Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 10

– Где стреляли? – крикнул я на бегу нестроевым, которые толпились с лопатами у входа в гостиный двор.

– Там! Где мостик на остров с руинами! – загалдели мне в ответ. – На караул напали, убили кого-то! Солдат прибежал сейчас!

Стягиваю ранец со спины, сую в руки ближайшему из возниц:

– Отнеси внутрь, где мои расположились. Крикни там, чтобы туда все бежали!

– Дык это, господин капрал… Ваши-то в том карауле и стоят… Час назад смирновских сменили… А вторая дюжина вот только что из караулки на шум побежала.

Так… Это сколько времени я с княжной ужинал? Казалось-то – всего ничего!

– Остальных поднимай, значит. Да чего ты встал, баран? Беги!

Подталкиваю нестроевого ко входу и бегу вдоль здания. Вот здесь за угол повернуть и дальше к мостику по прямой, он как раз сбоку от большой стройки.

Морозный ветер холодил пальцы. Краги-то я еще там, на ужине в ранец запихнул. Да и не нужны они мне сейчас. Неудобно в перчатках порох на полку сыпать, просыпаю много. Не наловчился. На бегу снимаю с пояса штык и пристегиваю к стволу.

Вон и мостик виднеется. На снегу лежит распростертое тело, вокруг, ощетинившись штыками во все стороны, толпятся солдаты. Зимняя ночь светла из-за белого снега, но лиц в ночных сумерках все равно не разглядеть. Из освещения – один только тусклый масляный фонарь, что сейчас стоит на снегу рядом с упавшим солдатом.

– Стой, кто идет! – вскинулся в мою сторону один из солдат.

– Свои, Степан! – кричу в ответ запыхавшимся голосом.

Черт, что-то я как-то сдал из-за этого дурацкого поста. От особняка бурмистра до мостка пробежал всего-то метров триста, да еще с короткой остановкой, а дыхалка уже подсела.

Степан узнал мой голос и отвел в сторону ствол со штыком. Я с разбегу растолкал толпу и припал на одно колено около лежащего солдата.

– Никита, – раздался голос Семена Петровича из толпы, – ему варнак кистенем голову проломил.

Треуголка и парик валяются на снегу чуть в стороне, снег под головой набух кровью. Касаюсь пальцем губ Никиты. Вроде дышит.

– Вы двое! – тыкаю пальцем в ближайших. – Скидывайте кафтаны, сообразите носилки. Быстро!

– Я Памятника в роту отправил, тревогу поднимать и чтоб факелы принес. У него ноги легкие, быстро обернется, – сообщил Семен Петрович.

Будто услышав слова старого солдата, где-то в глубине гостиного двора барабаны забили тревогу. М-да, реакция на стрельбу прямо мгновенная, ага. Сколько прошло времени? Пять минут? Больше?

Открываю ранец Никиты, шарюсь в поисках полотенца. У моих у всех должны быть. Я им всю зиму плешь проедал на тему, что в морозы надо всегда быть сухим, чтобы не простыть. И вот, купил каждому за свой счет. В Пскове это недорого. Хотя, конечно, такое транжирство ткани для местных – барские замашки.

Ощупываю рану. Плохо дело. Голову действительно проломили, четко прощупывается вмятина у виска и острые края осколков кости под кожей.

– Как все случилось? Почему сразу не перевязали?

– Ну как… Поручик Нироннен, значитца, принял решение менять караулы каждый час. Чтобы, получается, люди не успели замерзнуть и не задремали на постах от усталости. Дюжина греется в караулке, по паре стоит у каждого входа в гостиный двор, пара во дворе, две пары у моста – одна на этой стороне, другая на той. Еще одна пара ходит рундом вместе с Ефимом от площади вокруг гостиного двора и обратно. Первыми Ефим поставил дежурить смирновских, через час отправил их спать и вывел свое второе капральство, наше то бишь. Где-то через полчаса как заступили это все и случилось, да!

– Семен Петрович, ну что ты мне жилы тянешь? Быстрее говори! – обстоятельное мямленье старого солдата выбешивало.

Со психу дернулась рука, и Никита тихо захрипел. Тише, тише, родной! Потерпи, я сейчас, уже почти закончил.

– Я как пальбу услышал – дюжину сюда из караулки привел, – быстро заговорил Ерема. – Вон оттуда, от тех домов пришла шайка, Петровича просто в снег толкнули, а Никиту гирькой по голове. Мушкеты отобрали. С той стороны Степан и Алешка стояли. Они, значит, и пальнули.

– Попали?

– Я попал, – хмуро сказал Степан. – Алешка – мимо.

– Шайка сразу наутек. Подстреленного под руки и туда махнули, за стройку, вон к тем лачугам. Мушкет Петровича бросили, второй с собой утащили. Ефим с Букой и Занозой вдогонку бросились. А вон они, гляди, возвращаются.

Я закончил перевязку.

– Носилки сюда!

Пара солдат положили на снег рядом с раненым конструкцию из двух ружей и своих кафтанов. Я приподнял Никиту одной рукой под голову, второй перехватил под спину.

– Ноги берите. Раз, два, взяли! Все, тащите к цирюльнику, братцы. Нежно, не растрясите! Авось обойдется!

Выпрямился, протер окровавленные руки снегом и в упор посмотрел на Семена Петровича.

– Петрович! Ну как так-то?

– Виноват! – буркнул старый солдат. Глаз не видно, треуголка бросает тень на лицо.

Делаю шаг к нему.

– Ты почему не стрелял? Первый раз в карауле?

– Стой, кто идет? – окрикнул Степан подошедшую тройку солдат.

– Свои!

Ну да, Ефима трудно не узнать. Его медвежий силуэт хорошо виден на фоне снега. Но Степан молодец, службу знает. А вот Петрович…

Резко поворачиваюсь и шагаю навстречу Ефиму.

– За факелами послали? – спросил тот с одышкой.

– Скоро будут. А у вас как? Не догнали?

– Да где там! Они вон, за стройкой, к тем батрацким лачугам свернули. А там… Теснота, мусор, под снегом всякого хлама навалено, только ноги себе в темняках переломаем. А они там где-то заныкались, нутром чую!

Барабаны вдалеке смолкли. От гостиного двора в нашу сторону трусцой бежали два десятка солдат капрала Смирнова. Из-за их спин вынырнул всадник и во весь опор погнал коня к нам, обгоняя цепочку солдат.

– Ефим! – зло бросаю я в лицо крестному. – Как так вышло, что мои люди заступили в караул, а я про то не знаю?

– Хорошо спросил, Жора! – в тон мне ответил Ефим и ухватил меня своей лапищей за шею. – Как так вышло, что у тебя людей убивают, а ты шляешься незнамо где?

– Остыньте, мужики! – оттеснив стоящего рядом с Ефимом Белкина, между нами ужом ввернулся Ерема. – Вон, Памятник факелы тащит! Ща найдем душегубов!

Мы расцепились. Ефим зло сплюнул под ноги. Я быстро огляделся. Ага, вон пара солдат топает на ту сторону моста, к руинам. Правильно сообразили, караул-то никто не отменял. Остальные кучкуются плотной группой, растопырив штыки во все стороны, и галдят, как чайки. Шумно. Забытый всеми масляный фонарь так и стоит одиноко в сугробе рядом с кровавым пятном.

Всадник опередил набегающее капральство Смирнова и приблизился к нам. Узнаю фигуру капитана Нелидова.

Командую:

– В две шеренги стройся! – и занимаю свое место на правом фланге.

– Доклад! – рычит осадивший коня Нелидов.

Одет он легко. Один только не до конца застегнутый камзол и легкие красные панталоны. Видимо, в чем был – в том и выскочил. Да и конь без седла. Торопился наш капитан, не то что этот увалень Семен Петрович…

Ефим делает шаг к коню:

– Нападение на караульных. Шайка, около пяти человек. Местные. Видимо, из батраков со строительства. Караульные палили, подранили одного и обратили в бегство. Догнать по темноте не смогли, там черт ногу сломит, а они среди этих бараков все лазейки знают. Думаю, никуда не ушли, там затаились.

– Подробности!

Ефим повернулся к наспех построившейся шеренге. Степан сделал шаг вперед:

– Они тут еще при прошлом карауле крутились. Когда мы менялись, стояли вон там, у той кучи камня и в нас пальцами тыкали. Потом ушли. Я на той стороне моста стоял, все в сторону замка смотрел. Услышал крик, оглянулся – а тут они наших опрокинули и ногами пинают. Мы пальнули – они на утек.

Шумно топая по снегу, подоспело капральство Смирнова. Нелидов спрыгнул с коня и не глядя бросил повод в сторону, который тут же поймал выскочивший из строя Семен Петрович. Ишь ты! Шустрый, когда не надо!

– Ну, что, Иванов. Ты, говорят, в ландмилиции был? Давай рассказывай, как нам лиходеев ловить! – Меня обдало перегаром. Похоже, капитан примчался сюда прямо со своих традиционных вечерних посиделок.

Ефим поскреб затылок.

– Наверное, надо позвать следопытов ундер-офицера Годарева. Есть у него там пяток смышленых солдат из промысловиков. А еще можно вломиться в ближайшую хату и вдумчиво потрясти обывателей. Кто-то что-то да знает. Хотя это ненадежно. Дурачками прикинутся или нарочно путать начнут.

Капитан зло оскалился.

– Дурачками, говоришь, прикинутся?

Поддел ногой позабытый всеми притопленный в сугробе масляный фонарь.

– Жгите факелы, – сказал капитан и, повысив голос почти до крика, прорычал: – Если виновные не найдутся – спалю весь город к чертовой бабушке!

Ефим одобрительно выругался и потянулся к Памятнику с охапкой факелов.

Вот же. А ведь эти могут. Эти сожгут. И, если быть совсем откровенным, мне нравилась эта идея.

В крови забурлил нехороший, злой азарт. Я уже мысленно прикинул, как сподручнее подпалить, скажем, вон ту кривую лачугу.

Хотя… Кивнул Степану на Памятника с охапкой факелов и на фонарь, с которого кто-то уже снял защитное стекло – поджигай, мол. А сам обошел лошадь капитана и направился к смирновским.

– Архип! Отзовись!

– Ну? – из столпившегося смирновского капральства выделился седоусый опальный солдат.

– Пойдем-ка, пошепчемся.

Увлекаю его за собой, подхожу к капитану Нелидову.

– Разрешите, ваше благородие?

– Ну что еще? – резко повернулся ко мне тот.

– Если эти варнаки приютились в бараках среди городской бедноты, Архип укажет, в каком доме их искать.

Капитан, хищно оскалившись, отрывисто бросил:

– Бывал тут? Знаешь местных забияк?

Архип быстро глянул на меня, потом на опешившего Ефима и шагнул вперед.

– Здесь я впервые, ваше благородие. Но поискать могу. Неспокойные городские кварталы и зимовья лихих людей – они везде похожи. Знающий, что искать – найдет.

– А ты знающий? – в упор спросил капитан, покачнувшись.

– Есть мало-мало, – еле заметно ухмыльнулся в усы свергнутый глава полковой мафии.

– Ну пойдем, знающий!

* * *

И мы пошли. Ефим быстро разбил людей на тройки для городского боя. Первый – со шпагой и ножом, второй – с мушкетом наготове и третий с ножом и факелом. Впереди шел капитан и освещающий ему дорогу Архип. По левую руку от него тройка Ефима, по правую – моя тройка, замыкающими – тройка Еремы. На расстоянии десяти шагов цепочкой растягиваются еще две дюжины солдат, но они идут не широкими тройками, а плотными шестаками для линейного боя. На всякий случай.

Далеко идти не пришлось. Пройдя метров сто вдоль недостроенной усадьбы – или даже дворца, судя по размаху – у одного из кособоких бараков Архип указал во дворы.

– Там.

– Уверен?

– На стене знак приметный. Даже если не там варнаки схоронились – то есть кого расспросить.

Дом… ну как дом? Больше похоже на длинный сарай. Эдакий барак вроде того, в котором мы жили в Луге прошлой весной. В один этаж, без крыльца, с небольшим навесом над тесными сенями и высокой двускатной крышей. Из волокового окна тянулся легкий дымок, так что внутри точно кто-то есть.

Капитан оскалился.

– Иванов! Ну-ка давай, постучись вежливо, со всем нашим уважением!

– Это можно! – выдохнул Ефим.

Он жестом указал всем разойтись по краям, переглянулся с капралом Смирновым… Бывшие ландмилиционеры махнули прикладами, одним движением перебили хилые петли, и хлипкая дверь вывалилась наружу. Стоящий рядом Белкин тут же закинул внутрь факел.

Внутри грохнул выстрел. Ну да, как нас учил Ефим – те, кто внутри, ожидаемо пальнули прямо в центр дверного проема.

Капитан нырнул в дом первым. Без шпаги, даже без пистолета, с голыми руками.

За ним бросились Ефим и Смирнов.

– А-а-а! – заорал я и ломанулся вперед. Как там нам говорили? Выставить мушкет как щит, в правую руку нож…

В тесных сенях почувствовал плечи товарищей по бокам, сплошным потоком вваливаемся в распахнутую настежь внутреннюю дверь, в нос бьет запах сгоревшего пороха, тяжелого дыма сырых дров, грязных тряпок и немытых тел.

– А-а-а! – загалдели вломившиеся в просторную залу солдаты.

– А-а-а! – заорали в ответ неясные тени, столпившиеся внутри.

Кричу:

– Бука, свет!

Белкин поднял повыше факел и прижался к стене справа от входа, влево симметрично нырнул Степан. Мимо меня взбесившейся шавкой метнулся Сашка и с ходу прыгнул на одного из местных.

– А-а-а!

Я крутанулся посередине комнаты, пытаясь найти себе соперника. Справа широкими замахами валил людей Ефим, слева – Смирнов. А по центру Нелидов прижал к противоположной стене толпу неопрятно одетых заросших мужиков и крушил.

Именно крушил. Сшибал затянутыми в перчатки кулаками одного за другим, играючи уворачиваясь от кистеней и палок, или укрываясь от атак очередным нокаутированным разбойником. Да уж, у капитана удар поставлен даже лучше, чем у Ефима. На каждого из оборванцев Нелидов тратил ровно по одному удару. И этого хватало. А говорили, что столичные гвардейцы – бездельники и пропойцы… Хотя, может быть, там, в столичных кабаках и появилось такое мастерство драк в замкнутом помещении?

Меньше чем через минуту все было кончено. Грязная солома на полу тлела от опрокинутых масляных светильников, густо чадила плохо сложенная печка, воняли какие-то тряпки, тлеющие рядом с лежащим на полу факелом.

Среди побитых мужиков деловито сновал Архип и шарил руками по телам, то и дело бросая к опрокинутому столу в центре комнаты найденное оружие. Каменные гирьки на ремнях или веревках, деревянные колья с подкопченным острием, короткие ножи…

Рядом со мной стоял Семен Петрович и деловито подсчитывал вполголоса:

– Заноза – один. Ефим – два. Смирнов – два. Господин капитан – восемь. Моща!

С гулким топотом вдоль стен выстраивались солдаты. Скоро здесь будет очень душно.

Капитан тем временем поднял за шею одного из мужичков, прижал к стене и бешено прошипел ему в лицо:

– Кто? Отвечай, мразота! Кто? – и разок пристукнул затылком об стену так, что посыпалась закопченная побелка.

– Си… Симон! – прохрипел мужичок, выплевывая кровь на всклокоченную бородку.

Нелидов разжал руку, и мужичок сполз по стене.

Повернулся к опрокинутым оборванцам.

– Кто здесь Симон! Встать!

От такого властного рыка и мертвый бы встал. Шевеление, и из груды тел, пошатываясь, поднялся один.

– Капрал! – крикнул Нелидов.

Так-то капралов в комнате несколько, но я вдруг понял, что обращаются ко мне.

Подхожу ближе.

– Вот этот нашего солдата убил. Что делать будем с душегубом? – повернул ко мне голову Нелидов.

В глазах его плясало бешенство. Или это багровые отсветы факелов и занимающегося в сарае пожара?

– Повесить! – отвечаю севшим голосом.

– Неверно. Повесить – это казнь. А наша всемилостивейшая матушка-императрица запретила людишек смертию казнить. Так что будем делать?

И хищно оглядел собравшихся в комнате солдат.

– На каторгу? – разочарованно протянул кто-то.

– Верно! Именно на каторгу душегуба.

Нелидов левой рукой схватил за волосы поднявшегося Симона, развернул спиной к себе и потянул на себя. Тот выгнулся дугой и захрипел.

Я даже не успел заметить, когда в правой руке капитана появился нож и как он успел ударить этим ножом под ребра, прямо в печень.

Пальцы Нелидова разжались, и Симон безжизненной куклой рухнул на пол. Капитан повернулся к тому мужику, которого хватал за шею, и указал на него окровавленным ножом:

– Вот он, душегуб! Взять его!

Ефим и Ерема технично заломали руки оборванцу.

– Да что ж такое делается! – начал было вопить тот, но тут же получил удар под дых и поперхнулся.

– Тут ведь разговор простой, мил человек, – дыхнул ему в лицо капитан, – или ты на каторгу едешь, или мои солдаты прибыли на пожар слишком поздно.

Мужик опустил голову и проронил:

– Грешен. Из корысти сгубил друга своего. Моя вина.

– Вот так-то. Говорят, мои орлы одного вашего подстрелили. Где он?

– Там, у печки, за занавесочкой, – мотнул головой мужик.

– Тащите этого в городскую тюрьму. И того, подстреленного – тоже. Пусть там дохнет. – Капитан развернулся и пошел сквозь дым к выходу, бросив напоследок: – Потушите здесь все. А то еще угорят почем зря людишки.

– А где она тут, городская тюрьма-то? – послышался чей-то неуверенный шепот.

Но то уже не моя печаль. Я подхватываю с земляного пола какую-то грязную тряпку и командую:

– Пожар!

Через пару минут где тряпками, армяками и суконными куртками, а где и башмаками солдаты сбили занимающееся пламя. Сашка поставил перевернутый в суматохе стол обратно на ножки, выдвинул его в центр барака и издевательски провозгласил:

– Извиняйте за непорядок, люди добрые. Мы с дороги усталые, потому неуклюжие.

Архип тем временем завернул в холстину все собранное с оборванцев оружие и деловито поволок к выходу.

– Возвращаемся!

Нестройная толпа солдат вывалилась на улицу, жадно хватая-вдыхая свежий морозный воздух, и потопала к гостиному двору, шумно обсуждая произошедшее.

Ко мне сбоку тихо подошел Архип.

– Услуга за услугу, Жора, – и протянул мушкет Никиты. Тот самый, что утащили с собой напавшие и из которого стреляли в дверной проем перед нашим штурмом.

– Спасибо, Архип.

– Квиты.

Быстрым шагом опережаю галдящих солдат и иду напрямки к гостиному двору. Я, конечно, капрал, мне, конечно, командовать… но сейчас есть дело поважнее. Отмечаю краем глаза, что ундер-офицер Фомин заново расставил посты и караулы – уже из своих солдат. Ефим стоит рядом – видимо, задним числом выполняет формальности сдачи караула, а скрученного «душегуба» ведут уже другие солдаты. О, а вот и поручик Нироннен. Держит под уздцы пританцовывающую от возбуждения лошадь капитана и, глядя снизу вверх, что-то страстно ему втолковывает.

– Ну вот сам этим и займись, педант чухонский! – небрежно отмахнулся капитан. – Поутру бумагу подашь – я подпишу. А сейчас отвали, у меня там ужин стынет!

* * *

Одну из кухонь гостиного двора старый ротный лекарь отвел себе под госпиталь. На дровяной плите кипятился чан с водой, на веревке сушились наспех выстиранные тряпки. В тесной комнатушке было жарко и пахло смолой. Я тихонько ругался, молился и протирал вымоченной в кипятке тряпкой голову Никиты. Английская опасная бритва, которую я взял мимоходом у Ефима, лежала рядом в плошке. После того как мы в четыре руки сбрили Никите волосы, проломленный череп стал выглядеть еще страшнее.

– Не хочу тебя расстраивать, Георгий Иванович, но парубок твой не жилец. Прости.

– Доврачебную медицинскую помощь следует оказывать до прибытия медицинской бригады, – невпопад буркнул я.

– Что говоришь? – переспросил старый лекарь.

– Чудеса случаются, Никанор Михайлович. Если их, чудеса эти, приближать своими руками.

Никита застонал, его тело дернулось в судороге. На какой-то момент мне показалось, что у него пропал пульс. Уф, вроде нет. Пусть еле-еле, но что-то прощупывается. Я поелозил на корточках, устраиваясь поудобнее у лежанки раненого, и смочил ему еще одной тряпкой губы.

Это ведь голова. Тут не поможет просто насыпать сахару в рану и заштопать кожу. А я ничего другого и не умею.

Старый лекарь положил мне руки на плечи.

– Я позову попа. Иванов сказал, что если нужен будешь в капральстве – он за тобой пошлет. Так что делай, что считаешь нужным. Если хочешь, можешь здесь прилечь, вот там еще одна лежанка есть. Задремлешь вдруг – к зоре тебя разбужу.

Потрескивали дрова в печи, прерывисто и тихо дышал Никита, бурлила в чане вода. А еще хотелось выть в голос от собственного бессилия.

* * *

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Синево!

Я устало прислонился горячим лбом к холодному стеклу окна. Сидящий напротив толстый неопрятный мужик смотрел с сочувствием.

Привет, родная электричка. Давненько меня здесь не было. И тебе привет, толстый.

Мужик молча достал из полиэтиленового пакета банку пива и открыл ее, слегка забрызгав пеной свои тонкие серые брюки.

– Привет, старый, – сказал я.

Он редко начинает разговор первым. А я могу вообще молчать, и тогда беседа не состоится. Посидим, посмотрим друг на друга и все. Время ограничено, ехать от Отрадного до Синево всего ничего. Такое было один раз, во Пскове, незадолго до моей командировки в Печоры. Хотя – кто знает? Может, в тот раз это не видение было, а просто дурной сон.

– Здравствуй, малец. На вот, держи, – толстый протянул мне банку пива. – Хлебни, попустит.

Я покачал головой, но банку взял.

Теплое. И пахнет кислым, как просрочка.

– Старый, спаси Никиту.

Тот откинулся на спинку сиденья и помотал головой.

– Нет.

Вот так. Коротко, ясно, без всяких этих своих вывертов. Просто – нет.

– Почему?

Мужик сунул руку в пакет, достал оттуда беляш, завернутый в бумажную салфетку, и начал жевать, пачкая жиром густые неопрятные усы.

– Могу и помочь. Если попросишь. Право на ответный ход у нас с тобой есть, – промямлил толстый набитым ртом, – но прежде чем попросишь, хочу рассказать тебе кое-что. Выслушаешь?

Я покрутил банку пива в руке. Когда-то она меня спасла, если верить старому. Или это просто такая визуализация, а на самом деле происходило нечто другое? Если отхлебну – вдруг тогда именно этого глотка не хватит Никите?

– Говори.

Толстый бросил надкушенный беляш обратно в пакет и вытер жирные пальцы о брюки, размазав не до конца впитавшиеся в ткань хлопья пивной пены.

– Я тебя тогда предупреждал. А он, – мужик ткнул пальцем куда-то за окно, – предупредил своего. Вы встретились. Вы были совсем рядом друг с другом. И оба слышали наше предупреждение. Помнишь?

Это когда такое было? Неужели там, у Таилово?

– Я думал, что ты мне про развилку посигналил. Так это значит… – я резко выпрямился. – Да как так-то! Я ж его только со спины видел, и то издалека! Ты не мог хоть на минуту раньше свой дурацкий гудок дать, старый?

Какое же у него мерзкое лицо. Вроде бы мужик как мужик, но эти нечесаные седые лохмы, грязные усы…

Толстый издевательски захихикал в ладошку:

– Вспомнил, ну надо же! – и тут же продолжил уже серьезным голосом. Ритмично, монотонно, слегка покачивая толстым пузом в такт словам: – Он дал сигнал своему. Я дал сигнал тебе. Он понял, что ты рядом. Он смотрел на ваши сани и запомнил Никиту. А Никита запомнил его. А ты лежал, закопавшись в тулуп, и дрых как сурок. Глазами тебя не увидели. Но его игрок прочитал твой сигнал и понял, что ты начинающий стабилизатор. Я прочитал его сигнал и понял, что он опытный баламут. В следующий раз он увидел тебя с Никитой на той площади и узнал его. Теперь понимаешь?

Я помотал головой, и толстый продолжил:

– Если Никита умрет – он будет уверен, что мой стабилизатор погиб. Если выживет – его добьют. Ну или поймут, что ошиблись, и стабилизатор кто-то другой.

– И что, если поймут, что ошиблись, – будут снова искать меня? Так пусть ищут, делов-то!

Мужик отрицательно махнул головой:

– Если они подумают, что тебя больше нет – они станут делать ходы без оглядки на мои права. Толку-то с моих прав, если мне ходы делать некем, верно? А мы с тобой не самые богатые люди в этой гонке, малец. Запас ответных ходов мне позарез нужен!

Я расстроенно посмотрел в окно.

– А что он делал в Мариенбурге? Специально на меня охотился, что ли?

Толстый мужик усмехнулся, выпрямился и даже как-то немного подбоченился.

– Приехал узнать про меня побольше, малец. Вишь какая штука… Это место силы. Моей силы. Когда-то давно там воевал мой любимчик, мой первый баламут, моя гордость. В те годы Юнас – помнишь этого неудачника? – послал стабилизатора против моего баламута. И там, в Мариенбурге, они сошлись в поединке. Был большой взрыв, крепость обратилась в руины. Какая ирония судьбы! А его баламут, которого он ввел вместо своего погибшего стабилизатора, – тоже погиб от взрыва. Два-ноль в нашу пользу, малец. Мой баламут поверг их стабилизатора, мой стабилизатор поверг их баламута. Чистая победа.

Я задумался.

– Как-то не звучит, старый. «Баламут» и «стабилизатор» – слова из разных словарей. В слове «стабилизатор» и слогов больше, и по стилю никак не выходит антонимом к «баламуту».

Толстый мужик заржал во весь голос.

– Вот теперь я тебя узнаю, малец! Гуманитарий! Как есть гуманитарий! Нет чтобы спросить: а что прочитал их баламут на месте моей силы? Как это делается? Что это вообще означает – место силы, баламут, стабилизатор? Спросил бы, кто был до тебя, что творил, как умер. Ну или хотя бы посоветовался, что делать с Лопухиной. Но нет! Тебе это неинтересно! Ты лучше будешь придираться к терминологии. Я ему не то слово выбрал, гляди-ка! Не звучит оно, ишь ты как! Здорово, малец. Изумительно, можно сказать!

– Станция Синево! – раздалось из динамиков, и электричка начала сбавлять ход.

– Я все сказал, малец. Решай.