Подбежала еще одна медсестра, забрала у врача пустой шприц и несколько ампул, унесла на кухню. Оттуда послышались бойкие женские голоса, звяканье стекла.

Паляев хотел приблизиться к брату, но врач сделал предупредительный жест:

– Он слишком слаб!

– Сгиньте. Я не слаб. Я всего лишь умираю, – сказал Феликс, не поворачивая головы, – ко мне брат пришел. Во второй раз. Нам нужно о многом поговорить.

Медицинский персонал, шелестя белыми халатами, направился на кухню. Феликс, скосив глаза, проводил их ядовитым взглядом и прошептал: «Слетелось воронье. Знаю, кто их послал».

Иван Тимофеевич сел рядом с диваном на скрипучий стул.

– Я знал, что ты вернешься, – немного помедлив, сказал Феликс, – Ну что, сам догадался?

– Помогли вспомнить.

– Кто?

– Эмма.

Феликс побелел, вцепился пальцами в простыню и закатил глаза. Но приступ длился недолго. Хватка умирающего ослабла, а на щеки вернулся желтовато-серый цвет, заменявший румянец.

– А вот я ее никогда не забывал…

– Я бы тоже помнил, если бы не ты, – ответил Иван Тимофеевич, – Почему? За что ты меня так ненавидел?

Феликс криво улыбнулся. И вдруг запел дребезжащим голоском с деланной, клоунской выразительностью:

«Вместе весело шагать по просторам,

по просторам, по просторам!…»

А потом, без всякого перехода:

«Вставай, страна огромная,

вставай на смертный бой!..»

И дальше:

«Нам разум дал стальные руки-крылья,

и вместо сердца – пламенный мотор!

Он пел все громче, пока не разразился гомерическим хохотом.

Паляев терпеливо ждал, когда брат натешится и успокоится.

Устав кривляться, Феликс умолк и отвернулся к стенке.

– Как тебе это удалось? – спросил Паляев, – ты же никогда не произносил… не мог…

– Не моя заслуга, – буркнул Феликс, – это все – он. Водопьянов.

Затем резко повернулся и уставился на брата.

– Химера. Сцилла и Харибда в одном существе. Все сирены сладкоголосые, взятые вместе, не способны даже на сотую долю злодейства, на которую способен он. Перед лицом смерти – дать человеку то, чего тот был лишен всю жизнь, от чего страдал неимоверно, скрывая всю глубину своей боли. Отчего – предал и уничтожил своего брата. Зато теперь – о, счастье! – я могу читать без запинки все географические названия, всю таблицу умножения, все стихи, петь песни. Но кому это теперь нужно?

– Да-да! Это я все подстроил! – продолжал Феликс, – Это я уговорил тебя прочесть на концерте те стихи. Я знал, что будет проверка, что зашевелились партийные и комсомольские идеологи. Это я – подставил тебя. Потому что никто не мог ответить мне на простой вопрос – за что мне такая несправедливость? Разве я был глупее тебя? Бесталаннее? Разве не мог бы так же, как и ты, выходить на сцену, приковывая к себе внимание сотен, тысяч людей, буквально взламывая их души звуками собственного голоса? Мог бы, если бы не такой пустяк в произношении. Какая чудовищная несправедливость – всего две жалкие буквы!

– Что ты знаешь о Водопьянове?

– Все. Более того, я все знаю о Скитальцах.

– Откуда?! – Иван Тимофеевич даже приподнялся на стуле.

На его возглас прибежали из кухни медсестры. Посмотрели на братьев, нахмурились. Потом вернулись обратно.

– Они боятся тебя, – сказал Феликс, кивая в сторону кухни, – Водопьянов послал их сюда не для того, чтобы меня лечить. А чтобы тебя – в порошок стереть. Но у них ничего не получится. Уже не получится. Потому что они рассчитывали на мою помощь, а я…

И Феликс слабеющими пальцами скрутил маленький, острый кукиш.

– Вот им. Пусть выкусят. Потому что я, на самом деле, очень люблю тебя. Всегда любил и продолжаю. Когда начал расцветать твой талант, я первое время еще радовался за тебя. Но потом… Потом я сам уничтожил эту любовь. Она мешала мне. Я просто задавил ее в своих руках. Задушил.

Феликс помолчал, стараясь восстановить дыхание и облизывая пересохшие губы.

Иван Тимофеевич, оглядевшись, увидел на столе графин с водой. Встал, налил воду в стакан и вернулся к брату.

Феликс, привстав на локтях, пил долго, мелкими глотками, до самого дна.

– Когда ты выздоровел после горячки, потерял свой дар и забыл о нем напрочь, мы словно бы поменялись местами, – продолжил он, – Ты превратился в середнячка, тихоню, обывателя. А я – как запущенная ракета, набирал обороты – и в учебе, и в работе, и в личной жизни. Словно ты – был единственной и главной преградой на моем пути. И вот она – рухнула! Весь мир открылся передо мной во всей его красе, и я бросился в него с головой. Какое-то время я был счастлив! Головокружительно счастлив! Но потом мне стала кое-чего не хватать. Со времен я понял. Ты радовался моим успехам, а мне до безумия хотелось, чтобы ты завидовал мне. Чтобы ты злился, ненавидел меня! Возможно, потому – что это бы стало оправданием моего предательства. Но я не видел в твоем взоре, устремленном на меня, ничего, кроме этой идиотской щенячьей доброты! Ты всегда был рядом со мной и напоминал мне о моем поступке. О, проклятье!.. Я снова начинал страдать.

Не знаю, чем бы это кончилось, но однажды, занимаясь очередными историческими исследованиями, я нечаянно наткнулся в музейных архивах на след Скитальцев. Косвенное упоминание о них я случайно нашел в неприметных с виду, сотни раз перечитанных древних рукописях. Идея лежала на поверхности. Но никому не удавалось увидеть ее до меня. Для всех история о Скитальцах была лишь увлекательной легендой, продуктом мифотворчества.

Я никому не поведал о своем невероятном открытии. Неделями, месяцами я сравнивал, анализировал, выверял данные…

Невероятный, захватывающий мир разворачивался перед моими глазами! Все блекло по сравнению с ним. Я даже забыл о тебе, о твоей вечно раздражающей доброте и преданности.

Я нашел то, чего, как казалось мне, заслуживал. То, в чем мне не пришлось бы уже соревноваться с твоим прошлым. То, что нас разделило бы навсегда и поставило бы на разных краях бесконечной пропасти.

Идея гордого, полного Одиночества и такой же полной власти над людьми и обстоятельствами захватила меня целиком. Я хотел перевернуть весь мир, быть Героем всех времен и эпох! Все те силы и возможности, что бурлили во мне, наконец-то могли найти выход и достойное применение. Мне казалось, я абсолютно точно знаю, каким должен быть этот мир, и что нужно в нем изменить, чтобы люди были счастливы.

Я отправился по следу Скитальцев, чтобы найти одного из них и стать его Преемником. Но это была погоня за призраком. Перебороздив полмира, я совсем неожиданно вернулся обратно в Нурбакан, поняв, что именно здесь находится отправная точка и одновременно конечная цель моего поиска. Казалось, я приблизился к ней вплотную.

К тому времени я уже знал не только о самом факте существования Скитальцев и их Преемников, но и многом, что было связано с Посвящением и Переходом. Конечно же, и это не подвергалось никакому сомнению, я возжелал стать на сторону Добра, и ради этого готов был стерпеть все. Но Модест с его неизменной шляпой постоянно ускользал от меня, словно обмылок из мокрых рук. Вновь и вновь я возвращался к объекту своих исследований, пытаясь понять, где допустил ошибку. И не заметил, как мир вокруг меня постепенно менялся. И далеко не в лучшую сторону.

Мной заинтересовался другой Скиталец. Соперник Модеста. Водопьянов. Моя бурная исследовательская деятельность привлекла его внимание, как привлекает запах крови в морской воде – акулу. Конечно, он не собирался делать меня своим Преемником, как, впрочем, и других. Мое погружение в Пустоту и мой Переход должны были закончиться не передачей Талисмана, а моим уничтожением.

Ты прошел усиленный, краткий курс Погружения. Моя же пытка растянулась на многие годы. Водопьянов тогда не торопился.

Погружение в Пустоту – обрыв всех твоих связей с окружающим миром. Самыми разными способами. Человека перестают замечать, игнорируют, не слышат, не уважают, презирают без причины. Талантливый – становится полной бездарью. Певец теряет голос, скрипач – руки, а математик заканчивает свои дни в психушке… Уходят из окружения близкие люди: в лучшем случае – предают, в худшем случае – попадают в аварии и катастрофы, становятся жертвами насилия, болеют и умирают.

Когда я понял, что происходит, то попытался – и не однажды – покончить собой, избавив этот мир от себя и тем самым от грядущих потрясений. Но у меня ничего не получалось. Водопьянов вцепился в меня мертвой бульдожьей хваткой и не отпускал даже на тот свет.

Тогда я обратился в бегство, спасая жизни близких мне людей, и твою в том числе. Ведь находясь рядом со мной, вы все подвергались большой опасности. Мне даже пришлось расстаться с одной женщиной, которая любила меня и ждала от меня ребенка. При мысли о том, ЧТО может ожидать эту ни в чем не повинную женщину и мое дитя, волосы шевелились на моей голове.

Долгие годы я жил в безлюдных, диких местах, страшась встречи с людьми больше, чем с хищными зверями, и постоянно чувствуя у себя между лопаток леденящий, пристальный взгляд.

В конце концов, Водопьянову надоело возиться со мной. И это исчадие заточило меня здесь, наделив на прощание способностью видеть иногда во сне то, что происходит во Внешнем мире. Так я узнал, что у меня родился сын. Так я мог изредка наблюдать, как он растет. Потом мой сын стал очень известным человеком, и я смог читать о нем в газетах. Поначалу это доставляло мне огромную радость, наполняло смыслом мое жалкое существование.

Какое же великое разочарование постигло меня, когда я понял, что угодил в еще одну ловушку, расставленную Водопьяновым. Этот злодей решил выбрать своим очередным Преемником моего сына, который перенял от меня все таланты и способности, которому было суждено сделаться личностью еще более сильной и выдающейся, чем мог быть я. Я стал свидетелем того, как Водопьянов погружал его в Пустоту – и ничего не мог сделать. Но и это – еще не все. Я узнал также, что Модест выбрал своим Преемником тебя. Я понял, что если сын и выживет после Перехода, если и получит Талисман, то ему предстоит стать твоим соперником. И я все последующие годы своей жизни буду наблюдать противостояние двух моих самых близких людей – своего брата, и своего сына… Вижу, ты уже догадался, о ком идет речь.

Иван Тимофеевич сидел, весь сжавшись, уткнув лицо в ладони. Только плечи его слегка подрагивали.

После того, что он услышал в квартире Шмелевых, Паляев был уверен, что самое страшное позади, и что более и сильнее его уже нельзя ранить.

– Да. Вадим Лещинский – мой сын. Правда, похож на меня? Ваня, ты плачешь? Не надо.

– Похож, конечно, похож! – вскинулся Паляев.

– Он и на тебя похож, Ванечка! Ведь это – наша кровь! Он очень красивый. Умный. Правда?

– Очень! Очень! – кивал Паляев, чувствуя, как по щекам катятся едкие, непривычные слезы, – но он… с ним… Феликс, я так виноват перед вами!

– …хоть и с таким же дефектом произношения. Но как ему удалось добиться, чтобы этот недостаток придал ему еще больший шарм? Вот хитрец!.. Я предпринял последнюю попытку его спасти. Я послал тебе открытку. Надеялся уговорить тебя отказаться от участи Преемника в мою пользу. Я полагал, что обладая сверхчеловеческим потенциалом Скитальца, я смогу придумать, как спасти Вадима. Но что-то пошло не так. Ты пришел слишком рано. И еще, наверное, я неточно рассчитал ингредиенты…

– О чем ты? – удивился Паляев.

– О коньяке. Я вычитал рецепт в древних рукописях. Напиток Безотказности… Не сработал. Наверное, это к лучшему.

– Нет, не к лучшему. Если бы я знал тогда! Да я бы жизнь за него!..

– Не плачь, Ваня. Ты ни в чем не виноват. А Вадим – я знаю, с ним теперь все хорошо. Он заслужил покой. Надеюсь, заслужил его и я.

Феликс с усилием приподнялся на локтях:

– Все стало на свои места. Иди.

– Феликс, я…

– Поторапливайся. Тебе предстоит одно важное дело. Задай трепку этому Водопьянову. Всыпь ему по полной! За всех нас!

* * *

За порогом по-прежнему стоял туман. Но что-то изменилось в мире.

Паляев пригляделся и увидел – Акация расцвела.

Он подошел к дереву и почувствовал нежный, тонкий аромат белых соцветий.

– Тебе нужно идти, – сказала Акация, колыхнув ветвями.

– Но мне некуда.

– Значит, ты можешь идти куда угодно.

– У меня ничего нет.

– У тебя есть целый мир.

– Кто я?

– Его малая часть.

– Что я должен делать?

– Очиститься. Иди.

– Куда?

– Куда захочешь, – сказала Акация и растворилась в тумане вместе с мрачной темницей и заточенным в ней Феликсом.

Паляев стоял на одном месте, беспомощно озираясь по сторонам и вглядываясь в окружающее его пространство. Он мог пойти вперед или назад, вправо или влево, или еще в тысячах разных промежуточных направлений, каждое из которых ни чем не отличалось от другого. Какая разница? Какой в этом смысл?

И так он простоял, наверное, целое тысячелетие, прежде чем осознал, что глубинная однородность мира заключается в бесконечном разнообразии его равновеликих возможностей. И осознав это, он закрыл глаза и сделал первый шаг.

И вознесся к Небесам.

Он бродил по Млечному Пути, прикуривал от ядерной топки Сверхновой, загорал под солнечным ветром, смеялся в лицо «черным дырам» и плакал над печальной участью рассыпавшихся в прах древних планет. Он познавал миры, населенные Живым Светом, не дающим тени, наблюдал любовный танец двойных звезд и держал на ладони бесконечно малую точку сингулярности, из которой родилось Всё. Один взмах его руки равнялся миллионам световых лет. Один его небольшой шаг сотрясал зыбкое тело всего Мироздания.

Ход времени потерял всякое значение. Прошлое слилось с Будущим. Целые вселенные сталкивались друг с другом и взрывались за миллионную долю секунды, а одна-единственная мысль мучительно вызревала на протяжении миллиардов лет.

Раздавленный и опустошенный собственной силой, он печально и тихо, словно осенний лист, опустился обратно на Землю.

Вокруг него расстилалась бесцветная, пустая, ровная степь, над которой в безразличной немоте зависло такое же тоскливое, как застиранная простыня, небо – без солнца, звезд, луны и облаков.

Паляев почувствовал себя безгранично одиноким. И вспомнился ему сон, приснившийся давным-давно, в какой-то прошлой и забытой жизни:

…Будто едет он в автобусе по серой, пустынной степи, а вокруг сидят незнакомые ему люди с размытыми, нечеткими лицами. Автобус остановился, и против своего желания Паляев оказался высаженным прямо на пыльную землю. Двери захлопнулись, автобус уехал, и Паляев остался один.

Невероятная тоска и одиночество сжали его сердце, а со всех сторон начало окружать его и все больше приближалось нечто, неподдающееся описанию, но разрывающее душу настолько болезненно, что в тот раз Иван Тимофеевич проснулся в холодном поту, продолжая испытывать безотчетный страх перед неизвестным.

Теперь же он понял, что давний сон сбывается наяву, и спастись от его неизбежного финала уже не удастся простым пробуждением.

Он встал на колени, склонился к земле и обхватил голову руками. Он ждал.

И вот это время наступило.

Со всех сторон его окружило плотным кольцом, стянулось мертвой петлей и сокрушительно ворвалось в него Страдание миллионов существ этого мира, многократно помноженное само на себя. Стон поруганной чести, неприкаянность обездоленных, раскаяние предателей, беспросветность нищеты, боль униженных, позор осмеянных и сиротство отвергнутых…

Все это сплавилось в единый, обжигающий поток и стало наполнять его.

И каждый раз, когда казалось, что неизбывная Чаша Страдания переполнена до краев, в его душе открывались все новые и новые потайные уголки, куда врывалась, круша последние преграды, эта безжалостная и все уничтожающая лавина. И не было ей конца. И не было ей предела.

И в тот страшный момент, когда Паляеву последними остатками его угасающего сознания почудилось, что еще немного, еще сотая доля секунды, и он будет испепелен пожирающим его внутренним огнем, в его душе родилось вдруг ответное чувство. И звалось оно Со-Страдание. И сила его была столь велика, что вся безграничная боль, прежде переполняющая его, вдруг вырвалась вверх вместе с одним нечеловеческой силы криком: «За что, Господи?! За что ты так?!..».