Читать книгу "Молчание Соловья"

В доме было темно, тепло и сухо. Ветки, раскачиваясь снаружи на ветру, барабанили в маленькое, серое оконце.

Лещинский и Стефания стояли напротив друг друга и молчали. Странное дело: бившая их ранее нервная дрожь куда-то ушла, вместо нее навалилась свинцовая усталость, а к сердцам прильнул холод.

– Переоденься, – сказал он тихо и осторожно коснулся кончиками пальцев ее ледяной, твердой щеки, – в прихожей первая дверь справа – это ванная. Там полотенце и все такое.

Девушка ушла. Лещинский постоял у окна, глядя в темнеющий сад, потом подошел к шкафу, нашел где-то в глубине полки свечу, зажег ее и поставил на пустом столе.

«Зачем это все?» – подумал он вдруг с внезапным безразличием.

Совсем недавно, там, на раскопках, под ливнем, он был уверен, что благодаря Стефании выбрался из своего мрачного лабиринта, что отныне и навсегда эта девушка – главная и последняя причина, по которой ему еще хочется и получается жить. Теперь же он хотел только одного – бежать отсюда, пока не поздно. Сесть в машину и ехать в темноте. Долго. Бесконечно долго… В никуда…

Он уже лежал на кровати, когда она вошла в комнату, осторожно переступая тонкими ножками, обутыми в его большие не по размеру тапочки, настороженно глядя вперед своими огромными влажными глазами, словно испуганная косуля, выходящая из леса на поляну. Один неосторожный жест, один шорох – и она встрепенется, вскинется и скроется в чаще. И поминай, как звали.

Но он лежал, не шелохнувшись, и она медленно подошла к нему. Сначала осторожно села на край кровати. Потом легла рядом, прямая и неподвижная.

Едва прикоснувшись друг к другу, они заснули крепким, без сновидений сном…

Утром Лещинский первым открыл глаза и увидел рядом с собой рыжеволосого спящего ангела. Он осторожно поцеловал ангела в губы и в ямку над ключицей, где билась тонкая голубая жилка.

Ангел открыл глаза и начал свое медленное падение с белоснежных облаков куда-то вниз. А Лещинский с каждой минутой поднимался все выше и выше.

И, наконец, они встретились где-то на головокружительной высоте между небом и землей.

И тьма смешалась со светом, боль – с радостью, а жизнь – со смертью.

Глава 9

– Ксеня, я уже дома! – Иван Тимофеевич, войдя в прихожую, первым делом скинул кроссовки и стянул через голову промокшую от пота футболку. Затем он принял душ, растирая себя жесткой мочалкой до красноты, вытерся своим любимым темно-синим махровым полотенцем, кряхтя от удовольствия, натянул на плечи уже другую футболку – белоснежную, чистую до хруста – и отправился на кухню варить кофе.

В открытую настежь форточку вместе с майским ветром врывались бодрые уличные шумы. По желтоватому пластику кухонной мебели бегали разнокалиберные солнечные зайчики. Иван Тимофеевич, надев кухонный фартук, сосредоточенно крутил ручную кофемолку.

В дверях неслышно появилась Ксеня и стала наблюдать за манипуляциями Паляева. Она была в пижаме и огромных плюшевых тапочках-«щенках», заспанная и розовая как пенка от свежесваренного вишневого варенья.

– Недурно пахнет, – сказала она, принюхиваясь к кофейным ароматам, – совсем не то, что растворимый. Мама всегда делает растворимый.

– Ну, положим, мама твоя – женщина деловая и с дефицитом свободного времени, – прокомментировал Паляев, – а кофе нужно делать не спеша, в состоянии, близком к медитации.

Ксеня сдвинула брови и сложила руки на груди.

– Зато она делает вкусную окрошку, ее бабушка научила. И вообще, я не буду завтракать. Не хочу я твой кофе.

Она развернулась на пятках и удалилась в ванную. Раздался шум яростно вытекающей из крана воды.

Паляев перестал крутить ручку кофемолки и так стоял некоторое время, опершись руками о стол и глядя за окно.

«Кто говорил, что это будет просто? – спросил он сам у себя, – свалился им как снег на голову. Нате, пожалуйста, любите и уважайте, после стольких-то лет. Для внучки я ведь – почти чужой человек. Да и четырнадцать лет – не самый простой для ребенка возраст».

Прошло уже почти полгода с момента той неприятной беседы между Лещинским и Паляевым, что произошла в одной из рядовых забегаловок Нурбакана, и окончательно переполнила чашу Паляевского терпения. Тогда, помаявшись с неделю от дурных предчувствий, смутных страхов, кошмарных сновидений и других прежде неведомых ему состояний, Паляев сдался и позвонил дочери.

Светлана, выслушав сбивчивый рассказ отца по телефону, в котором он уклончиво сетовал на одиночество и тоску, сказала коротко: «Приезжай. Все будет хорошо». И добавила, немного помолчав: «А я развелась недавно. Мы с Ксеней теперь вдвоем остались».

Паляев буквально бежал из города, за один день собрав самые необходимые вещи.

Его появление в Топольках, при всей его незапланированности, оказалось, как нельзя, кстати. Светлана смогла перейти на новую, высокооплачиваемую работу, связанную с командировками. А Иван Тимофеевич взялся вести домашнее хозяйство и приглядывать за внучкой.

В прихожей зазвонил телефон.

– Кто это? – крикнула из ванны Ксеня.

– Это мама звонит, – ответил Паляев, взяв телефонную трубку, – я сам поговорю. И быстрее там. Да, я слушаю. Как твои дела? Мы завтракаем. Задержишься? Деньги у нас есть. Все нормально. Агриппина нас пирогами уже закормила до отвала. Ксеня? Нет, от рук не отбилась. Не волнуйся, найдем общий язык. Аппетит у нее отличный. Нет, на живот не жаловалась. Ах, болел? Когда? Ну ладно, я уточню. Пока.

Паляев осторожно положил телефонную трубку, вздохнул и покосился на свое отражение в большом овальном зеркале. Он попытался рассмотреть свою фигуру, подтянул живот, распрямил плечи.

Конечно, за последние месяцы размеренной и спокойной семейной жизни он немного окреп и даже посвежел, но в целом абсолютно не изменился: не похудел, но и не поправился; не впал в старческий маразм, но и не прибавил в интеллекте; вроде бы не затворник, но и не путешественник. Что дальше? Лицо обычное. Среднее лицо с умеренными морщинами – каждая на своем месте. Нос? У того, кто его придумал, напрочь отсутствовала фантазия: ни тебе горбинки, ни другой отличительной черты. Просто нос – и все. Волосы пепельно-русые с проседью, а стрижка – так себе, типичная. Глаза серые, уши умеренно оттопыренные. Зубы ровные, натуральные. Главное достоинство – отсутствие недостатков.

За что его любить? За то, что он хорошо варит кофе?

В дверь позвонили, и паляевский сеанс самоанализа прервался.

Пришла Агриппина с очередным пирогом и отвлекла его от ненужных размышлений. Соседка напоминала Паляеву большую деревенскую печь, стоявшую под яблоней во дворе дома, где прошло его детство: она тоже была большая, теплая и светлая, и от нее всегда пахло чем-то потрясающе вкусным.

Не успел Иван Тимофеевич, как гостеприимный хозяин, проводить соседку на кухню, как снова зазвонил телефон.

– Да, слушаю! Да, Иван Тимофеевич. Нет, не отец. Дедушка. Из школы? – переспросил Паляев, оглядываясь на дверь ванной комнаты.

Оттуда показался махровый полотенечный тюрбан, намотанный на Ксенину голову, замер, прислушиваясь, и через секунду нырнул обратно. Снова раздался нарочито громкий шум воды.

Паляев слушал, кивал и невольно морщился. Наверное, у всех женщин-директоров такой голос – с характерными интонациями и тембром, раздраженный и вечно недовольный, так что ты чувствуешь себя постоянно и за все виноватым.

Иван Тимофеевич вспомнил свою бывшую директрису. Она была высокой, крупной женщиной. Ее ноги с массивными, железными икрами, всегда были обуты в бесформенные туфли на низко срезанном каблуке. Когда она кричала на провинившихся учеников, рот ее делался пугающе большим, и в тот момент мальчик Ваня видел только этот рот и думал только о нем, совершенно не понимая смысла произносимых им фраз.

– Да, конечно, конечно, – повторял Иван Тимофеевич, кланяясь невидимому образу прошлого, – мы обязательно зайдем. Да, сегодня же. До свидания.

– Что случилось? – выглянула из кухни Агриппина, – у девочки какие-то проблемы?

– Да вот, не знаю, – замялся Иван Тимофеевич, – срочно в школу вызывают, а Светлана будет только поздно вечером.

Ксеня тихо вышла из ванной комнаты и стояла, опустив голову и рассматривая коричневые «уши» своих тапочек.

Паляев судорожно и тщетно метался по закоулкам своей памяти, пытаясь извлечь оттуда хотя бы крупицы педагогических навыков. Он оглянулся на Агриппину. Но соседка решила на этот раз занять позицию наблюдателя и, уперев руки в мягкие бока, с интересом разглядывала деда и внучку поверх роговой оправы своих древних очков.

Паляев собрался с духом и строго произнес:

– Кто такой Авдеев, и почему ты его покалечила?

– Ну не на голодный ведь желудок рассказывать такие вещи, – буркнула Ксеня, не поднимая головы. – Я пирога хочу.

– Аппетит, значит, прорезался! – язвительно заметил Паляев.

– Ваня, не сейчас, – скомандовала Агриппина, – девочке действительно давно пора позавтракать. Пошли на кухню.

Ксеня училась вместе с Авдеевым с первого класса. Но лишь недавно Авдеев стал ее замечать, хотя, как утверждала девочка, лучше бы он этого не делал. «Это сплошной произвол! – объясняла Ксеня, поглощая один за другим куски пирога с грибной начинкой, – он глумится надо мной каждый день! На каждом уроке!».

Что бы ни сказала или ни сделала Ксеня, парень всегда отпускал свои ироничные, злые комментарии, которые сводились к тому, что все женщины, и Ксеня в том числе, – существа недалекие и ограниченные. С точки зрения Авдеева, она не умела петь, танцевать, держать в руках веник и швабру, писать на доске, совершать элементарные вычислительные действия, а также стоять, сидеть и ходить, как это делают все нормальные люди.

У самого же Авдеева были далеко идущие жизненные планы. С учетом скромных доходов в его семье и отсутствием возможностей инвестировать в его будущую карьеру солидные средства, собственный интеллект становился главным капиталом и единственным инструментом, при помощи которого Авдеев собирался изменить отношение окружающих к своей персоне.

Ксеня, по-видимому, недостаточно высоко оценивала авдеевский интеллект, за что и подвергалась регулярно его нападкам. Нельзя сказать, что она молча и терпеливо переносила едкие замечания и тычки в свой адрес. Огрызалась, скандалила, пробовала просто игнорировать, трескала Авдеева учебником по спине. Но это не помогало.

Ксенино терпение лопнуло вчера. На уроке литературы она очень старалась – нужно было исправить случайно подхваченную «пару». Однако так и не получив заслуженно высокую оценку, расстроилась и едва сдерживала слезы.

Авдеев, сидящий сзади, не мог не воспользоваться случаем. «Да-а, – глубокомысленно изрек он, – сколько не тужься пышка, ей никогда не стать пирожком…».

Как назло, обычно гудящий ульем класс в эту минуту почему-то притих, и слова Авдеева прозвучали донельзя громко и отчетливо. Несколько человек не утерпели и, хрюкая от еле сдерживаемого смеха, уткнулись в учебники.

Ксеня медленно встала, развернулась и с ледяным спокойствием заехала Авдееву своим маленьким, острым кулачком прямо в глаз. Худой и спортивный Авдеев среагировал быстро и попытался уклониться. У него это почти получилось, но он потерял равновесие, упал со стула и больно ударился головой об угол соседнего стола.

Мать Авдеева пришла в школу и учинила скандал, а директриса не стала вникать во все нюансы конфликта, и вызвала в школу Ксениных родителей. По телефону.

– Теперь он, наверное, ходит с фингалом, – предположила девочка, допивая кофе, – и без очков. Они разбились. Ну вот, дед! Ты что, смеешься? А мне теперь, между прочим, совсем не до смеха.

Агрипина, наоборот, была серьезна как никогда.

– Все ясно, – глубокомысленно заключила она, – Авдеев влюбился.

– В кого? – хором изумились дед и внучка.

– В Ксеню, в кого ж еще? Просто он не знает, как привлечь к себе ее внимание, вот и делает всякие глупости.

– Агриппина, я тебя умоляю, – начал было Иван Тимофеевич, но соседка даже не стала слушать.

– Ваня, вспомни себя в этом возрасте!

Паляев не вспомнил ничего похожего, но все равно на всякий случай промолчал.

– Интересно, а что ж, в меня и влюбиться нельзя, что ли? – заметила Ксеня.

– Меня больше беспокоит другое, – вздохнул Паляев, – директриса сказала – без родителей в школу не приходить.

– Ну и ладно. Не пойду.

– Пропускать еще хуже.

– Ерунда, сейчас все пропускают, когда захотят.

Агриппина многозначительно взглянула на Паляева.

– Чего? – ответил вопросом на ее немой вопрос Иван Тимофеевич, – я? Я не пойду. Не-е-ет, нет-нет-нет! Да я даже в школе у Светланы ни разу не был! А сейчас – тем более, поздно мне.

– Ой! – всплеснула руками Ксеня, – и вправду, не надо. Дед, ты все испортишь еще больше.

Агриппина встала из-за стола, взяла Паляева за руку и вывела из комнаты в прихожую.

– Надо это сделать, Ванечка, – шепнула она ему на ухо, – сейчас самый подходящий момент, чтобы как-то наладить отношения с девочкой. Покажи ей, что у тебя есть характер, что ты можешь ее защитить, ну и все остальное.

– У меня есть характер, – зашептал ей в ответ Паляев, – неужели это настолько незаметно? И потом, мне кажется, что моя внучка совершенно не нуждается в моей защите.

Агриппина в ответ только подтолкнула его в сторону кухни.

– Ну ладно, – согласился Иван Тимофеевич, – рассказывай, Ксеня, что за фрукт, эта ваша директриса?

– Она не фрукт. Она – сухофрукт, – Ксеня с сомнением и вместе с тем как-то по-новому глянула на деда.

Когда Иван Тимофеевич вошел в кабинет директора школы №12 Нелли Аркадьевны Задонской, то еле сдержал улыбку – директриса и в самом деле была похожа на высушенную, сморщенную темно-коричневую грушу, которую облачили в строгий костюм английского покроя, а маленькую золотую брошь прикололи на лацкан пиджака то ли по ошибке, то ли шутки ради.

«Смел и крепок парус мой!..».

Увидев Паляева, Нелли Аркадьевна еще больше выпрямила свою и без того ровную, как струна, спину, еще больше поджала и без того тонкие губы, а затем жестом предложила ему сесть.

Паляев присел на краешек стула и всем своим видом изобразил живейшее внимание и безграничный интерес к тому, что ему предстояло услышать.

Хорошо ли понимает он, как дедушка, начала госпожа Задонская, что его внучка – Ксения Смоковникова – вступила в очень сложный возрастной период, который характеризуется постоянным стремлением к самоутверждению и завышенной самооценкой своей, на самом деле еще незрелой и несформировавшейся полностью личности?

Паляев горячо закивал, и Задонская слегка смягчилась. Но знает ли он, какие серьезные последствия могут возникнуть, если не взять под контроль этот процесс? Иван Тимофеевич загрустил, и тень глубокой обеспокоенности вновь легла на сухие черты лица Нелли Аркадьевны. Она, как директор и чисто по человечески, очень сожалеет, что юная Смоковникова растет в неполной семье, без отца, да и мать видит урывками. «Какая осведомленность!» – восхитился Паляев. «Я – профессионал с большой буквы», – снисходительно отреагировала Задонская и впервые за всю беседу улыбнулась. Так, наверное, улыбаются богомолы. Но теперь она надеется, что Иван Тимофеевич, судя по всему, человек положительный и далекий от излишеств (что понимала под этим Задонская, так и осталось для Паляева загадкой), сможет наладить педагогический процесс в семье, учитывая индивидуальные психологические особенности такого трудного подростка, каким является его внучка. Если, конечно, будет во всем советоваться с директором школы и почаще приходить консультироваться даже по самым пустяковым проблемам.

«Ведь в нашем поистине титаническом труде нет мелочей!», – сказала Паляеву на прощание Нелли Аркадьевна.

Ксеня караулила Паляева под дверью директорского кабинета.

– Дед, ты жив? – набросилась она на Ивана Тимофеевича, – я поражена!

– Я сам поражен.

Паляев прислонился спиной к стене и, закрыв глаза, продекламировал:

«Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел…»

– Он еще и стихи читает! Маньяк! – деланно ужаснулась Ксеня, – ты ее того, ножичком? А куда тело спрятал?

– Растворил в серной кислоте.

Ксеня хмыкнула:

– У нас и чувство юмора начало проклевываться? Ну, говори скорей, как все прошло?

– Будешь жить. С тебя – должок.

Ксеня умоляюще сложила перед собой ладошки:

– Любой твой каприз!

– Будешь учиться варить кофе и вообще – готовить?

Внучка горячо закивала.

– Ладно, иди на урок. Да, вот еще что. Этот самый, как его…

– Авдеев?

– Авдеев. Он не ябеда. Молчал, словно партизан. Мать увидела его фингал и разбитые очки, сама пришла в школу и учинила всеобщий допрос.

– Ну, это я уже сама разберусь.

– Ты идешь на урок или нет, горе мое?

– У нас химичка заболела. В расписании «дырка». А знаешь что? Давай я тебя немного провожу, мы погуляем, а потом я вернусь обратно?

– Ладно, пошли. Погода чудесная, почему бы и не прогуляться? – Паляев еще продолжал играть напускную суровость, но сердце его дрогнуло.

Они вышли из прохладного полутемного вестибюля школы на залитую солнцем улицу и сощурились от яркого света.

На улицах маленького, по провинциальному уютного городка хозяйничала перезрелая весна. Сирень отцвела. В парках поднялись и зашумели прохладные фонтаны. Впереди маячили летние каникулы и отпуска.

– Дед, обещай, что скажешь мне правду, – Ксеня забежала немного вперед и хитро заглянула Паляеву в глаза.

– Ну, обещаю.

– А тебе Агриппина нравится?

– Угу. Вкусно готовит.

– Какое там «угу»! Я спрашиваю, нравится ли тебе Агриппина как… – Ксеня обеими руками начертила в воздухе силуэт, напоминающий виолончель, и перешла на проникновенный шепот, – как женщина?

– Это она сама тебя просила узнать?

– Нет, ну что ты. Просто мне самой интересно. Ты знаешь, она иногда на тебя такими глазами смотрит! Ты этого просто не замечаешь. Со стороны-то видней.

– Значит, тебе должно быть видней со стороны, какими глазами смотрю на нее я.

– Не-а. По твоим глазам я почему-то ничего не могу понять.

– Надо же! – Паляев даже остановился в удивлении. Ему казалось, что перед другими, а перед родными тем более, он весь как на ладони, прозрачный, словно аквариум, – и какие же у меня глаза?

– Ну, – Ксеня задумалась, глядя на сахарные облака в голубом небе, – только ты не обижайся за сравнения. Просто так будет понятнее.

– Говори, давай.

– Иногда они доверчивые, бесхитростные и грустные, как у шотландского сеттера.

– Ксеня!

– Я предупреждала.

– Продолжай.

– А иногда внимательные и холодные как у филина, который нацелился на бедного, ничего не подозревающего хомячка. Хомячок просто вышел подышать свежим воздухом перед сном. А филину просто пора ужинать. Ничего личного. Но самое интересное, мне кажется, что… Как бы это выразиться? Когда ты смотришь глазами сеттера, на самом деле ты – филин, который собирается поужинать хомячком. А когда пялишься как филин, на самом деле – грустишь и хочешь, чтобы тебя почесали за ухом.

– Я вот сейчас почешу кого-то за ухом!

– Э-э, спокойнее! Как ты болезненно переживаешь критику! – Ксеня спряталась за афишную тумбу.

– Тебе нужно идти учиться на психоаналитика, – сказал афишной тумбе Паляев, – тогда ты будешь не просто измываться над людьми, но и еще получать за это неплохие деньги.

– Правда? – девочка с опаской выглянула из-за тумбы, – я подумаю. А пока с меня хватит еженедельного факультатива по социальной психологии.

– Это там ты нахваталась всяких штучек? И давно ты этим увлекаешься?

Так, болтая о всякой ерунде, они дошли до ближайшего скверика и уселись на свободной скамейке.

– Дед, а ты часто вспоминаешь бабушку?

– Конечно.

– И я. А мама до сих пор иногда плачет тайком. Но я-то все вижу.

Они помолчали, разглядывая гуляющих по аллее горожан.

– Дед, только ты опять не обижайся, я сначала не хотела, чтобы ты с нами жил, – Ксеня опустила голову и затеребила лямку школьного ранца, – нет, ну правда! То – филин, то сеттер шотландский! Ну как тут понять, что у тебя на уме! И потом, эти твои каждодневные пробежечки, это кофе, они…

– Что – они?

– Это какое-то ненастоящее, что ли. Не твое. Мне кажется, тебе нужно что-то совсем другое. Но ты этого другого боишься. И придумал этот фокус с пробежками и другими штучками. Обыкновенное замещение. Или вытеснение.

Паляев с удивлением взглянул на внучку.

– Дед! Ты обещал не обижаться!

– Я не обижаюсь. Я озадачен.

– Почему?

– Ну, во-первых, потому что всегда странно узнавать о себе нечто такое, что видно только со стороны, а во-вторых, удивительно, что мы вообще об этом говорим.

– Это не удивительно. Это здорово. Мне прямо полегчало.

Ксеня обхватила Паляева за шею и поцеловала:

– Все, мне пора на урок.

Она вскочила, закинула на плечо ранец и, махнув рукой на прощание, побежала по аллейке, совсем по-детски дурачась и загребая ногами сугробики опавших сиреневых соцветий.

Паляев с улыбкой посмотрел ей вслед. Серьезная вещь – этот факультатив по социальной психологии.

Как бесконечно жаль, что выросла внучка вдали от него и от Нади! Сколько дивных и замечательных моментов жизни было упущено безвозвратно и навсегда.

Мысли Паляева обратились к покойной жене, и он подумал, что после похорон прошло уже больше года, земля на могиле наверняка осела, и пришло время установить памятник. А для этого нужно будет съездить в Нурбакан на неделю-другую. Заодно он посмотрит, в порядке ли его пустующая квартира. Там остались Надины вещи, семейные фотографии, фарфоровый обеденный сервиз с позолотой, подаренный им на серебряную свадьбу и много других мелочей, без которых дом может показаться холодным и неуютным, как вокзальный перрон осенней ночью, а жизнь – пустой и бессмысленной. Иван Тимофеевич очень скучал по этим вещам. Без них он чувствовал себя здесь, в Топольках, чужим временщиком.

Но теперь, когда так неожиданно произошел поворот к лучшему в его непростых прежде взаимоотношениях с Ксеней, когда потеплело на душе и отлегло от сердца, наверное, пришло время перевезти сюда свои вещи. Сейчас, пока он крепок и здоров, он сможет быть полезным дочери и внучке. А пройдут годы, и тогда ему самому понадобится уже чья-то помощь и забота.

Впервые за последнее время мысли Паляева о будущем обрели позитивную окраску. Ее не портили даже картины приближающейся глубокой старости, – ведь ее Иван Тимофеевич встретит не один, а в окружении родных ему людей, в милых его сердцу стенах такого же родного дома, где каждый уголок, каждый гвоздик, каждая трещинка вобрали в себя человеческое тепло, где все изучено и знакомо так же, как и собственное тело.

Но пока… Пока рано об этом думать.

Паляев оглянулся по сторонам, вдохнул запах свежей, молодой зелени и цветов и улыбнулся собственным мыслям. Он будет продолжать бегать по утрам и варить кофе, научит Ксеню готовить потрясающие блюда, покажет Авдееву кузькину мать и… И, пожалуй, в не очень отдаленном будущем пригласит Агриппину в кино или театр. Почему бы и нет? Или на танцы, в клуб «Кому за 60». А вдруг ей еще не исполнилось шестьдесят лет? Неудобно получится. Надо уточнить.

В таком приподнятом настроении, преисполненный уверенности в завтрашнем дне Иван Тимофеевич направился домой. У выхода из парка он остановился возле газетного киоска, выстоял необычную для этого времени очередь и попросил у киоскерши «всего самого интересного и свеженького, но понемногу».

Женщина, подозрительно шмыгая носом, выложила ему на прилавок несколько газет и журналов: «Выбирайте, что Вас интересует». И отвернулась.

Паляев собрался было возмутиться ненавязчивым сервисом, но тут заметил, что женщина плачет. Ему захотелось проявить участие.

– Я могу чем-то Вам помочь? – спросил Иван Тимофеевич.

Киоскерша замотала головой:

– Беда-то какая! Неужто не слышали? Вон, – она кивнула на людей, разбирающих газеты, словно горячие пирожки, – все уже знают.

– А в чем дело?

Женщина протянула ему еще одно издание:

– Прочтите на второй странице, внизу. Там все написано.

И уткнулась в проплаканный насквозь носовой платок.

Паляев развернул региональный еженедельник «Деловые круги» и увидел на второй полосе фотографию мужчины средних лет в черной траурной рамке. Рядом размещался некролог.

«Двадцать пятого мая в результате тяжелой и внезапной болезни, – прочел Иван Тимофеевич, – скоропостижно скончался генеральный директор финансово-промышленной корпорации „Элефант“ Вадим Александрович Лещинский. За время своей активной деятельности В. А. Лещинский сумел превратить небольшое частное производство в систему крупных предприятий и финансовых учреждений, которые на долгие годы вперед определили лицо экономики всего региона. В. А. Лещинский снискал огромную популярность среди самых широких слоев населения благодаря своей благотворительной деятельности и спонсорской поддержке сфер образования, здравоохранения, науки и культуры. Выражаем соболезнование родным и близким покойного, скорбим о его безвременной кончине. Гражданская панихида начнется в 12.00 28 мая в городском Дворце офицеров. В. А. Лещинский будет похоронен на Шитовском кладбище».

Киоскерша, наверное, уже в сотый раз за день высморкавшись в смятый платок, тихим голосом пояснила:

– Благодетель был истинный. Он же всю нашу семью, считай, спас. Мужу операцию оплатил за рубежом сложную. Наш дом, сгоревший от пожара, помог отстроить заново. Я в том огне, – она снова всхлипнула, – пол семьи потеряла. Каждое воскресенье с тех пор ходила в церковь, молилась за его здоровье. И тут вдруг… Вы тоже его знали, ведь верно? – заключила она, глядя, как сильно изменился в лице ее покупатель, потом махнула рукой и снова уткнулась в платок.

– Сочувствую, – ответил смущенный Паляев, взял все газеты в кучу и положил на прилавок полтинник.

– Мужчина, а сдачу? – крикнула ему вслед киоскерша, но Иван Тимофеевич даже не повернулся.

Он добрался до ближайшей скамейки, присел и еще раз перечитал некролог. «Скоропостижно… Безвременно…», – повторял Иван Тимофеевич машинально, свернув газету и глядя прямо перед собой невидящим взором.

Он вернулся домой мрачный, как туча. Долго ходил по квартире туда-сюда, не зная, куда себя деть, бесцельно передвигая стулья, щупая землю в цветочных горшках и заглядывая в кухонные шкафы. Снова и снова перечитывал заметку в траурной рамке.

События прошлого, окрашенные крайне неприятными чувствами, вновь оживали в его душе, заставляя сердце сжиматься и холодеть.

Здесь, в Топольках, Паляев почти забыл и о Лещинском, и о его диких, несуразных просьбах, и даже о том последнем кошмарном видении, слишком отчетливом, выпуклом и остром, чтобы быть обычным сном.

Лишь редкими случаями Лещинский все же вспоминался Ивану Тимофеевичу, и тогда появлялся безотчетный страх, что свихнувшийся олигарх вновь появится в его жизни. Вынырнет, словно из ниоткуда, подкараулит где-нибудь. Начнет изматывать душу.

И вот теперь – Лещинский умер. Но почему же Паляеву не стало от этого легче? Почему вместе с Лещинским не канули в небытие его страхи? А наоборот – выползают изо всех углов, впитываются под кожу, ложатся камнем на сердце.

Промучившись таким образом какое-то время, Иван Тимофеевич позвонил Агриппине:

– Ты дома? Я зайду. Мне нужно с тобой посоветоваться по одному важному делу.

– Боже мой, Ванечка, да на тебе лица нет! – всплеснула руками сердобольная соседка, увидев Паляева, – ну-ка, быстренько на кухню!

О самых важных в жизни вещах Агриппина предпочитала разговаривать только на своей кухне, где чувствовала себя защищенной, уверенной и мудрой. Здесь на помощь ей приходила ее собственная армия из множества маленьких, но ценных предметов – чайных кружечек разного калибра и цвета, баночек с разнообразными специями, пряностями и травяными сборами, половников и сковородок, занавесок в красно-белую клетку, горшочков с геранями и необыкновенно стойкий запах свежесваренного яблочного варенья, домашней выпечки и уюта.

Паляев любил бывать на этой кухне, но сейчас окружающая обстановка не оказала на него столь благостного, как обычно, впечатления.

– Не надо чая, – сказал Иван Тимофеевич.

Он взял Агриппину за руку и усадил напротив себя. Помолчал. Потом собрался с силами и произнес:

– Я сделал одну ужасную вещь.

– Этого не может быть, – улыбнулась соседка, – я не видела в жизни более безобидного человека.

– Ты хотела сказать «бесхарактерного»? – горько усмехнулся Паляев.

– Что за глупости!

– Прости, действительно – было глупо это говорить. Но – я сбит с толку. Как бы это сказать… Несколько месяцев назад – это было еще в Нурбакане – один очень важный человек просил меня о помощи. Но я отказал ему. Я счел его проблемы надуманными. На самом деле, я тогда не поверил, что действительно чем-то могу ему помочь. Да и попросту – побоялся что-то менять в своей жизни. А сегодня я узнал, что этот человек умер.

Вздохнув с явным облегчением, Агриппина снисходительно улыбнулась и похлопала Паляева по плечу:

– И ты решил, что виноват в его кончине?

– Он утверждал, что я – его последняя надежда. И у него были плохие предчувствия.

– Но он ведь мог умереть от чего угодно, самым естественным и случайным образом. Заболеть неизлечимой болезнью, погибнуть в аварии.

– Ты не понимаешь! Его проблемы как раз и касались жизни и смерти! И с большой долей вероятности…

– И этот твой важный человек обратился за помощью к тебе? – соседка снова улыбнулась, – наверное, ты его неправильно понял. При чем здесь ты? Ты знал его раньше? У вас что, были общие знакомые, общие дела?

Последние слова Агриппины неожиданно задели Паляева за живое. Он почувствовал себя уязвленным:

– Ты мне не веришь? По-твоему, я лгу? Или у меня мания величия?

– Ванечка…

– Ты вообще сомневаешься, что кто-то мог попросить меня о помощи! – распалял сам себя Иван Тимофеевич, – Как я могу быть для кого-то последней надеждой? Что с меня взять? Какой с меня толк? Я – ноль! Я – пустое место!..

Иван Тимофеевич не договорил. Что-то вдруг надорвалось у него в груди, в глазах едко защипало, и он уткнулся лицом в ладони, весь во внезапной безутешной жалости к самому себе.

Агриппина была сбита с толку. Таким она Паляева не видела ни разу.

Сказать по правде, сосед при первом знакомстве, действительно, хоть и произвел на нее приятное впечатление, но показался несколько простоватым, если не примитивным, далеким от глубоких и сильных переживаний, не способным на решительные поступки.

– Что мне делать дальше? – спросил Паляев, немного успокоившись, – Наверное, что-то нужно делать? Ведь нельзя теперь продолжать жить так, как будто ничего не случилось.

Агриппина попыталась собраться с мыслями:

– Ну, хорошо, допустим, все так, как ты говоришь. Тогда, я полагаю, нужно как-то выяснить, при каких обстоятельствах умер этот твой важный человек. И если окажется, что ты не имеешь к этому никакого отношения – а я все же уверена, что так оно и есть – то твоя совесть может быть чиста.