Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 20

На гребне высокого холма, окруженного лесом, стояли роскошные шатры командования бригады генерала Леонтьева, которому передали наш сводный полк. Сейчас там шло небольшое совещание, совмещенное с завтраком. Капитан Нелидов и поручик Нироннен принесли генералу и нашему полковнику Яковлеву жареной картошки с луком, а я с дюжиной своих солдат стоял чуть поодаль и изображал из себя истуканов сопровождения. Ожидать было скучно, потому Сашка развлекал себя подтруниванием над гренадерами генеральской охраны. Его-то генералы не услышат, а вот гренадеры стоят прям у самого шатра, потому вынуждены были глотать Сашкины шпильки молча, лишь злобно сверкая глазами. Ох, нарвется Заноза когда-нибудь!

Сейчас горячо любимое руководство снимет пробу с того, что я на скорую руку пожарил на простенькой сковородке, и, надеюсь, примет правильное решение. Я, конечно, не бог весть какой повар, но уж пожарить картошку с луком – это у нас всякий студент умеет, пусть даже и недоучка.

А пока они там совещаются своим высоким офицерским составом – у меня в кои-то веки появилось время, чтобы подумать.

Что вообще происходит? Мне очень не нравилось то, что последние две недели творилось с армией. Что-то явно шло не так.

А я нервничал. Как там тот поляк сказал? Вы, мол, уже проиграли? Все уже решено? Очень похоже на то. Следы этого «все решено» мне попадались на каждом шагу.

Вот взять тот приказ, по которому для защиты местных обывателей от всяких бесчинств требовалось оставлять по пять солдат в каждой деревне. Благое дело? Разумеется! А то казаки – они ведь такие, им палец в рот не клади.

И что вышло на деле? А на деле и без того неполные роты начали размазываться на марше. Прошел батальон за день десяток верст, а на том десятке верст – мызы, хутора и деревеньки. Вот, пожалуйста, уже почти дюжина шестаков потерялась. Но ведь не беда, верно? Ведь за нашим полком идет следующий, шестаки его солдат сменяют наших, и те идут догонять свой полк. Угу. В результате на всех дорогах бегают табуны шестаков из разных полков. Выпавшие из своего строя, оторванные от офицеров и фурьеров, зачастую не знающие языка и грамоты и имеющие крайне скудные деньги для покупки продовольствия и обеспечения собственного ночлега. И все это на дорогах, где бесчинствуют казаки из различных казачеств, где в каждом перелеске засады прусских партизан, где рейдерствуют по тылам летучие отряды вражеских гусар… Все это как-то не сильно способствует порядку в ротах.

Или вот фураж с провиантом. Когда по весне наша армия спустилась из эстляндского Дерпта в польский Ковно, она должна была найти там забитые провизией магазины. Потому как союзные поляки всю зиму обещали эти самые магазины приготовить. Но нет, к моменту прибытия армии на складах Ковно было практически пусто. В итоге все батальоны каждый день выпускают фуражные команды во все стороны – забирать у обывателей сено, зерно и любые другие виды припасов. А далеко ушедший в поиск отряд фуражиров – хорошая цель для партизан и летучих гусар полковника Малаховского.

А в прусских деревнях ну прям не сказать, чтобы совсем богато. Еще в июле прусские фуражиры генерала Левальда прошлись по всем населенным пунктам Восточной Пруссии. Теперь каждый прусский мужик знал, что главный узел снабжения прусской армии сейчас находится в городе Велау, что на той стороне реки Лавы, в сорока верстах от города Инстербург. И, спрашивается, что делать с этой информацией? Информацией о складах противника армию не накормишь.

В корпусе генерала Фермора с провизией было получше, потому как в Мемеле и Тильзите были взяты богатые трофеи. Нашим достались практически все магазины, которые прусский король приготовил за зиму для снабжения армии генерала Левальда. Только вот доставка трофейной еды в действующую армию – те еще хлопоты. Дороги в Пруссии откровенно паршивые, по таким много не увезешь. А Куриш-гаф до сих пор непроходим для кораблей. Два полка пехоты – Пермский и мой родной Кексгольмский – продолжали работать вместе с моряками, прокладывая путь кораблям к реке Неман, но, как говорят, работы там еще непочатый край.

И это еще не все. Чья-то светлая голова решила допросить, чем же питаются местные мужики, если все зерно повыгребли еще летом. Местные ответили простодушно: картошкой, мол. Ну и полетел по армии приказ – фуражным командам собирать картошку. А те ребята простые, им сказали – они делают. И ведь отнеслись к работе со всей ответственностью, чуть ли не конвейерным методом. Пройдут все вместе, выкопают, сложат мелкие клубни в кучу, и дальше работать. Полежит такая куча день-другой под солнцем, а там и телега приедет. Трудолюбивые возчики покидают в нее картошку и отвезут в армию.

А русские солдаты в большинстве своем эту самую картошку раньше и в глаза не видели. Ну то есть так-то русские люди были вполне знакомы с корнеплодами. Ведь та же репа, например, базовый корнеплод всей русской кухни этого времени. Только вот картошка – она ведь не репа. И варить ее надо не как репу. А наши солдаты не знали, что картошка сварилась не когда лопается кожура, а когда становится мягкой сердцевина. И если картошка похрустывает на зубах – это не «сочная», это еще сырая.

А фуражные команды? Ну откуда фуражирам знать, что если картошка лежит на солнце – она начинает зеленеть? И что позеленевшую же кожуру надо срезать ножом в обязательном порядке, иначе можно жестко отравиться. А после долгого лежания на солнце картошка зеленеет почти вся, и поэтому почти половину и без того не самого крупного картофеля надо срезать и безжалостно выкидывать. Ага, вот прямо брать, прямо отрезать все зеленое и прямо выкидывать. Насовсем. Нет, оно уже не пригодится. Нет, вот это – уже не съедобно. И все это надо объяснить солдату из русских крестьян, у которого уже несколько недель не было сытного стола. Объяснить, что надо выкидывать половину того, что начальство выдало в качестве еды.

Хорошо хоть многие сами догадались, что если картофельные клубни условно съедобны, то вот ягоды – точно ядовиты.

В общем, в лагерь генерала Апраксина пришла прусская картошка, а единых инструкций, как ее готовить, не было. И уже двенадцатого-тринадцатого августа по армии прокатилась эпидемия отравлений.

Меня тогда наш ротный лекарь, Никанор Михалыч, запряг помогать по медицине, и по пути я занялся ликбезом. Ходил от артели к артели с таганком и сковородкой, учил людей правильно жарить картошку, как меня учили в студенческие годы. Но что я один мог сделать во всей стотысячной армии? Особенно если учесть, что солдаты наши – люди консервативные, новое воспринимают неохотно, даже от начальства. Тем более что капрал – не такое уж и высокое начальство.

А высокое начальство – штаб генерала Апраксина – решил поднять настроение приунывшим, голодающим и страдающим животом людям традиционным и консервативным способом. Было принято решение о широком праздновании дня Успения Богородицы. Пятнадцатого августа, как раз сегодня. По всем полкам армии разворачивались походные церкви, к вечеру ожидалось большое богослужение, из обозов армии и корпуса генерала Фермора выгребались остатки сухарей, муки и солонины для создания хоть какого-то праздничного ужина.

Нас, сводный гренадерский полк из шести рот, такой праздничный подгон еды обошел стороной, потому что наша бригада стояла в стороне основного лагеря армии. А прусскую картошку полковник Яковлев есть запретил, во избежание. И так, мол, людей мало. Потерпите пока. Вон, рядом есть речка Прегель, ловите в ней рыбу и радуйтесь. Угу. Будто там хватит рыбы на такую ораву…

И вот я с самого утра поставил несколько таганков – это такие походные подставки под сковородки и котелки – на костры, расставил на них сковородки и жарил картошку с луком. Чтобы капитан Нелидов смог доказать начальникам, что картошка – это вполне себе нормальная еда.

И все это в тот момент, когда армии надо не праздники праздновать, а как можно быстрее переправиться через реку Прегель.

Тут ведь какая сейчас обстановка сложилась? У наших – вот, пожалуйста, беда с провиантом. При этом от каждого прусского мужика можно достоверно узнать, что у противника с провиантом все хорошо. И даже известно, где это самое «все хорошо» – город Велау. Приди и возьми, как говорится. Только вот один маленький нюанс. Территория между лагерем нашей армии и лагерем пруссаков в Велау перечеркнута двумя реками – Прегель и Лава.

А пруссаки у каждого брода, у каждой теснины, в каждом месте, которое пригодно для наведения переправы, возвели редуты. С пушками и гарнизонами в несколько батальонов пехоты. Их берег Прегеля – крутой, наш – пологий. Переправляйтесь, гости дорогие. Прусские пушкари да гренадеры только рады будут. А не хотите – ну как хотите, время работает на обороняющихся.

И вот с самого начала августа команды казаков и наших гусар сновали вдоль реки, устраивали разведку боем у каждого брода, изучали прусские редуты и гарнизоны. Казачьи полковники Краснощеков и Сибильский отчаянно пытались нащупать слабое место в прусских береговых узлах обороны.

И ведь нащупали! В ночь с седьмого на восьмое августа полковник Краснощеков смог переправиться у местечка Симонен на другой берег реки и лихой атакой захватил недостроенный прусский редут на той стороне реки, у деревни Норкитен. Батальон прусской пехоты был разбит и рассеян по лесам, в ставку Апраксина полетели гонцы с докладом. Тут же все инженерно-саперные команды армии спешно потянули свое громоздкое хозяйство от Инстербурга к деревне Симонен, а солдаты передавали от костра к костру слухи о том бое при деревне Норкитен.

Слухи ходили, конечно… ну прям все по законам жанра. Там и калмыки, которые ночью голышом переплыли Прегель и бесшумно забросали дротиками гусарский разъезд. Там и пластуны-невидимки, что в темноте ножами поснимали прусских часовых. Там… в общем, рассказывали такое, будто посмотрели по телевизору популярный сериал про спецназ. Но факт есть факт: редут, прикрывающий узкую часть реки между деревнями Симонен и Норкитен, захвачен нашими войсками. Контратака, которую устроили пруссаки одиннадцатого августа, успеха не имела – разразившийся ливень с грозой не позволил пруссакам подтянуть пушки, чтобы разбить редут. А атаковать пехотой снизу вверх по раскисшей грязи прусские командиры не рискнули.

И уже двенадцатого августа первая нитка понтонного моста была переброшена через Прегель. По этой нитке на тот берег тут же хлынули все те войска авангарда, что могли быстро совершить марш и переправиться с минимальным обозом и без потери боеспособности. Бегом, бегом, православные! Нужен плацдарм, пока дождливая погода не дает противнику развернуть линии своих полков!

И войска пошли. Не бригадами и полками, а отдельными батальонами и даже ротами. Только быстрей, только на тот берег. Все телеги бросали на пологом берегу, у Норкитена, и уже к утру тринадцатого августа вокруг мостов на нашем, пологом берегу реки Прегель появилась стена из связанных между собой телег и повозок. Вагенбург – проверенные временем быстровозводимые полевые укрепления.

А мы, как одни из самых боеспособных, оказались на том берегу в числе первых. Капитан Нелидов всю дорогу неистово гнал роту вперед, словно боялся куда-то опоздать. Он, позабыв привычную вальяжность, неутомимо летал вдоль строя и подгонял, подгонял…

Сильно помогли те разговорники, что мы создали вместе с подпоручиком Чижевским. Наверное, мы были единственной ротой в авангарде, где оставленные гарнизонами шестаки возвращались обратно в роту уже на следующие сутки, не теряя время на бесконечные блуждания по незнакомой земле.

Наш сводный полк из шести рот помогал пушкарям генерал-майора Леонтьева возводить укрепления на холме к западу от переправы, имея задачу перекрыть дорогу вниз по течению реки, к деревне Куткейм и главной базе прусских войск – городу Велау.

И вот стою я на этом холме и оглядываю окрестности.

По правую руку, на севере – широкая лента реки Прегель. По левую руку, у подножия длинного, вытянутого с запада на восток холма – густая рощица. Лиственная, с буреломами поваленных деревьев и обильно заросшая кустарником. Местные говорят, что рощица не очень большая, и за ней раскинулось широкое распаханное поле, деревни Мешулен, Удербален и дорога к городу Алленбург.

За спиной, у подножия холма – деревня Норкитен и хаос переправы. Саперы успели за три дня навести два моста на понтонах и целых три настоящих, деревянных. Ярко-красные потоки солдат медленно перетекали с берега на берег и уходили на восток. Там, в полутора верстах от нас за лесом разрастался большой лагерь основных сил армии.

На запад же – вершина холма, занятая лагерем пушкарей и куцыми полками сводной бригады генерала Леонтьева.

Дальше – спуск с холма, на склоне которого пушкари и пехотинцы спешно роют валы для пушек. Лес и река оставляли не очень широкий проход для дороги, образовывая теснину. Правда, господа офицеры называли это направление не словом «теснина», а словом «дефиле». Чтобы, значит, было не по-простонародному, а прямо-таки военный термин.

– На караул! – рявкнул один из гренадеров генеральской охраны.

Истуканы в шапках-гренадерках резко дернулись, выпрямили спины, вскинули мушкеты в положение «на караул» и снова замерли.

– Ишь ты! Прям как настоящие солдаты! – причмокнул губами Сашка в притворном восхищении.

– Отстань от них, Заноза! – привычно одергиваю нашего главного забияку.

– И правда, господин капрал. Люди стараются, как могут. Службу служат, – заботливо ответил Сашка и резко дернулся, уворачиваясь от моего подзатыльника.

М-да. Надо лучше тренироваться. Сашка почти увернулся, я только треуголку с него сшиб. От Ефима бы он не увернулся. Далеко мне еще до крестного.

Ладно уж. Для проформы чисто символически хлестанул Сашку поперек спины капральской тростью, погасив часть удара о ствол перекинутого через плечо Сашкиного мушкета.

Из шатра неспешно потянулись на воздух офицеры. Капитан Нелидов, поручик Нироннен, полковник Яковлев и грузный мужчина с золотым генеральским шарфом. Лет сорока на вид, лицо неприятное, обрюзгшее… За ними семенил слуга, который нес в руках мою артельную сковородку и таганок.

– Да мне плевать, Нелидов! – буркнул генерал. – Главное, чтобы дело свое делали. А так ты хоть помоями их корми.

– Нешто не довольны, Николай Михайлович? Так вы скажите, велю повару плетей всыпать!

Генерал задумчиво пошамкал губами и нехотя ответил:

– Пойдет. Но если опять у солдатиков животы крутить будет – ты уж будь любезен, не просто всыпь, а прямо-таки шкуру спусти!

– Уж не сомневайтесь, Николай Михайлович! – криво ухмыльнулся Нелидов.

Слуга подал генералу раскуренную трубку, стоящие вокруг него офицеры потянулись за своими кисетами, а сбоку от меня появился подпоручик Нироннен, незаметно отошедший от генеральской свиты.

– Посылай гонцов во все артели, Серов. Господин генерал дал добро солдатиков картошкой кормить.

Я повернулся было к Сашке, но тут за спиной гулко ухнула пушка.

– Отставить кормить солдатиков! – слегка повысил голос генерал, который, как выяснилось, все слышал.

Бахнуло еще раз. И еще.

Три холостых выстрела из пушки – принятый в армии сигнал об атаке крупных сил противника.

У меня вдруг внутри все похолодело. Неужели началось?

Генерал Николай Михайлович Леонтьев повернул голову вниз по течению реки и приложил ладонь к треуголке.

– Вон они идут, разлюбезные, – спокойно так сказал, все с теми же брезгливыми эмоциями. – Прикажите бить тревогу, полковник. А солдатиков будете кормить уже после баталии. Так картошки меньше уйдет.

Полковник Яковлев дернулся к адъютанту и уже через несколько секунд барабанщики у генеральского шатра начали отбивать бой-сигнал «тревога».

Поручик Нироннен быстрым шагом повел мою дюжину в расположение роты, а барабаны рокотали уже по всему лагерю. И полковые, и ротные, все повторяли одну и ту же дробь – тревога. На улочках между палатками поднимались ротные знамена, вокруг которых сразу же начинали собираться солдаты в красном, отрывисто ржали лошади расположившихся неподалеку гусарских эскадронов.

– Что там, Жора? – окликнул меня появившийся откуда-то из леса Ефим.

– К нам гости, крестный!

– А много их там? – ляпнул какой-то солдат из капральства Ефима и тут же упал навзничь от фирменного ефимовского удара в лоб.

– Супостата пусть пересчитывают те, кому положено. А твое дело – строй держать да палить по команде, усек?

Я невольно ухмыльнулся. Холод в груди сменился жаром азарта. В конце концов, не зря же мы столько времени тратили на экзерциции? Строимся, братцы. Ну-ка, бегло осмотрим капральство… лядунки, штыки – все на месте, мушкеты на вид опрятны и начищены. Шпаги… вот зараза, не у всех. Ну да плевать, некогда сейчас по обозам искать. Моя, с поляка взятая, при мне – и то хорошо.

Через четверть часа поручик Нироннен выводил нашу роту первой из лагеря, за нами потянулся весь остальной сводный гренадерский полк. А капитан Нелидов стоял рядом с полковником Яковлевым и что-то с ним бурно обсуждал. Интересно, кто из них кому инструктаж проводит?

Идем по гребню холма. Далеко впереди раздались нестройные ружейные выстрелы.

– Левее забирай! – кричит Нироннену прискакавший адъютант генерала.

Мартин Карлович дублирует команду, прапорщик Семенов слегка наклоняет знамя, и рота начинает спускаться по левой стороне холма, к опушке рощицы.

– Не нервничаем, парни. Делаем все, как учили! – зачем-то подбодрил я своих.

Наверное, зря. Потому что пока я это не сказал – никто вроде как и не нервничал, шли себе спокойно. Памятник вон, даже зевал украдкой.

Через край рощи вышли на опушку, проламываясь через кусты. Прискакал капитан Нелидов и указал место начала строя, откуда мы по команде выстроились в четыре линии.

– Стой!

Я бросил взгляд на холм. Ну нормально, вон остальные роты тянутся. Все хорошо, нас много. Жалко, конечно, что мы с самого краешку. Фланги – место для лучших рот, будь оно неладно.

– Так, братцы! – крикнул поручик Нироннен всей роте. – Без дела не стоим. Полчаса у нас еще точно есть, так что третья-четвертая линии – взяли тесаки и марш в рощу за жердями.

Ну да. Это мы уже отрабатывали не раз, когда ставили бекеты на дорогах. Полноценные габионы мы сделать не успеем, конечно, но какую-никакую фортификацию навести надо. Габион – это такая плетенная из жердей корзина, куда лопатами утрамбовывается земля. В этом времени используется так же, как в мое время использовались укрытия из мешков с песком. Хорошее укрепление из тех, что можно сделать на скорую руку. Жаль, готовые ротные рогатки остались в вагенбурге на том берегу вместе нашим с куцым обозиком.

Перед нами простиралось небольшое поле, шагов в пятьсот, по которому к нам сейчас во весь опор удирали разрозненные группы казаков. Мне показалось, что среди них я узнал сотника Левковича. Пруссаки их особо не преследовали. Вражеские гусары в желтых доломанах в это время отгоняли отбитый у казаков небольшой табунок лошадей ближе к берегу реки, чтобы освободить проход показавшимся из леса с той стороны поля синим линиям прусской пехоты.

– Примкнуть штыки! Заряжай!

Пасмурное низкое небо, казалось, глушило все звуки, и команды ундер-офицеров, выстраивавших свои роты, тонули в предгрозовом ветре. Только стаи ворон, кружащие над рощей, умудрялись перекрикивать всех своим карканьем.

– Ух, постреляем сегодня! – азартно оскалился Сашка.

– Да лучше поменьше бы, – флегматично ответил ему Белкин.

– Струсил, да? Струсил? – тут же взвился наш Заноза.

Белкин пожал плечами:

– Потом мушкет всю ночь чистить, а я не выспался.

– Разговорчики! – одернул их я, с трудом сдерживая улыбку.

Когда линии прусской пехоты приблизились шагов на триста – с холма одна за другой загрохотали наши пушки, и с нашего холма вдоль берега реки начали спускаться гусары, эскадрон за эскадроном.

Вскоре к роте присоединился капитан Нелидов. Всем сразу стало спокойнее. Он, капитан, общался с начальством, он знает, какой у нас план и что делать. Значит, все будет хорошо.

Подпоручик Чижевский, который стоял рядом с Нелидовым, жадно рассматривал неприятеля в небольшую подзорную трубу.

– Генерал Рауш. А вон там флажок генерала Каница.

– Откуда знаешь? – насмешливо спросил Нелидов.

Чижевский покраснел и стушевался:

– Я… я учил!

– Умный, да? – глумливо усмехнулся капитан.

– Ей-богу, учил, Алексей Андреевич! Я и гербы вот… и родословную, если надо!

Прусские линии остановились шагах в трехстах от нашей опушки. Далековато для стрельбы. Рядом с ними то и дело ядра выбивали фонтаны земли, но не видно было, чтобы кого-то из солдат задело. Справа наши гусары развернулись широким строем и двинулись в сторону прибрежных домиков. Желтые гусары противника не приняли боя и стали отходить.

С лихим посвистом из-за спин наших гусар выскочили несколько казаков и понеслись в сторону отбитого было пруссаками табунка чахлых казацких лошадок.

– И что? Так и будем стоять, что ли? – раздраженно буркнул капитан Нелидов и требовательно протянул руку к Чижевскому: – Дай сюда!

Молодой подпоручик отдал капитану подзорную трубу и обиженно надулся.

Гонимые ветрами тучи ползли низко над головой. По моей треуголке забарабанили капли начинающегося дождя.

Из рощицы начали выходить первые команды рубщиков, проходили сквозь наш строй и деловито расставляли свеженарубленные жерди.

– Обожди пока вкапывать, – взмахом руки Нелидов остановил старшего команды рубщиков, капрала Смирнова, – просто вот здесь сложи штабелем. Похоже, не будет сегодня баталии.

В подтверждение его слов в небе сверкнула молния и прогрохотал гром. Редкая морось начала потихоньку превращаться в настоящий дождь.

Капитан оказался прав. Мы постояли еще почти час, за который успели вымокнуть до нитки. Прусская пехота за это время дала всего один плотный залп в сторону неосторожно приблизившихся наших гусар, после чего на их стороне забили барабаны, и строй пруссаков попятился.

– И что это было? – обескураженно спросил Чижевский.

– Ясно что, – хмуро пробурчал поручик Нироннен, – разведка боем.

– Какая такая разведка?

– Пушки наши смотрели. Сколько, где стоят, как прикрыты. Увидели, как метко стреляют наши пушкари, песье племя… А драться они и не собирались. Вон, пехота их даже штыки не примкнула.

– Ну, знаете ли, вообще-то по прусскому артикулу штыки… – начал было Чижевский, но его грубо оборвал капитан Нелидов:

– Я не понял, Мартын. Почему у меня оба поручика на одном краю стоят? Ты куда смотришь?

– Виноват! – буркнул Нироннен.

– Ой! Это я виноват, Алексей Андреевич! Простите великодушно, сей же секунд вернусь на позицию!

Да уж. А пушкари наши стреляли как-то не очень. Всего батареи с холма сделали штук двадцать выстрелов, но что-то я не видел, чтобы ядра куда-то попали. Так, посвистели над полем, попрыгали по вязкой от дождя земле и все.

Когда последние прусские роты скрылись в перелеске напротив поля, а радостные казаки под прикрытием гусар пригнали свой табунок лошадей на наш холм – барабанщики пробили отход.

Вот и закончился бой. Ох, что-то мне все это не нравится… Ладно, чего уж там. Пойдем обратно в лагерь. Время уже за полдень, жрать охота, если честно. Картошечки с лучком…

* * *

Войска вернулись в лагерь. Небольшие отряды конных еще поездили по полям от нашего холма на юг, к деревням Мешулин и Удербален, поискали кого-то в тумане и успокоились. Из главного лагеря армии, который был у Норкитена, никто на бой так и не вышел. Там все были так сильно заняты празднованием дня Успения Богородицы, что даже не стали бить тревогу. Подумаешь, в полутора верстах от них пушки грохочут. Что такого-то, да? И что с того, что пруссаки вывели в поле немалые силы? По подсчетам офицеров-наблюдателей, генерал Каниц вывел на поле до полутора тысяч пехоты, а генерал Рауш – почти тысячу кавалерии. Так-то это было даже больше, чем то, чем располагал генерал Леонтьев на холме. И если бы не начавшийся дождь… А так – нестроевые из похоронных команд притащили к подножию холма полтора десятка погибших казаков и одного застреленного гусара. Для данной ситуации вполне уместно сказать, что отделались легким испугом. И, я так понимаю, наше воинство на пруссаков произвело далеко не лучшее впечатление. Хотя, может, так и было задумано? Хитрый план генерала Апраксина?

Ближе к вечеру ко мне подошел прапорщик Семенов.

– Серов. Бери кафтан, ранец, все свои вещи, и пойдем к капитану.

Я недоуменно вскинул бровь:

– В командировку меня, что ли?

– Господин капитан сам скажет, – буркнул прапорщик.

Ну ладно, пойдем, чего уж.

Капитан был явно не в духе. На походном столике перед его шатром в беспорядке валялись какие-то листы, коряво исчирканные карандашом, и, кажется, капитану не было дела до того, что они мокнут под дождем. А его бледный от страха слуга стоял у полога шатра и боялся приблизиться.

– Привел, – уведомил капитана Семенов.

– Ага. Серов! Ну-ка дай сюда!

Нелидов в одно движение оказался рядом со мной, бесцеремонно стащил с меня ранец, расстегнул его и вытряхнул содержимое на землю. Я дернулся было воспрепятствовать – ну как бы неприкосновенность имущества же, но прапорщик Семенов жестко ухватил меня за локоть.

– Стой спокойно, капрал.

Нелидов поднял с кучи вывалившихся вещей пачку писем княжны Черкасской, небрежно уронил ранец на землю и принялся бегло просматривать пожелтевшие листы.

– Не то… тоже не то… Это все, Серов? – и пронзил меня взглядом.

Он совсем охренел, что ли? Ничего, что это мои вещи?

– Ваше благородие… это, вообще-то, личная переписка, – голос у меня предательски сорвался, и мне вдруг стало невыносимо стыдно. Кровь ударила в голову. Да какого черта я мнусь? Что он мне сделает? Убьет? Да пусть убивает, пофигу! – Дай сюда, капитан!

И резким движением выдергиваю у него из рук письма. К моему удивлению, капитан не препятствовал. А я уж было приготовился, что он сейчас меня смахнет, как пушинку, или вовсе…

– О как! – Нелидов наклонил голову вбок и прищурился.

Я поднял с земли ранец, положил письма на место и замешкался. Ранец-то я за лямку подхватил, а вот чтобы собрать вещи с раскисшей под дождем земли – это ж надо будет на карачках ползать… Да пошел он! Буду я еще перед ним лебезить! Пусть валяется, на расходники кого-нибудь из шлиссельбургских сироток раскулачу.

Закинул ранец за спину и вытянулся перед капитаном во фрунт, попытавшись изобразить бесстрастное лицо. Только уши предательски пылали огнем и сердце гулко бухало в груди от избытка адреналина.

Капитан спокойно проследил за моими манипуляциями, после чего змеиным движением приблизился совсем близко и дохнул в лицо смрадом нечищеных зубов и лука:

– Ты на чьей стороне, Серов? Этих? – Нелидов ткнул пальцем вверх. – Или этих? – и повел ладонью в сторону лагеря, будто поглаживая по головам все войско сразу.

Я покраснел еще гуще. Этих – это он про кого? Машенька… то есть Мария Абрамовна – она ж вроде не из этих…

– Что они задумали, Серов? – с нажимом спросил Нелидов. – Сегодня генерал Лопухин угощал обедом кавалера и генерала-фельдмаршала Апраксина. Знаешь, о чем они говорили?

Мне-то откуда знать, капитан? Ты в своем уме?

– Завтра протеже Лопухина, генерал Румянцев, со всей своей бригадой выдвигается сюда. Как было сказано там, на обеде – на острие главного удара. Скажи мне, Серов, что задумали Лопухины? Васька двигает своего немчика в герои сражения, под главный натиск пруссаков? Или, напротив, бережет и выводит из-под удара?

Я зашатался и внезапно осипшим голосом прошептал:

– Да кто ж мне скажет, Алексей Андреевич. Я ж так… болтун, находка для шпиона…

Капитан Нелидов вдруг сделал шаг вперед и стиснул своей ручищей меня за плечо.

– Завтра будь начеку, капрал. Займись дозором. Разошли своих забияк во все стороны, смотри, слушай. Думай. Я чувствую, капрал. Чувствую, что безнадежно опоздал. Только… – капитан отстранился и хищно оскалился, – только вот я Нелидов, знаешь ли. Это ко многому обязывает. А она – Лопухина. Значит, черта с два у них что получится, вот что!

Развернулся и скрылся в шатре. Слуга тут же выскочил и принялся собирать с земли выпавшие из моего ранца вещи.

Это что сейчас было? И ведь капитан же сейчас трезвый. Совсем с ума сошел, что ли?