Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 14

Сегодня тепло и душно. В первый ясный день после затяжных дождей солнце старательно выжаривает из земли влагу. Подсознание робко шепчет, что в такую погоду не надо тренироваться. Надо купаться в речке и греть пузико на пляже. Но страх, который морозит где-то там, в печенках, отвечает: надо качать пресс.

Пот струится ручьем. Делаю комплекс упражнений уже через не могу. Руки онемели после нескольких подходов на отжимания и подтягивания, мышцы живота ноют, но я продолжаю раз за разом поднимать туловище из положения лежа. Еще разок. И еще! И… Уф. Все, в этом подходе хватит.

Поднимаюсь с травы, отряхиваюсь и говорю Сашке, который прилежно пыхтит свой набор упражнений:

– Заканчивай, Заноза. Надорвешься. Делаем растяжку, дыхательные и на отдых.

Запустил я себя, запустил. Это может плохо кончиться.

То, что вчера устроил Нелидов с казачьим сотником – это такая местная форма дуэли. Не та дуэль, где кровью смывают оскорбление, а та, где проверяют, чья воля крепче.

Правила простые и незамысловатые. Удар на удар. Уворачиваться нельзя. Отбивать или как-то блокировать – нельзя.

Принять удар, выдержать его, устоять – вот признак сильного духом человека. Это не тот поединок, когда умение против умения, где нужна ловкость, скорость и различные ухватки. Формат «удар на удар» – это проверка стойкости.

Здесь главная добродетель солдата – стойкость. Стойкость и сила духа.

Это в моем времени тот мастер, кто ловко уйдет с линии удара. Это в моем времени дети с малых лет смотрят фильмы с Брюсом Ли и Джекки Чаном. Где ловкость, увороты, трюки и акробатика.

Однако в моем времени армия воюет рассыпным строем. Перекаты, взаимная подстраховка, перестроения… Да что там армия! Даже бокс моего времени почти весь состоит из ложных движений, рывков и уворотов. На один настоящий удар – десяток ложных движений. Вся наша жизнь там, в том времени – сплошные увороты. И не только в бытовом смысле вроде метро в час пик. Даже игры построены на уворотах. Взять тот же футбол. Игра с динамическими перестроениями, рыхлым и неочевидным строем, с большой долей инициативы у каждого игрока в рамках своего амплуа. Футболист не стоит насмерть в своей зоне, как пограничный столб. Футболист все время в движении. Он отвечает не только за свою, но и за две соседние зоны, а иногда и больше, в зависимости от того, как складывается обстановка на поле. Ловкость и маневр – вот чему учат людей моего времени с самого раннего детства. Фразу «ну что ты буром прешь!» могут сказать только в упрек.

Здесь не так. Здесь говорят «буром прет» в знак восхищения.

Оно понятно, почему. Тысячи лет, со времен римских легионеров, солдат учат держать строй. Кто сохранил строй – тот и победил. Стойкость – вот что главное. Стойкость и есть мужество.

А кто уворачивается – тот ловкач.

Нет, ловкач здесь – не комплимент. Ловкач – это синоним слова «мошенник». С таким дела иметь не будут. Если он от удара уворачивается, не принимает его и не держит – то и со всяким своим обязательством поступит точно так же. Ловкач – ненадежный человек. С ним в одном строю стоять нельзя. Ловкач – это как Федька Синельников. И быть ему вечно на побегушках, и получать зуботычины от каждого встречного-поперечного.

Здесь люди воспитываются на былинах про богатыря Илью Муромца. Ударил Илья палицей – вошло чудо-юдо в сыру землю по колено. Ударило в ответ чудо-юдо – вошел Илья в землю по пояс.

Не быть лодырем – это, конечно, важный плюс в репутацию, но этого мало. Для того, чтобы люди уважали, надо еще быть стойким. Уметь держать удар. И если не боишься встать лицом к лицу, если можешь держать удар кулака – значит, точно так же выдержишь удар судьбы. Значит, с тобой можно стоять плечом к плечу.

Как же мне повезло в прошлом году! Ну тогда, когда я после лазарета вернулся в роту и закусился с Ефимом. Я ж тогда даже не понял, что произошло. Ну я ему врезал. Ну он мне врезал. И все, для меня бой окончен. Встали, помирились. Проехали и забыли. Бывает, что уж там. Накатило.

А люди в той стычке увидели совершенно другое. Люди увидели – стою прямо, смотрю гордо. Не боюсь бросить вызов. То, что я упал в поединке – дело десятое. У Ефима-то силушка медвежья, тут мало кто устоит. Но не юлил, не ловчил, удар принял. А значит, что? Значит, Жора – сильный духом солдат. То есть – надежный.

А то, что я попросту не успел заметить удар Ефима – да кто ж про то знает? Ночь, темно, все зрители во хмелю… Повезло. Ведь если бы я тогда разглядел удар – то на чистом рефлексе стал бы уворачиваться. И все, прощай репутация. На всю роту бы ославили: Жора – ловкач. А это считай, что приговор. Такую репутацию исправляют годами, и далеко не у всех получается.

Стойкость – важный параметр в деловых переговорах. Ведь о чем был вчерашний… эм… скажем так – разговор? Что выясняли между собой пехотный капитан и казачий сотник? Нашла коса на камень, и надо выяснить, кому из спорщиков придется уступить. Кто останется, а кто подвинется.

Два удара – вместо тысячи слов. И сразу ясно, есть ли возможность выдавить конкурента с хлебного места нахрапом или же придется бодаться всерьез. А если всерьез, с риском пролить кровь – то стоит ли овчинка выделки?

Хотя так-то казачий сотник удар принял. Ну да, упал, но ведь принял?

Как-нибудь на досуге расспрошу у крестного о всех неписаных законах такого рода.

А пока надо качать пресс.

Потому что рано или поздно мне так же могут бросить вызов. Какой-нибудь равный по должности капрал другой роты или вообще другого полка. И могут так сложиться обстоятельства, что этот вызов придется принять.

А я боюсь. Я не из тех, кто по жизни «буром прут».

Вот, к примеру, подпоручик Чижевский. Вышел вчера к казакам и давай что-то мямлить про приказы их превосходительства. Да еще юношеский голос сорвался, дал петуха всем на потеху. А Чижевский так и не понял сразу, что произошло. Растерялся, поплыл…

Но Чижевский и не рвется в лидеры. Ему особо ничего и не надо. Командует всем капитан Нелидов. Вчера самому Чижевскому покомандовать не получилось – так что с того? Можно это дело поручить унтерам, а самому только с важным видом кивать в нужных местах.

Вот, пожалуйста. Сидит господин подпоручик в шатре и читает книгу, найденную среди вещей, взятых у кого-то из офицеров Архангелогородского полка. А переговоры с хозяевами нештатных телег ведут его именем ундер-офицеры Иванов и Годарев. Его дело – только символизировать, сидя в сторонке.

И уважения ему добиваться тоже не надо. Ему вполне достаточно, что уважают того, кто назначил его сюда заместителем.

А мне так нельзя. И не потому, что я капрал, а не офицер. А потому что… Короче, нельзя, и все тут.

Потому надо качать пресс.

– Степа, ну-ка, ударь меня в живот! – воскликнул раскрасневшийся Сашка.

Степан хмыкнул и коротко, без замаха ткнул его кулаком под ребра, сложил пополам и небрежно столкнул на землю.

– Уф… Не работают твои упражнения, господин капрал! – просипел Сашка, с трудом поднявшись из травы.

Я рассмеялся.

– Ну а что ты хотел? За один день пресс не накачаешь.

– А за сколько? Ну, это… накачаешь?

– Если каждый день заниматься – то, наверное, за год-два.

– Сколько? – у Сашки округлились глаза.

– Ну попробуй слугу нанять, пусть он за тебя пресс качает.

Подбежал молодой солдат из капральства Смирнова.

– Господин капрал! Вас там это… ундер-офицер Иванов к себе кличут!

Это он вовремя. Как раз к концу тренировки. Сейчас, только ополоснусь быстренько в речке и пойду одеваться.

– Так, братцы, заканчиваем физкультуру. Принимаем водные процедуры и собираемся. Степан, готовь шестак на всякий случай.

* * *

– В смысле? Прямо так и сказал? Что я хочу с ним поговорить?

– Ну да! – удивился Ефим. – Ты же сказал, что они тебе нужны. Ну вот, пожалуйста. Господин Альбрехт – ну этот, который в черном – тебя ожидает.

– Меня?

– Не, ну я же не совсем дурной. Не так что, эй, мол, благородный чужеземец, у моего капрала к тебе разговор есть! Просто – некий человек желает с вами беседы, со всем уважением. А там уж вы сами по-свойски разберетесь.

– А второй? Мне же нужно, чтобы черный со шляхтичем встретились!

– Ну чего ты переживаешь? Семен Петрович того шляхтича в Митаве нашел и железяку твою показал. Тот заинтересовался и сказал, что сегодня к полудню обязательно приедет. Так что иди, разговаривай со своим этим Альбрехтом, и ждите вместе шляхтича.

Ах ты… Ефима же с нами тогда не было! Ни Ефима, ни Архипа. Это секунд-майор Стродс знает, что я на своих «земляков» со шпагой бросаюсь, а эти-то двое откуда? Святая простота! Они, наверное, подумали, что раз мы с ними земляки – значит, друзья. И встреча у нас будет дружеская.

Такие уж здесь традиции. Даже если у себя дома люди злейшие враги были, то на чужбине между земляками вражда сразу забывается. При встрече обнимаются, хлопают друг друга по спине и искренне друг дружке рады.

А я-то голову ломал, как Архип собирается стравить меж собой черного и шляхтича. А он, оказывается, и не собирался! Он нам дружескую встречу земляков устроил! А титановая пластина – типа условного знака нашего землячества, ага.

Мораль: грамотно составляйте техническое задание, елки-палки. И вот что теперь? Мочить черного прямо тут, в лагере? Ага, а потом меня свои же на ближайшем суку вздернут, как собаку бешеную.

Судорожно застегиваю пуговицы на камзоле. Что же делать?

А что тут сделаешь? Надо идти! Он меня ждет вон там, у шатра рядом с предмостным укреплением. Там и начальник инженерной команды, и наш ротный писарь с ведомостями, и Архип… Ну зашибись я спалился. И ведь так мужик из электрички уговорил меня пожертвовать Никитой, чтобы человек в черном думал, что я мертв. А я теперь такой красивый – здрасьте!

Его куратор ведь наверняка даст ему знать, что рядом с ним другой гость из будущего. Как и мне. Эх!

Через переправу шла последняя рота Муромского полка. Вслед за ними неспешно выдвинулась небольшая группа солдат в мундирах инженерного корпуса. Мост долго был под нагрузкой, наверняка в понтоны опять вода набралась. Надо вычерпывать.

Небольшое затишье. Следующим пойдет обоз Воронежского полка. Вон, их офицер-порученец попрощался с Чижевским, вежливо кивнул человеку в черном и поехал в сторону своего лагеря. Теперь пока они соберутся, пока то да се… Их обоз на переправу зайдет не раньше чем через час.

Человек в черном. Стоит такой, с Чижевским о чем-то любезничает. А Чижевский-то явно чувствует себя не в своей тарелке. По лицу видно, что разговор ему неприятен. О чем они говорят-то? Жаль, что я немецкого не знаю.

Рядом с шатром оборудована коновязь, слуги подпоручика Чижевского сноровисто чистят коней, в поилке – свежая вода и овес. Я так и не придумал, что делать, потому притворяюсь, что у меня какое-то дело к обихаживающим лошадей слугам. Приветствую кивком стоящего в карауле у шатра Силу Серафимовича, встаю неподалеку от коновязи и таращусь на то, как денщик орудует щеткой.

Еще пару шагов – и надо будет как-то начинать разговор. А мне с ним говорить-то не о чем. Не, не со слугами. С этим, с Альбрехтом. Вот со шляхтичем – я бы поговорил. А с человека в черном мне просто надо взять виру на Никиту.

Это ведь он заказал батракам нападение на солдат, я точно знаю.

Господин Альбрехт вдруг начал крутить головой, будто что-то почувствовал.

Что у него там? Гудок электрички, как у меня? Или еще что?

Снимаю с плеча мушкет, ставлю приклад к ноге.

Вот сейчас бы садануть ему в спину – и вся недолга. А что потом? Да пофигу. В бега подамся. Тут все-таки не двадцать первый век. Камер наблюдения нет, к документам требования весьма условные… Что-нибудь придумаю.

Раздался перестук копыт. Человек в черном встрепенулся, повернулся к дороге, и, разведя руки, с издевкой произнес:

– Bah! Was für Leute besuchen uns!

Понятия не имею, что он сказал. И кто это там? Делаю шаг вперед, чтобы увидеть дорогу.

Всадник на серой в яблоках лошади. Бурый кафтан, камзол с подбоем, все, как описывали Ефим с Архипом. А на ногах – берцы. Понятно, что глаз цепляется. Не самая обычная обувь для конного.

– To naprawdę byłeś ty! Wiedziałem! – воскликнул всадник, развернул коня в сторону дороги и помчался прочь.

А говорил он на польском. Что-то вроде «я так и знал, что это ты» или как-то так.

– Stój, gnoju, nie uciekasz! – крикнул ему вслед человек в черном.

О, и этот переключился на польский. Ругается. Блин, тут, похоже, все полиглоты, один я, калека, языков не знаю.

Господин Альбрехт – или как его там, – размахивая руками, заорал по-немецки на слуг Чижевского, потом с силой оттолкнул одного из них и сам принялся седлать своего вороного скакуна.

Слуги бросились было ему на помощь, но подпоручик Чижевский жестом их остановил.

– Что-то случилось, господин Альбрехт?

Ух ты! А молодой офицерик, оказывается, умеет издеваться!

– Scheise! – выругался саксонец, затягивая подпруги.

Так. А я-то чего стою?

Шляхтич ускакал по дороге направо, в сторону Бауски. Саксонец, судя по всему, бросится его догонять. А настигнет он его… В полуверсте отсюда есть место, где большак пересекает небольшой ручей. И вот буквально вчера обоз Белозерского полка, шедший на Бауску, размесил там дорогу в полную слякоть. Верхами не проехать, придется спешиваться и почти сто метров вести коня через грязь в поводу. Если наши инженеры сегодня не ходили туда чинить дорогу – то именно там саксонец настигнет шляхтича.

А если пойти не по дороге, а вдоль берега реки по маршруту моей утренней пробежки, то можно срезать сотню метров. Есть шанс успеть к их разборкам.

Только надо все делать быстро.

Срываюсь с места и лечу к своему капральству.

– Степан! Поднимай шестак! Бегом марш!

* * *

Я бежал через зеленеющие молодым листом заросли, сшибая тонкие ветки, и ругался.

Вот почему все так не вовремя, а? Степан выбежал вместе со мной, но существенно отстал. Сил не осталось, сказалась недавно закончившаяся тренировка. Сашка и остальные из шестака мало того, что тоже выдохшиеся, так они еще и одеться не успели. Отдыхали в одном исподнем, блин горелый. На солнышке нежились. Второй шестак дюжины только-только обедать сел, их вообще сдернуть с места – задача на четверть часа. Поднимать дюжину шлиссельбургских сироток тоже было некогда, они сейчас нагло дрыхнут после обеда. Кричать Ефиму, чтобы своих с вала снял да за мной послал? Об этом я не подумал. Решил, что обойдусь своими силами. А эти самые свои силы – копуши, елки-палки.

Бегу, что ж остается-то. Авось на звук стрельбы кто-нибудь еще подойдет. Если она будет, стрельба-то.

Метров через сто поймал ритм, подстроил дыхание и ускорился. Что мне полверсты? Минута! Выдержу.

Бежать с мушкетом и со шпагой неудобно. Мушкет лежит на руках, на сгибах локтей, шпага в ладонях. Таскать оружие, сграбастав его в охапку, не шибко умное решение. Но когда мушкет на ремне за спиной, а шпага на перевязи на поясе – в таком виде быстро бегать вообще невозможно, я проверял. Получается еле-еле трусцой, а не нормальный размашистый бег. И на кой черт я с собой все время шпагу таскаю? Бросил бы ее в обоз, как все. При моем мастерстве фехтования штык-то надежнее будет. Сейчас было бы легче.

Какая ерунда в голову лезет. Сколько я уже пробежал? Вроде бы вот-вот должна показаться прогалина, там надо свернуть налево, и выйду как раз к тому месту, где размочаленный слякотью участок дороги.

Недалеко впереди грохнул выстрел. И почти сразу – еще один. Пистолетные, здешние. Ага, значит, я угадал. Сейчас настигну.

Вылетаю на прогалину. А вон и дорога. В воздухе висит пороховой дым, испуганно ржут лошади. Похоже, шляхтич спешился вон там, у самой дороги, и шел сюда, к берегу реки в поисках обхода. Здесь его и настиг черный.

А сейчас они яростно рубятся на шпагах.

Истошно воплю выдохшимся от бега голосом предупредительное:

– Прекратить! Вы… уф… арестованы!

Ноль реакции. Рубятся парни. Да хорошо рубятся! Как на Олимпиаде прямо. Клинки так и мелькают в воздухе. Выпады быстрые, сложные финты, которые оба выполняют отточенно и технично… нет, ребята, соревноваться в фехтовании я с вами не буду.

Бросаю свою шпагу в невысокую молодую траву, вскидываю мушкет.

До сошедшихся в поединке врагов метров десять. Плевая дистанция так-то. В кого стрелять? В черного или в шляхтича?

Прижимаю приклад к плечу, целюсь.

Мушка ходит ходуном, руки дрожат. Чертова физкультура, а? Ну зачем было так выматываться? И подтягивался я зря. Дерево – ни разу не турник, ветка толстая, запястья с отвычки забились…

Кое-как навожу ствол в центр черного камзола господина Альбрехта, или как там его на самом деле. У меня к нему должок за Никиту. А с поляком как-нибудь потом разберусь.

Взвожу курок, выбираю слабину спускового крючка… Блин, да ты можешь так не отплясывать, а? Фехтовальщик хренов! Я тут, вообще-то, целюсь! Уважай чужой труд!

Спуск. Щелчок кремня по огниву. Вспышка. Выстрел!

Перехватываю мушкет наперевес, бегу сквозь облако дыма в сторону фехтовальщиков.

– Ура-а-а!

Промахнулся. Черный вон, целехонек, отплясывает со шпагой. А вот шляхтич, похоже, пропустил плюху. Вон, припал на одно колено. Оп! И еще один пропущенный! Черный ловко отбивает шпагу шляхтича в сторону и наносит укол ему в живот.

Пять метров. Сейчас я тебе штыком, да с размаху…

Человек в черном толкает ногой в грудь шляхтича, выдергивая из тела шпагу, смотрит мне в глаза…

– А-а-а!

Я с разбега прыгаю, выставив мушкет со штыком вперед… Черт, ошибся на шаге. Если попаду – это будет не выпад штыком, а нелепый толчок.

Не попал. Человек в черном плавным движением ушел в сторону, а я полетел кубарем в грязь.

Простая подножка, а я попался.

Вот тебе и десять лет в футболе. Спортсмен хренов. Грош цена всем моим умениями!

Перекатываюсь в податливой влажной земле, вскакиваю на ноги уже без мушкета.

– Стой!

На опушке – красный силуэт Степана. Человек в черном бросил взгляд в лес, за спину Степану – там среди молодой зеленой листвы мелькают еще несколько силуэтов в красных камзолах.

Приставным шагом пытаюсь сократить дистанцию. Блин, страшно! Но вроде расстояния отпрянуть хватит, если он вдруг шпагой махнет.

Не махнет. Человек в черном коротко взглянул на распластавшегося в траве шляхтича и стремительно бросился к своему вороному скакуну. Миг – и вот он уже в седле.

– Да как так-то! – с надрывом орет Степан. – Опять!

Поднимаю с влажной земли свой мушкет. Краем глаза отмечаю белеющую на цевье свежую зарубку. Нет, выстрелить уже не успею. Да и не попаду. Вон, черный конь мелькает среди деревьев, а пока заряжусь – он будет уже на дороге. Похоже, ушел, зараза.

– Что случилось, Степа?

Тот смотрит на меня с перекошенным от отчаянья лицом:

– Взводил курок. И он отвалился вместе с кремнем. Вот.

Степан поднимает из травы курок вместе с деревянной планкой и выломанной бронзовой втулкой с курковым винтом.

М-да. Он же после того случая в прошлом году ружье чистит каждый день. Полностью разбирает и чистит. Да не просто чистит – полирует. Ну вот, видимо, дочистился до срыва резьбы. Ладно, это все потом.

– Возьми ребят, сообрази жерди для носилок. Надо шляхтича к лекарю отнести. Вдруг откачаем?

Степан порывисто дернул головой и побежал обратно, к опушке, где из зарослей вываливались мои тяжело дышащие солдаты.

А шляхтич-то живой. Лежит, приподнявшись на локте, трогает кровь на животе. Рядом белеет какая-то надорванная бумажка.

Подбегаю, припадаю рядом колено. Терпи, мужик, сейчас помогу!

Ух ты. Гляди-ка! Шприц-тюбик промедола. И упаковка рядом.

А из ноги кровь хлещет. Даже сильнее, чем из живота.

Снимаю с мушкета ремень, тянусь к ноге накладывать жгут. Говорю успокоительным тоном:

– Не, братец. Хреновый из тебя Левандовски. Что ж ты какого-то саксонца одолеть не смог, а? Ведь «Бавария» всегда «Лейпциг» уделывала!

Шляхтич дернулся и уставился на меня мутным от промедола взглядом.

– Какой такой Левандовски? – спросил он с заметным акцентом.

Я заканчиваю копошиться с ногой. Блин, ранец в лагере оставил. О, а вон у него поясная сумка раскрыта. Это он оттуда промедол вытащил? Значит, там… ага, точно, вот бинт. Достаю, разрываю упаковку.

– Ой, да не притворяйся, что не знаешь капитана сборной Польши по футболу. Какой же ты поляк тогда, а?

Шляхтич откинулся на спину и прошептал:

– Polska drużyna narodowa… Czy naprawdę to zrobiłem?

– Что? Извини, друг, я по вашему не шибко шпрехаю. Так, нахватался слегка у купчин, пока в Якобштадте стояли. Ага, с ногой все, давай сюда живот. Убери руку. Убери, говорю! Да не бойся ты!

Шляхтич схватил меня за руку с бинтом.

– Да не бойся, говорю! Дай повязку-то наложить! Сдохнешь же!

А он смотрит на золотистую ленту на рукаве моего камзола. Отпустил мою руку и пробормотал:

– Так ты капрал? Вот я дурак-то! – шляхтич сдавленно засмеялся, из раны на животе проступили кровавые пузыри. – Мне как сказали, что Россия игрока ввела, – я всю свою агентуру на уши поставил. Только искал-то среди офицеров. А ты – капрал! Нижний чин! Ох, русские! Вот кто бы догадался, а?

– Ты сильно-то не говори, тебе вредно, – приподнимаю ему туловище, чтобы пропустить бинт под спиной. Запах от его раны идет такой… гадковатый. Не только кровью пахнет. Кишки пробило, что ли?

Он посмотрел мне в глаза и отрицательно покачал головой.

– Ты меня не вытащишь, русский. Мне крышка.

– Это мы еще посмотрим! – буркнул я и продолжил бинтовать.

– Расскажи лучше про Польшу. Как она там?

– А ты забыл, разве? Давно здесь?

– Давно. Десятый год.

– Ишь ты. Да нормально все с твоей Польшей. Вон, в две тысячи двенадцатом году чемпионат Европы по футболу у себя провели. Ваш Левандовски голы клепает один за одним, что за сборную, что за «Баварию». Ну, яблоки там, еще всякое по мелочи. С нами, правда, все как всегда – ссоримся да миримся. Все как обычно, в общем.

Шляхтич вымученно улыбнулся и опять ухватился за мою руку с бинтом.

– Спасибо тебе, русский. Ты вот что. Спрашивай, пока я в сознании. Отплачу тебе за хорошие новости как смогу. Скоро укол отойдет – и все. Больше не свидимся.

Моя рука на мгновение замерла. Что, так ничего и не делать, что ли? Да ну! Продолжу бинтовать, разговору это не мешает. Хуже нет, когда человек умирает, а ты просто сидишь в сторонке. Так хоть видимость создам. Чтобы потом мог честно ответить самому себе – я сделал, что мог.

– Не знаю, что и спросить. Меня ж никто не инструктировал. Живу здесь уже год. Вот, служу потихоньку.

– Что, русский, у вас как всегда? Меньше знаешь – крепче спишь? Какая-то болезненная страсть к секретам. Ты вот что скажи. Шведа кто из игры выбил? Ты или этот? – шляхтич кивнул в сторону дороги и поморщился.

– Ну я. Но там случайно вышло. Он сам на меня вышел, да не справился.

– Ясно. А я, значит, на берцах попался? Вот чувствовал же, что не надо их надевать. Расслабился, зазнался – и вот, пожалуйста.

– А этого саксонца, – киваю в сторону дороги, – как найти? У меня к нему счет, знаешь ли.

Шляхтич криво ухмыльнулся:

– С чего ты взял, что он саксонец? Саксонского игрока я сам убил, лично. Еще прошлой осенью. А этот – пруссак, самый настоящий. И замашки у него ого-го. Говорит, что он не за Пруссию, а за всю Германию играет. Имперец чертов. За эту свою империю он ганноверского игрока убил и баварского почти достал. И вот теперь меня… Силен, сволочь!

– А чего ж он тогда саксонцем назвался?

– Так кто здесь разберет, каких земель он немец? А саксонцы – они вроде как союзники, но при том не австрияки.

– Так где его достать-то?

– Для этого надо понять, как он здесь оказался. Он же должен был быть в Вене. С баламутами всегда так. Скачут по планете, как блохи, снуют туда-сюда…

– А ты?

– Что я?

– Ты кто? Баламут или стабилизатор?

Шляхтич внимательно посмотрел на меня и со смехом просипел:

– Ну ты, русский! Это надо же, а?

Я обиделся:

– А что не так?

– Так ты что, стабилизатор, что ли? Надо же! Это что, вот такую ситуацию твой куратор хочет зафиксировать? Да это было надо делать четверть века назад, еще при Петре! Вот когда фиксировать надо было! А не сейчас! Стабилизатор, надо же… Вы, русские, всегда опаздываете. Всегда.

А ему все хуже и хуже. Вон после такой речи дыхание переводит и морщится.

– Хотя, может, вы и правы. От вас никогда не знаешь, чего ожидать. Вот и сейчас. Твой куратор, похоже, единственный из всех, кто призвал стабилизатора. Остальные-то все…

– И ты?

– И я.

– И как? Много набаламутил?

– За десять лет-то? Расскажу тебе как на исповеди, русский, – шляхтич закрыл глаза и перевел дыхание. – То, что Понятовский не заготовил фураж, – это я. То, что всю вашу армию разобьют к чертям собачьим в Восточной Пруссии, – это мы вдвоем, я и пруссак. Подвести наследником к вашей Елизавете парочку немцев – это не я, но вот подвести к принцессе Понятовского – это уже мое. То, что у вас королева по весне болела – это… ну ты понял. Странно, что поправилась. Ее выздоровление – это не ты, я выяснял. Это кто-то другой. Но это ничего не меняет. Вам крышка, русский. Вы проиграли эту войну, даже не начав ее.

Я пожал плечами.

– Не кажи гоп, поляк. Я еще жив.

Шляхтич прикрыл глаза.

– Верно. Ты еще жив.

Из лесу на прогалину шумно вывалились мои солдаты с длинными жердями в руках. Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать, блин горелый!

Чуть привстаю и кричу:

– Вас где носит, улитки? Бегом давайте!

Шляхтич ухватил меня за руку и проговорил:

– Там, в седельной сумке… Блокнот. Пытался таблицу составить. Игроков ловить. Посмотри. Может быть, пригодится. Шифр найдешь в Библии… по первым строчкам.

– Хорошо. Почитаю.

Шляхтич открыл глаза – чистые, без всякой медикаментозной мути – и прошептал будто из последних сил:

– Помолись за меня, русский. Пожалуйста.

– Так ты ж католик вроде.

– Это вы, ортодоксы, обособились. А мы вселенская церковь, мы признаем все таинства. Помолишься?

Я стиснул его ладонь.

– Помолюсь, поляк.