Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 22

Я бегу по лесу, уворачиваясь от веток, перепрыгивая через ямы и промоины, проламываясь с разгону сквозь кустарник. Быстрее, назад на холм!

Вылетаю на узкую просеку, битком забитую повозками. Возницы испуганные, лошади в упряжках ржут и бьют копытами. Головную телегу остановили казаки, которые увидели в поле прусские колонны. Она попыталась было развернуться, но сзади напирали другие, и теперь вся просека больше напоминает стену вагенбурга, чем лесную дорогу. Вперед – страшно, назад – некуда.

– Осторожнее! – кричит мне один возница. – Тут шатер господина майора…

Я не слушаю. У меня нет на это времени. Просто отбрасываю плечом возницу на круп лошади и перепрыгиваю телегу по верху, протоптавшись изгвазданными в грязи башмаками по какому-то тюку с вещами.

Спрыгиваю с борта телеги и врубаюсь в кусты на противоположной стороне дороги. Под ногой какая-то ямка, и я чуть не потерял равновесие, но удержался, лишь гулко протопал башмаками по дерну. Вслед мне полетел крик:

– Трус! Сбежал!

А я уже карабкался вверх по склону на холм, опираясь на мушкет на манер посоха. Быстрее!

Наверху, на холме, солдаты стояли в колоннах прямо посреди не до конца свернутого лагеря. Гудели голоса. Несколько генералов у большого шатра о чем-то переговаривались и активно жестикулировали. Кручу головой, озираясь. Так, наши где? А, вон, вижу знамя! Скорее туда!

Криков и суеты на холме много. Пешие адъютанты и посыльные бегают по лагерю с приказами и докладами. Из-за развернутых в теснине дефиле палаток и всякого солдатского скарба конному особо не развернуться, а свободные проходы на улочках забиты выстроившимися в колонны солдатами. Тут и одному нашему Сводному Гренадерскому было тесно соседствовать с гусарами, а когда пригнали еще три полка пехоты и дополнительный гусарский в довесок, да еще прибыли телеги обоза с разобранного вагенбурга… Полное впечатление, что я не в армейском лагере, а на блошином рынке в воскресный день.

Протискиваюсь сквозь построение гренадерской роты Вологодского полка и добегаю до нашего знамени.

Рота стоит в полном порядке, аккуратными рядами. Сверкают на солнце штыки, унтера Ефим, Фомин и Годарев деловито прохаживаются вдоль строя и осматривают снаряжение на солдатах, поручик Нироннен что-то размеренно втолковывает взволнованному Чижевскому. Прапорщик Семенов флегматично держит знамя, рядом с ним замерли с палочками на изготовку оба ротных барабанщика.

Все спокойны и собранны, без особых следов волнения на лицах. Только капитан Нелидов ходит из стороны в сторону, словно тигр в клетке, и яростно впечатывает каблуки сапог в дерн. Иногда останавливается, поворачивает голову, прислушиваясь к грохоту сражения, доносящемуся из-за рощи, и снова шагает.

– Господин капитан! Господин капитан! – кричу я со сбившимся дыханием. – Там!

– Что? – резко повернулся ко мне Нелидов.

– Там… то самое. Что-то не так.

Нелидов сделал пару быстрых шагов и подошел ко мне в упор.

– Говори.

Чуть-чуть оттягиваю камзол рукой, пытаюсь отдышаться. Слишком быстрый темп бега взял, на подъеме дыхалку сбил. Ничего, не впервой, быстро восстановлюсь. Я к бегу привычный.

– Что там? – Нелидова перекосило от бешенства.

Вдох, выдох. Чуть наклонился к капитану, почти касаясь его парика треуголкой. Шепчу осипшим голосом:

– Им не удалось опрокинуть Второй Московский. Пришло наше подкрепление, пруссаков удержали. И…

– Ну? – капитан Нелидов ухватил меня за пояс и притянул к себе. – Не мямли!

Я на мгновение зажмурился и выдавил из себя:

– Генерал Лопухин сдается. Мне показалось, что кто-то из прусских офицеров подал ему сигнал – и Лопухин поехал к неприятелю с белым флагам. Минут десять тому назад.

Нелидов чертыхнулся и оттолкнул меня толчком ладони в грудь.

– Где? – капитан повернулся к роще и будто даже привстал на цыпочки, словно пытаясь заглянуть, что творится там, за широкой полосой деревьев.

– Прямо рядом с опушкой, там стреляют меньше. На самом поле очень уж много войск.

Нелидов повернулся вправо, влево, бегло осматривая переминающиеся с ноги на ногу колонны солдат и продолжающих совещание у шатра старших офицеров.

За холмом, ближе к реке, ржали испуганные артиллерийской пальбой лошади, спешенные гусары держали коней под уздцы, пытаясь их успокоить.

Капитан неслышно ругнулся сквозь зубы:

– Не успел. Хотя… Что уж теперь-то…

И повернулся к выстроившейся роте:

– Что встали, черти? Айда за мной!

Выхватил шпагу из ножен, поднял ее над головой и, не оглядываясь, быстро зашагал по склону холма в рощу. В сторону от пинка полетел чугунок, кем-то оставленный у палатки, опрокинулась бадейка с водой… Вслед за ним зашагал и я. Поддавшись хулиганскому настроению, мимоходом поддел штыком деревянную стойку палатки, и она с хлюпаньем сложилась.

За спиной раздался восторженный гул голосов, и земля будто содрогнулась от топота сотен башмаков.

– Знамя! Знамя как же? – раздался срывающийся голосок поручика Чижевского.

– Там разверну, – флегматично ответил ему прапорщик Семенов, – не хватало еще об ветки изодрать.

Я хотел было идти так же, как капитан – напролом, уверенно и не оборачиваясь, но не смог побороть любопытства и оглянулся.

Весь склон холма за нами покрылся красной лавой солдат. Похоже, за нами пошла не только наша кексгольмская рота, но и все, кто был рядом. Чуть правее, неподалеку от генеральского шатра среди суетящихся пеших офицеров в белых шарфах выделялась массивная фигура всадника в золотом шарфе. Генерал несколько секунд смотрел на наш демарш, покачал головой и бросил коня рысью через лагерь, энергично махая рукой тем солдатам, что еще стояли в колоннах.

Прибавляю шаг. Рядом со мной возникают Сашка, Ерема, Семен Петрович и все остальные из моего капральства.

Бросаю им через плечо:

– Парни, там на просеке затор из телег. Помните, тем летом отрабатывали штурм редута? Покажете пример. Чтобы один другого подсаживал и перескакивали поверху. Протискиваться меж повозок только время потеряем.

В роще становится тесно. Выбирать тропинку уже не получается, справа и слева все битком забито людьми. Перебрасываю мушкет в левую руку, выхватываю шпагу, чтобы прорубаться сквозь чащу, как это лихо делает капитан Нелидов.

Шпага погибшего поляка хороша. Ветки смахивает на раз. Получается эффектно, и вскоре роща наполняется треском ломаемых ветвей. Прем напролом в буквальном смысле, сметая массой тел кустарник и втаптывая в слякоть ободранные ветки.

Вот и просека. Кажется, телеги встали еще теснее. Завидев показавшуюся из чащи нашу нестройную толпу, давешний извозчик визгливо закричал:

– Не сметь! Эта повозка принадлежит…

Короткий тычок капитана в грудь, и слова забулькали у безымянного слуги в горле.

– Вперед! – командую и подбегаю к телеге. Перед ней уже присел на колено Ерема. Встаю ему на плечи и взлетаю на повозку, продрав носком башмака какой-то тюк. Испугавшаяся лошадь дернулась было, но ее уже крепко держал за недоуздок Ефим.

Мой пример увидели все, и вот уже красная волна солдат захлестнула сгрудившиеся повозки, перелилась на ту сторону просеки и втягиваясь в лес. Где-то, заскрипев, подломилось тележное колесо. Испуганно ржали лошади. Краем глаза отмечаю, что в толпе солдат позади мелькает золотой шарф того самого массивного генерала, что только что скакал по холму. Надо же! Вроде генерал, а не брезгует пешком ходить вперемешку с грязной солдатней! Кто это, интересно? У нас на холме генералов столпилось столько, что всех и не упомнишь!

За спиной на западном краю холма загрохотали ружейные залпы. Похоже, генерал Леонтьев решил связать боем прусский заслон, прикрывая наш бросок через лес. Интересно, это такой план, или наши генералы и правда умеют реагировать на быстро меняющуюся обстановку?

Что за мысли лезут в голову? Ну конечно же умеют, на то они и генералы! Не отвлекайся, Жора! Вперед! А то господин капитан вон уже как далеко оторвался.

По эту сторону просеки роща более сырая. Башмаки хлюпают в слякоти. В толпе солдат то и дело кто-нибудь поскальзывается и падает, но соседи тут же в несколько рук помогают такому подняться.

И сзади, и слева сквозь топот, ругань и пыхтение солдат доносится грохот битвы, а прямо впереди никакой пальбы. Неужели опоздали, и битва укатилась налево, на восток, к переправе?

А вот и конец рощи. Деревья стоят пореже, подлеска практически нет, вываливающимся из чащобы солдатам есть где накапливаться и собираться в группы.

Вижу, как с нашего наблюдательного дерева спрыгнул Степан и суетливо подбежал к прущему, как бегемот, капитану. Что-то объясняет на ходу, размахивая и показывая руками.

Рядом ворчит прапорщик Семенов:

– Ну вот, здесь уже не так тесно! – и одним движением распускает шнуровку на свернутом вокруг древка знамени.

Идем вперед, Семенов держит знамя перед собой наперевес. Поднимать опасается, чтобы не запутаться в деревьях.

Капитан Нелидов вышел к самому крайнему деревцу рощи, за которым уже было чистое поле. Встал и повернул руку со шпагой в сторону от себя, как шлагбаум.

– Становись!

Толпа солдат дошла до него, и впереди идущие начали один за другим останавливаться. Кто просто отдышаться, кто повинуясь команде Нелидова, а кто-то просто растерялся от открывшегося нам зрелища.

Поле перед нами, насколько хватало глаз, было забито людьми в синих мундирах.

Сколько же их там? Тысячи, десятки тысяч!

Метрах в ста впереди стояла группа всадников. Генерал Лопухин без шпаги, но со свитой, а перед ним несколько прусских офицеров с широкими лентами золотого цвета на мундирах. Тоже, небось, генералы. А еще рядом гарцевал на вороном коне знакомый мне человек в черном. Вон ты где, зараза.

Наше шумное появление на опушке рощи быстро заметили. Один из прусских офицеров заорал сиплым голосом, барабанщик выдал отрывистую дробь, и ближайший из неприятельских батальонов смешался и начал перестраиваться фронтом в нашу сторону.

– Быстрее, быстрее строимся! Заряжай! – заорал Нелидов.

Оказавшиеся рядом Фомин, Ефим и Годарев побежали вдоль толпы в красном, крепким словцом и тычками выстраивая солдат в линию. А сзади, из леса, все напирали и напирали новые солдаты.

Отодвинув меня плечом, вперед прошел плотный плечистый мужчина в генеральском золотом шарфе. Но направился не к Нелидову, а напрямик к тому дереву, с которого недавно спрыгнул Степан. Миг – и генерал уже карабкается по ветвям на облюбованный нами наблюдательный пост.

– Строимся, строимся!

Я-то чего стою? Я же капрал! Кручу головой, оглядываю напирающую из рощи массу солдат в красном и пытаюсь хоть как-то направлять группы солдат, но людской поток подхватывает меня и выносит к самому началу поля.

– Правее забирай! Линию! – надрывается Годарев.

– Куда прешь! Вон туда встань! – вторит ему Ефим, подталкивая этого же солдата в другую сторону.

Вдруг над всем этим людским морем раздался зычный крик с заметным немецким акцентом:

– Полк! Слушай мой команда!

Да так громко, так властно, что на какой-то миг замерли даже те, кто буром пер из рощи и не видел происходящего впереди.

Кричал тот самый генерал с дерева.

– В штыки! Товсь!

Наша ставшая уже достаточно плотной толпа азартно загудела.

Я стоял как раз между деревом и капитаном Нелидовым. На лице капитана мелькнуло удивление вкупе с недовольством. Генерал спрыгнул с дерева и размашисто хлопнул Нелидова по плечу.

– Нельзя дать время. Успеют встать в линию – все пропало.

Нелидов наклонил голову в полупоклоне и сделал шаг назад. Генерал вскинул шпагу вверх и заорал так, что у меня начало зудеть в барабанных перепонках:

– В штыки! УРА!!!

Толпа подхватила крик словно стадион в матче Лиги чемпионов.

– Ура-а!!!

И людская лава красным выплеснулась из рощи в направлении только-только разворачивающих свой строй батальона пруссаков.

– Ура! – кричу я изо всех сил и не слышу себя, мой голос тонет в общем гуле.

Бегу вместе с всеми, стараясь не терять из вида хотя бы Сашку и Степана. Остальное свое капральство я растерял за время хаотичного марша по лесу. Мы мчимся без всякой линии, не соблюдая какого-либо строя. Просто летим вперед сломя голову, стараясь как можно быстрее преодолеть эти несчастные сто с лишним метров до смешавшегося в перестроении врага.

Прямо передо мной группа всадников. Генералы, офицеры, Лопухин со свитой, пруссаки и человек в черном. Чуть левее за группой конных – суетящийся батальон пруссаков, который, дрогнув от наших криков, в процессе перестроения пятится назад. Похоже, их офицеры и ундера тоже в растерянности. Так заняты разворачиванием строя, что забыли приказать солдатам примкнуть штыки.

– Ура-а! – летит над полем многоголосый рев.

До переднего всадника остается несколько шагов, я выставляю штык вперед и ускоряюсь. Но еще быстрее летит Сашка. Обгоняет меня, замахивается мушкетом… Всадник поднимает коня на дыбы и рубит саблей, Сашка подставляет под удар ствол и проваливается дальше, а я пригибаюсь, выставляю перед собой мушкет и впечатываюсь всем телом в живот вставшему на дыбы коню. Вскользь прилетает чем-то по голове, кажется, сбило треуголку и парик, соседи справа и слева бьют штыками лошади по задним ногам. А в спину мне упирается людская толпа. Свалка, короткая пауза и… конь с истошным ржанием заваливается на спину, погребая под собой всадника. Я спотыкаюсь о тушу, лежащий на спине конь дергает распоротой задней ногой, перебрасывая меня вперед… Ружье вылетело из рук, я распластался было на траве, но тут же поднялся и потянул из ножен шпагу. В голове гудело, онемела нога, по которой неизвестно откуда прилетел удар, но я все еще жив.

– Das haben wir nicht so vereinbart! – заорал оказавшийся рядом человек в черном в сторону генерала Лопухина, но в его коня уже врубились несколько наших пехотинцев, и через миг его захлестнул поток наших солдат.

Прихрамывая на правую ногу, ковыляю со шпагой в руке мимо генерала Лопухина и его свиты, мимо сбившихся в круг конных прусских офицеров, размахивающих саблями, вперед, туда, где клубится неровная толпа солдат в синем.

– Ура!

На давно забытом рефлексе вхожу в толпу неприятеля, словно на «третьем тайме» околофутбола: ногой в живот, рукоятью шпаги – в голову, левой опираясь на ствол выставленного куда-то в сторону вражеского мушкета. Плотно попадаю в парик врага и проседаю вслед за нокаутированным телом. Падаю, прижимаю пруссака к земле, и на мою спину тут же встают чьи-то башмаки, вдавливая нас с противником в землю.

Небольшая заминка от сошедшихся в клинче толп, упор ногами, дружный выдох и… наша толпа бежит дальше. Неизвестные герои спрыгнули с моей спины, и я смог приподняться на четвереньках.

Мы раздавили строй пруссаков, те дрогнули и бросились врассыпную.

– Ура!

Встаю в полный рост, пытаюсь оглядеться. Волна наших увлекает меня вперед.

Откуда-то сбоку раздается уже всем знакомый рык генерала:

– Забирай влево!

Повинуясь его крику, толпа солдат в красном зарябила и начала давить вбок, загоняя прусских солдат на восток.

Из ниоткуда возник поручик Нироннен и принялся хватать солдат за плечи и ремни, приговаривая:

– Сюда! Левее! Сюда!

Я огляделся в поисках знамени. Так, это углицкая рота, вон там – вологодцы… а, вон наше. Так… нам туда!

Хватаю ближайшего солдата с гербом Кексгольмского полка на лядунке – это, кажется, Федот из капральства Смирнова – и ору:

– Туда давай!

Тот ошалело кивает, и уже через миг вокруг нас скопилась стайка моих кексгольмцев.

Наша рота вываливалась из рощи с самого правого краю, потому, когда вся вылетевшая из леса толпа ударила во фланг и спины пруссакам и стала давить их влево, выдавливая на линию Второго Московского, Киевского, Нарвского и Выборгского полков, – наша рота вдруг оказалась позади всех. Слева вдоль рощи реяли флаги Воронежского, Троицкого и Новгородского полков, которые штыками гнали ударившихся в панику пруссаков, а наш сводный полк из шести рот спешно собирался в единое целое посередине поля между рощей и деревнями.

Генералу кто-то привел трофейного коня, и он теперь летал от знаменосца к знаменосцу, раздавая команды. А голос-то у генерала какой! С таким зычным басом ему бы в церковном хоре петь! Кричит так, что без всякого мегафона на всем поле слышно. И даже немецкий акцент в тему, на каком-то инстинктивном уровне прибавляет дополнительной строгости.

Прапорщик Семенов поднял знамя, давая сигнал к сбору, и вокруг него начали скапливаться вернувшиеся из погони солдаты нашей роты.

Деловито суетился поручик Нироннен, раздавая команды ундерам и капралам. Спохватившись, взялся за работу и я, находя в толпе солдат своего капральства и расставляя их по своим местам.

Перешагивая через тела солдат в синих мундирах, к нашему строю подошел весь перепачканный в крови капитан Нелидов. Обломок шпаги болтался у него на перевязи, небрежно прихваченный темляком к поломанным ножнам, в каждой руке тускло сверкали окровавленные штыки, которые капитан держал на манер кинжалов.

– Мартын! Хорош пятки морозить! Поворачивай линию туда! – и махнул рукой в сторону холма. Со штыка веером сорвались капли крови.

Я подравнял свое капральство – на удивление, оно оказалось почти в полном составе, восемнадцать из двадцати четырех человек – и, повинуясь жесту Ефима, занял свое место в строю. Степан ткнул меня в плечо. Я повернул голову – а он сует мне в руки мой же мушкет. Целехонький, только штык в грязи испачкался. И когда Степан успел его подобрать?

Бегло осматриваю замок, полку, кремень и подогнивную пружину. Выглядит все нормально. Досыпаю порох на полку.

Стоим, дышим. Выстроились в линию как-то совсем буднично, словно стоим не на поле брани, а экзерцируем на плацу. Разве что азартно переговариваются меж собой возбужденные солдаты, и ундера беззлобно, чисто формально декларируют:

– Разговорчики!

За спиной, на востоке, шум сражения стихает.

Зато нарастает пальба перед нами, на западе. Вологодский, Углицкий и Суздальский полки бригады Леонтьева, которые спустились с холма, чтобы связать боем прусский заслон, сейчас испытывают серьезные проблемы. Отогнать пруссаков они не смогли, но, выйдя за пределы западной опушки рощи, обнажили свой фланг. И сейчас на этот фланг накатывают с юга конные полки желтых гусар Малаховского и кирасиры, у которых знамя с пятью кругами. И двигаются так нагло, прямо параллельно нашему строю, совершенно не обращая внимания на наш полк.

Откуда-то сзади опять раздался зычный голос генерала с немецким акцентом:

– Где полковник Яковлев?

Я оборачиваюсь, пытаясь разглядеть, что происходит.

Генерал в золотом шарфе, гарцуя на трофейном коне, оглядывает поле боя. К нему, пошатываясь от усталости, подошел капитан Нелидов.

– Ты, забияка! – тычет в него перчаткой генерал. – Яковлева нигде нет, командуй сам. Веди линию вон туда, ударь во фланг Шорлемеру. Хоть все умрите, но дайте время Углицкому полку загнуть свой фланг.

– Сделаем, – спокойно ответил Нелидов.

Генерал кивнул и развернул коня обратно, в сторону все еще идущей рукопашной схватки.

– Барабаны! Бой!

Вдарили барабаны, задавая ритм. Чуть наклонились вперед ротные знамена, указывая направление движения. Шаг. Шаг. Пошли, родные. Держим строй!

До выстраивающегося в боевой порядок строя вражеских кирасиров метров триста-четыреста. Пока мы идем – они успеют ударить во фланг завязшей в перестрелке линии генерала Леонтьева. Леонтьевские нам сегодня хорошо помогли. Они связали боем вражеский заслон и дали нам возможность ударить в спину пруссакам, которые почти добили многострадальный Второй Московский. Теперь надо вернуть парням должок. Связать боем вражьих конников и не дать им пройтись по тылам линии.

Нелидов командует, и наша линия растягивается в построение в две шеренги вместо привычных четырех.

– Стой! Целься!

До врага метров триста, не добьем… Но приказ есть приказ. Вскидываю мушкет к плечу.

– Два пальца выше, – подсказывает Ефим.

Линия мушкетов едва заметно задралась вверх.

– Пали!

Щелчок, искра… Выстрел! Линия окутывается пороховым залпом. Я в голос отбиваю двенадцать счетов на перезарядку, вторая линия выходит из-за наших спин и идет вперед.

– Молодец капитан! – восхищенно цокает языком Ефим.

Мы дали один залп, после чего барабанный бой погнал нас вперед. Минут через пять я понял, за что Ефим похвалил капитана. Прусские кавалеристы уже изготовились к атаке на увязший в перестрелке Углицкий полк и даже не обратили внимания на появившуюся угрозу в нашем лице. До нас далеко, они все успеют… Нелидов растянул наши шесть рот почти на все поле, создав видимость большого войска, и дал залп, чтобы пороховой дым не позволил разглядеть глубину нашего построения. Это сработало. Кирасиры противника отвлеклись от Углицкого полка и начали перестраиваться в нашу сторону.

Сблизившись на двести шагов, наша линия дала еще один залп. С такого расстояния мы, разумеется, ни в кого не попали, но прусские конники заволновались, по их рядам прошла какая-то рябь. Тем временем Углицкий полк все-таки заметил опасность и начал загибать фланг, превращая линию своего полка в некое подобие однобокого каре.

Снова барабаны. Снова идем вперед тонкой линией. А пруссаки стоят. Им бы сейчас в галоп сорваться – и тяжелые кирасиры снесут нашу тонкую линию, даже не заметив.

Но нет, видимо, генерал Шорлемер видит себе ситуацию совершенно иначе. Проревели рожки, забили маленькие кавалерийские барабанчики, и прусская конница потянулась влево, на юг, в сторону деревни Мешулин.

– Стой!

Барабаны дублируют команду капитана.

– Каре!

Такие экзерциции мы отрабатывали сотни раз. Капральства одно за другим уверенно выполняют маневр, превращая линию полка в большой ромб.

– Час назад вон там, за деревнями, еще один полк кирасиров ехал, – проворчал оказавшийся рядом Ефим, – ну как сейчас навалятся на нас, пока мы одни в чистом поле…

Со стороны деревни Удербален показалась пара конных, которые во весь опор понеслись к нашему каре.

Посыльные. Интересно, с хорошей новостью или с плохой?

– Эй, румянцевские! Где полковник Яковлев? Кто командует? – запыхавшись, спросил подскакавший всадник.

О, а я его знаю! Это ж из кирасирского полка, которого мы зимой встретили под Псковом. Строгинов, кажется?

– С какой целью интересуешься? – отвечает вышедший из строя Нелидов.

– Вам приказ генерала Апраксина. Двигайте вон туда, – кирасир махнул рукой на юго-запад, – занимайте деревню Гросс-Егерсдорф.

– А кто поддержит? У меня по правую руку полк прусских кирасиров висит. И где-то у вас там за деревнями еще бегают. Ну как вдарят с двух сторон?

Кирасир Строгинов вдруг разулыбался до ушей:

– Не вдарят! Тут такое было, вы бы видели! Казаки ложное отступление сделали, а пруссаки поверили. Да и мы поверили, был грешок. Думали – все, струсили казачки. А это их казацкая хитрость оказалась. Пруссаки за ними погнались – и прямиком грудью пушкарям на картечь. Пока суд да дело – пехота Псковского полка им путь к отступлению перекрыла, и все, нет больше конницы Гольштейна. А как генерал Фермор со своими подошел – дивизии генерала Дона и генерала Калнейна бой не приняли, развернулись и в лес удрали. Не боись, пехота! На юге нет никого. Занимайте Гросс-Егерсдорф и собирайте пленных!

Нелидов пожал плечами и нашел взглядом поручика Нироннена. Тот все понял, вышел из строя и принялся рассылать посыльных в остальные роты нашего сводного полка.

А болтливый кирасир Строгинов добавил восхищенно:

– Ну вы молодцы, румянцевские! Всю баталию с ног на голову перевернули! Я всегда говорил, что генерал Румянцев далеко пойдет, попомните мои слова!

Я огляделся. Чуть левее того места, где недавно бились в штыки наши вышедшие из рощи полки, в сторону Зитерфельде на юг маршировали развернутые линии Ростовского, Нижегородского, Муромского и Вятского полков. Третья дивизия генерала Фермора наконец-то вступила в бой.

Прусский командующий, видимо, тоже увидел эти линии. Эффект внезапности реализовать не удалось, и теперь вышедшие из теснины лагеря под Норкитеном остальные войска нашей армии начинают методично реализовывать численное преимущество. Дальше продолжать сражение не имело никакого практического смысла, и прусские сигнальщики пробили бой-сигнал к отступлению.

* * *

Исколотое штыками тело генерала Лопухина нашли среди многих других на месте нашей отчаянной рукопашной схватки. Капитан Нелидов даже расчувствовался и, совершенно нехарактерно для себя, толкнул многословную речь. Про то, каким был героем генерал Лопухин и как он со своими телохранителями бесстрашно кинулся в бой, пытаясь спасти гибнущий Второй Московский. Солдаты похоронной команды, которые пришли забирать тело погибшего генерала, даже растрогались от такой речи. Многие не скрывали слез. Истерзанное тело генерала погрузили на носилки и понесли в сторону главного лагеря.

А я стоял пень пнем и пытался найти среди погибших пруссаков хоть кого-нибудь, кто успел бы пристегнуть штык.

Затем была проза войны. Офицеры праздновали, солдаты собирали по всему полю павших, складывая отдельно наших и не наших, работали трофейные команды, раздевая донага всех погибших и складывая отдельно окровавленные мундиры, казаки конвоировали к переправе многие сотни пленных, а я вместе с ротным лекарем Никанором Михайловичем до утра штопал раны в спешно поставленных палатках армейского госпиталя.

Раненых было великое множество. Стоны, крики, вонь прокисшей крови, жар от котелков, в котором я кипятил иглы и ножи для себя и других лекарей, тусклый свет факелов и масляных ламп…

Под самое утро меня нашел капитан Нелидов. Вошел спокойно в палатку, где мы работали вместе с Никанором Михайловичем, нашел свободный топчан и сел. Обдал меня ядреным перегаром и уставился немигающим взором.

– Куда вас ранило, господин капитан? – спрашиваю устало.

– Придумай сам, Серов, – мутно посмотрел на меня Нелидов. – Свои дела здесь я закончил, пора возвращаться в Петербург. У меня есть бумага о том, что негоден к службе по ранению. Наложи повязку так, чтобы не возникало вопросов.

Я на секунду растерялся, но тупая усталость от событий последних суток не дала выплеснуться удивлению наружу. Повязку так повязку. Мне не жалко. Снимайте камзол, господин капитан, подставляйте торс. Будете у нас раненным в грудь. Вот примерно так. Все, готово, ступайте с Богом в свой Петербург, раз уж так надо.

Выходя из госпитальной палатки, Нелидов замялся на секунду, будто хотел что-то сказать, но я уже шел к столу Никанора Михайловича. Много раненых. Очень много.