Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 21

Мы с Сашкой, Белкиным и Силой Серафимовичем возвращались из рощи к нашему холму. В разведку ходили, на которую меня отправил капитан Нелидов. Над лагерем вздымались многочисленные дымы костров: солдаты просушивали вещи после недавних проливных дождей. Я теперь у господина капитана самый основной капрал для всевозможных поручений. Остальные-то ротные капралы да ундера умеют вовремя валенком прикинуться. Фомин, Ефим, Годарев – все они постоянно имеют вид настолько занятых людей, что капитану, небось, и в голову не приходило, что можно их послать, а не меня. Да и вообще после позавчерашней выходки с письмами он явно был ко мне неравнодушен. То ли прибить готов, то ли возвысить. Ну или просто вспомнил, кто по зиме составлял доклад «дорога пряма или кривизна какая есть» для маршрута полка от Пскова к Изборску, и решил, что если уж кого посылать – то меня.

Задача мне была поставлена простая: пройти напролом через рощу и посмотреть своими глазами, что творится там, на большом поле прямо напротив нашего холма. Новости из лагеря у переправы, который на восточном краю рощи и с позиций артиллеристов, что на склоне холма у западного края рощи, Нелидов и без меня узнает, а вот что там, за буреломом – это я ему в лепешку разбейся, но сообщи.

Впрочем, я и не против. Ломиться через сырую чащобу все равно проще, чем заниматься хозяйством в тесноте лагеря.

Один из ротных барабанщиков, вечных спутников прапорщика Семенова, встретил нас прямо у рогаток у входа в лагерь.

– Ну что там? Сходили, узнали? – спросил он нетерпеливо.

Я выпрямился и устало выдохнул:

– С какой целью интересуешься?

Молодой барабанщик стушевался и опустил глаза:

– Господин капитан велели, как вы вернетесь – немедленно проводить к нему.

Я скинул мушкет с плеча и протянул Сашке:

– Заноза, не в службу, а в дружбу. Сейчас все равно в артель топаешь. Почисти, а? А то я так чувствую, до темноты буду капитану схемы рисовать.

– Угу, – не стал возражать Сашка и взял мушкет.

Рядом буркнул Белкин:

– И башмаки господину капралу почисти. Ты вон совсем задохлик, в денщиках тебе получше будет, чем в солдатах.

– И почищу! – дежурно огрызнулся Сашка, но из-за усталости получилось неубедительно.

Я так же неубедительно снял с пояса капральскую трость и похлопал ею по штиблетам. Типа – намекнул. Белкин чуть выпрямился и сделал вид, что понял намек.

Сила Серафимович улыбнулся в усы и подтолкнул ребят к кострам.

– Айда сушиться. Тута праздных зевак мало, ваше скоморошество никто не оценит.

С холма в рощу и обратно непрерывным потоком идут солдаты. Деловито снуют среди деревьев, рубят сухостой, собирают валежник. Народищу уйма, костры нужны всем. Вчера вечером к нам на холм прибыли три полка бригады генерала Румянцева: Троицкий, Воронежский и Новгородский. Полки сильные, полных составов, с хорошим обозом. Да и вообще у Румянцева в хозяйстве порядку больше, чем в корпусе генерала Фермора, с которым мы ходили все лето. Даже немножко завидно, как у них все по уму да упорядоченно. Впрочем, они тоже нам завидовали. Мы вон, к примеру, брали Мемель и Тильзит, за что получили награды от командования, а они всю весну и лето топтались на форпостах, на одном месте, в скуке и без приключений.

Видимо, разведка боем, которую позавчера провели генерал Каниц и генерал Рауш, убедили начальство, что противник если и будет нас атаковать – то здесь, в дефиле между рощей и рекой. Тут нам армию как следует не развернуть и численное преимущество не реализовать. А пушкарей наших пруссаки вряд ли сильно уважают после того, как увидели их в деле. Так что в штабе было принято решение усилить наш участок. Не очень понятна логика, зачем в узкое дефиле загонять еще три полка, но решение принято, и бригада Румянцева уже прибыла.

Сегодня днем на большом поле за рощей случилась какая-то большая заварушка. Часто стреляли ружья, несколько раз бабахнули пушки, били барабаны… А у нас тишь да гладь. Даже по тревоге подняли не всех, а только гусарские полки. Видимо, с вершины холма генералу Леонтьеву было видно, что ничего особенного не происходит, вот он и не поднимал людей в ружье почем зря. Солдатам и так было чем заняться: они восстанавливали и готовили к очередному маршу обоз. За несколько дней солдаты арьергарда генерала Панина на той стороне реки смогли нормально укрепиться, возвели валы и редуты. Вагенбург стал больше не нужен и повозки отправили обратно в свои полки. Только вот те солдаты, что собирали вагенбург вокруг переправы, – они особо не заботились о сохранности чужого имущества. Потому вернувшиеся в полки повозки требовали ремонта.

Слуга капитана метнулся в шатер доложить о моем прибытии, потом выскочил и приглашающим жестом откинул полог.

Захожу.

За небольшим походным столиком сидят сам капитан Нелидов, поручик Нироннен, молодой поручик Чижевский и вечно хмурый прапорщик Семенов. На столе – чайник, расколотая на мелкие кусочки сахарная голова и три чашки. О, и планшет мой приволокли, на который я листы вешал зимой. Он, оказывается, все это время в обозе у Мартина Карловича был. Надо же какой хозяйственный! Ничего не выбрасывает!

Капитан Нелидов оглядел меня с ног до головы и слегка язвительно бросил Нироннену:

– В каком виде у тебя люди, Мартын! Мокрые, в грязи изгвазданные… как чухонцы. Совсем их распустил!

Нироннен нахмурился и непонимающе уставился на Нелидова. Молодой Чижевский вдруг засуетился, встал и робко промямлил:

– И правда, что же это мы, Мартин Карлович!

Нелидов ухмыльнулся и ткнул пальцем в Чижевского:

– Во, видишь! Молодой, а соображает! Давай, Мартын. Иди в роту, настучи всем по рогам, пусть приведут себя в божеский вид. А то тут по холму генералов шныряет, как мышей в овине. Увидит кто из них таких чумазиков – сраму не оберешься!

– Виноват! – буркнул Нироннен и поднялся со скамейки.

Я сделал шаг в сторону, пропуская выходящих гос под офицеров.

Капитан Нелидов проводил взглядом Нироннена и Чижевского, покосился на флегматично отхлебнувшего чаю Семенова и повернулся ко мне.

– Чего замер? Рассказывай давай, – и ткнул пальцем в стоящий в сторонке планшет. – Вон, листок на рамку свою повесь и рисуй. Да так, чтобы понятно было, без всякой там зауми.

Вдох, выдох. Ну, поехали. Строго и по существу. «Дорога пряма или кривизна какая есть все то аккуратно записывать». Помню, как же.

– Роща труднопроходимая. Лиственная, с густым подлеском, буреломом из сухостоя. Почва топкая. Тут и дожди виноваты, и еще Второй Московский полк встал лагерем на восточной опушке и растоптал в хлам русло ручейка, что с поля к реке течет. Этот самый ручей сейчас берега потерял и всю рощицу затапливает. Слякоть сплошная. Звериные тропки есть, но Сила говорит – от мелкого зверя. Зайцы там всякие. Лосей да оленей в роще местные обыватели давно повыбили, потому человеку по здешним звериным тропкам пройти тяжело.

– Конечно, повыбили, – усмехнулся Нелидов. – Знаешь, как тут деревни называются?

– Мишулен, Удербален, Даункельн… – начал перечислять я, но Нелидов меня перебил:

– А еще Гросс Егерсдорф и Кляйн Егерсдорф. Большая и малая егерские деревни, если по-нашему. Вот и повывели зверя промысловики здешние. Давай дальше.

Капитану явно нравилось демонстрировать свою осведомленность. Интересно, он все это сам узнал или его только что Нироннен в курс дела ввел? У Нироннена ведь есть ундер-офицер Фомин, который знает вообще всё.

Продолжаю:

– Повдоль рощи просека узенькая, дорожка от Норкитена к этому самому Гросс Егерсдорфу. До просеки идти еще нормально, а дальше, через дорогу – мох слабый, слякоть по колено. Я еще нормально прошел, а один мой солдат несколько раз падал и замок ружейный в луже извалял.

Нелидов гоготнул:

– Можешь мне не рассказывать сказки, что, мол, после марша по грязюке ты не стрелок. Я и сам в солдатах был и в походы ходил. Давай дальше. Что там сегодня за шум был?

Ну, дальше так дальше. Продолжаю:

– Там, за деревнями, на той стороне поля, у самого Норкитенского леса конные между собой сцепились. Пруссаки заслоны наших казаков сбили, те бросились врассыпную. Тогда в основном лагере пробили тревогу и всю армию в поле вывели. Мы как раз до самой опушки дошли, все построение своими глазами видели. Наши все поле поперек перегородили в две линии, от восточной опушки до самой деревни Даункельн. И там дальше, на Зитерфельде, конные двигались.

– Как строили ордер баталии? Кто где?

– Наши? Ну с нашего края от Второго Московского линию ставили Киевский, Выборгский и Нарвский. Дальше не разглядел. За ними шли уже другой дивизии, я видел флаги Ладожского, Углицкого и Вологодского полков.

– Ясно. Правый фланг Лопухин, центр – Броун, – кивнул Нелидов. – А неприятель?

– Так это… не было особо неприятеля. Я когда на дерево залез – их конные уже обратно уходили, только хвост колонны увидел. У тех, кого видел – флаг такой… белый, с четырьмя зелеными кругами по углам и большой круг с черной птицей в центре.

Нелидов понятливо кивнул:

– Третий кирасирский из конницы генерала Шорлемера. Ясно. И что? На этом все закончилось?

– Ну да. Только пушкари, когда в середине свои орудия ставили, – гусары вперед выехали да деревеньку одну подожгли, которая чуть правее Удербалена. Видимо, пушкарям палить мешала. Небольшая такая, домов штук пять и маленькие риги.

– Кляйн Егерсдорф. Это все?

– Ну да. Я там Ерему и половину шестака оставил дальше наблюдать, а сам вернулся вам доложить. Думаю, что армия там до сих пор так и стоит. Сигнала к отбою не слышал. Желаете сами взглянуть? Могу проводить.

Нелидов задумчиво побарабанил пальцами по столу и после паузы ответил:

– Нет. Чего попусту ноги бить? Ты давай вот что сделай. Людей наблюдать оставил – это правильно. Но и сам туда иди. Люди говорят, ты бегаешь хорошо. Сиди там. Поесть с собой возьми и людей шестак. Смотри, прикидывай. Если вдруг мы пойдем в ордер баталии строиться – я за тобой пришлю кого-нибудь.

– Слушаюсь, ваше благородие!

– Ты же шпион, Серов? – с какой-то внутренней болью вдруг сказал Нелидов. – Смотришь тут, что у нас делается, да Лопухиной все как есть расписываешь, ведь так? Ну вот и продолжай шпионить. Смотри на своего Лопухина. Что делает, как делает. И думай, кто из нас прав – я или Васька с твоей синеглазкой. И подумай, на чьей ты стороне. Как что-то пойдет не так – беги со всех ног ко мне и ставь в известность. Ну или не беги, если думаешь, что они правы и с ними тебе лучше. Понял меня?

– Так точно! – дрогнувшим голосом ответил я и почувствовал, что краснею. – А что именно пойдет не так? Сражение начнется? Или еще что?

– Увидишь – сам поймешь. Все, сгинь с глаз долой, – махнул рукой Нелидов.

Я дернулся было развернуться, но остановился.

– Разрешите один вопрос, Алексей Андреевич?

– Ну?

– Этот господин в черном, с которым вы разговаривали тогда, в Мариенбурге. Он кто? Вы знаете, как его найти?

Нелидов поморщился как от зубной боли.

– Этот-то? Тоже, знаешь ли… Он про себя, наверное, как и ты, думает, что шпион. Но я так думаю, что он просто обыкновенный подлец. А тебе до него какое дело?

Я стиснул кулаки.

– Он солдата моего убил. Там, в Мариенбурге – это по его приказу напали.

Нелидов пожал плечами:

– Увидишь его – убей. Принесешь мне его голову – осыплю золотом. А если кто узнает, что ты его убил – тебя тут же казнят. И, может, всех твоих людей заодно.

Я оторопел, а Нелидов продолжил с усмешкой:

– Я же вижу, капральчик, что ты в офицеры выбиться хочешь. Может, батюшке своему что-то доказать желаешь, может, просто жаждешь красивой жизни, и чтобы слуги в золоченых ливреях тебе задницу подтирали. Хочешь, заберу тебя с собой в Петербург? Посмотришь, как наши… – Нелидов потыкал пальцем в потолок шатра, – дела делают. Там такие люди – твоя синеглазка и рядом не стояла. Увидишь, что они творят, – сразу же прибежишь, на колени упадешь и будешь умолять галуны с тебя спороть и отправить в дальний гарнизон, подальше от этого всего. Веришь мне?

Ну вот, а Левковичу говорил, что в походе не пьешь. А сам, наверное, уже заложил за воротник. Или это у тебя крик души такой? Что тебя гнетет, Нелидов? Что ты докопался до генерала Лопухина? Его и весь наш полк, и вся наша армия хвалит, а ты почему на него вызверился? А Мария Абрамовна Черкасская, которую ты упрямо величаешь Лопухиной, – почему она тебя так боится?

Но вслух сказал лишь:

– Разрешите идти?

* * *

И вроде бы август, а по ночам прохладно, будто осенью. Хотелось забиться поглубже в рощу, развести костерок, согреться, запечь в углях картошку… Судя по тому, что я видел, пока мы шли вечером через рощу, – многие дозорные так и поступили. Расслабились, елки-палки.

Такой вот непонятный момент. Когда мы шли сюда от Мемеля – армия повсюду выставляла бекеты и посты, будто неприятель совсем рядом. А сейчас, когда неприятель действительно рядом – все почему-то расслабились и стали откровенно филонить в дозорах.

Ветеранами себя почувствовали, что ли? Ну да, понятно. Уже почти три недели вокруг полковых лагерей не стихает стрельба. То очередная засада местных партизан, то стычки наших конных разъездов с прусскими, то целых два раза крупные силы противника выходили в поле строй на строй – сегодня и позавчера… Поверили, что ли, что вся война такой будет? Мол, конные меж собой постреляют, и на этом всё? И ладно бы всякие недоумки из Нарвского или Троицкого полков. Но мои-то с чего вдруг распустились? Привыкли числиться лучшей ротой и подумали, что раз они лучшие, то и служить можно с поблажками да вполсилы?

Пришлось ребят немножко взбодрить капральской тростью. А разгильдяя Сашку целых два раза. Да, парни, я понимаю, что вам обидно. Да, я вижу, что вы там шепчетесь в сторонке – мол, совсем Жоре власть голову вскружила, был свой в доску, а сейчас окончательно превратился в подонка капрала. Все понимаю. Только вот я не забыл Никиту и ту холодную ночь в Мариенбурге. И вам забыть не дам. Можете сколько угодно ругаться сквозь зубы. Мне плевать, брань на вороту не виснет. А за полем извольте наблюдать. Пусть сейчас и ночь, пусть ничего не происходит, а все равно. Велено – значит, наблюдай.

Ерема, которого мы сменили на наблюдательной точке в роще, сказал, что наши войска ушли с поля уже почти на закате. Сейчас поле чистое, только темные силуэты домов пустующих деревень. Все деревенские обыватели попрятались в окрестных лесах. Дураков нет оставаться в домах меж двух армий, которые готовятся сойтись в битве. В том числе несколько семей укрылись в нашей рощице, Ерема их своими глазами видел.

А еще Ерема заметил несколько мальчишек, которые со всех ног бежали от нас на ту сторону поля, в дальний Норкитенский лес. Может, просто в догонялки играют, а может – побежали получить монетку за информацию от прусских офицеров.

Наших же конных патрулей в поле не было. Видимо, кавалеристы до сих пор зализывали раны после стычки с всадниками этого самого генерала Шорлемера. Новых конных разъездов что-то не видать. Складывается впечатление, что наших командиров вообще не интересует процесс сбора информации о неприятеле.

Так ночь и прошла. Одна пара солдат сидит на выбранных Еремой удобных деревьях и наблюдает. Вторая отдыхает внизу, а третья спит на лежанке из лапника, завернувшись в епанчу. Каждые пару часов меняемся.

Примерно в четыре часа утра с востока, со стороны лагеря наших главных сил раздался мерный рокот барабанов. Играли бой-сигнал «генеральный марш».

Вот почему конные ночью не патрулировали. Давали отдых лошадям, готовились к выступлению. Генеральный марш – это значит, как всегда, вперед пойдут обозы, а легкая конница будет их прикрывать. Где-то ближе к обеду вслед за обозами выступит пехота, чтобы налегке догнать обоз там, где обозные начнут оборудовать временный лагерь. Значит, враг испугался нашей сегодняшней демонстрации силы и отступил, решив не ввязываться в генеральное сражение. А мы, получается, пойдем его догонять.

– Гляди, Жора! – взволнованно окликнул меня Степан и немедленно исправился: – Виноват… Господин капрал, смотрите! Вон, там!

Я вскочил. Ни черта не вижу, все поле укрыто плотным предутренним туманом.

– Сюда! Отсюда хорошо видно!

Вскарабкиваюсь на дерево, смотрю в ту сторону, куда показал взволнованный Степан. В опустевших деревнях на поле – ни единого огонька. А вот дальше, на южной дороге, что ведет к Алленбургу, над стелющимся по земле туманом отчетливо виднелись знамена. Много знамен. И большие полковые, и маленькие ротные. Идет большая колонна. Бросил взгляд на запад. Там, на дороге из Велау уже около самого местечка Куткейм – еще одна. Знамена, знамена… И идут-то молча, черти. Без барабанного боя.

А у нас… До стоянки Второго Московского полка и раскинувшегося сразу за ним армейского лагеря где-то полверсты, но даже отсюда видно, что вся дорога забита выползающими телегами полкового обоза. Генеральный марш ведь.

Приплыли. И как теперь в случае тревоги прикажете армию в поле выводить? Прямо сквозь сгрудившиеся на дороге телеги обоза? Строй сломается, солдаты перепутаются, пока их снова всех выстроишь по своим капральствам…

– Заноза, Бука, подъем! – кричу и быстро спускаюсь с дерева.

– Уже не спим, господин капрал, – ворчит вечно недовольный Белкин.

Я присел у костерка, достал из планшетки листок и карандаш и быстро набросал несколько строк.

– Очень быстро. Вот с этой бумагой – бегом к капитану. Тревога. Пруссаки наступают!

– Так надо всем в полк возвращаться! Там же… – растерянно пробормотал побледневший Сашка и тут же получил хлесткий удар капральской тростью по бедру.

– Нам велено наблюдать. Значит, будем наблюдать. А вы двое – бегом, бегом!

Оглядываю оставшихся. Ну чего уставились, как на новые ворота? Ах да, точно. Без команды же нельзя!

– Штыки примкнуть, ружья зарядить. Продолжаем наблюдение. Без команды не стрелять.

И лезу обратно на дерево.

Где-то через четверть часа в нашем лагере на холме сигнальщики пробили тревогу. С задержкой минут в пять зарокотали тот же самый бой-сигнал барабаны лагеря главных сил.

А пруссаки тем временем ровными колоннами выползали с двух сходящихся лесных дорог на поле и спокойно, батальон за батальоном, шли мимо деревень. Второй Московский еще мечется в хаосе, пытаясь выставить хоть кого-то в ордер баталии, а пруссаки тем временем спокойно идут колоннами вдоль поля. Судя по знаменам – их там четыре полка против нашего одинокого Второго Московского. А с лесных дорог на поле выползают все новые и новые полковые колонны. Похоже, сюда пожаловал весь корпус генерала Левальда в полном составе.

Светало. Утренний туман потихоньку слабел. Скоро взойдет солнце.

С нашего холма за спиной одна за другой ухнули три пушки. Что там? Ага, вижу. Со стороны Куткейма появилась прусская кавалерия. Точь-в-точь как во время той разведки боем днем пятнадцатого августа. Только вместо синих мундиров, что были на конниках генерала Рауша, на дороге виднелись знакомые всей армии желтые кафтаны гусар полковника Малаховского.

Синяя колонна пруссаков за полчаса дошла до самой восточной деревни на поле и начала разворачиваться в линию фронтом на север. К этому времени Второй Московский полк успел выстроить хоть корявенькую, но все же линию. А в заторе из телег там, на восточной опушке рощицы стали густо мелькать красные камзолы наших и появились знамена Выборгского полка, а вслед за тем – Нарвского и Киевского. Солдаты просачивались между загромождения телег и под крики заполошно бегающих офицеров выстраивались в боевой порядок.

Хорошо, что пруссаки сделали паузу на развертывание колонн в правильную боевую линию. Если бы они и дальше шли в атаку колонной и ударили бы с ходу – застали бы наших прямо у тележного затора. Вот тогда было бы худо. А так – потеряли темп и дали нашим шанс.

Из-за горизонта показалось солнце, и тут же грянул первый ружейный залп пруссаков, а за ним, после совсем короткой задержки – ответный залп наших.

Поле продолжало заполняться солдатами в синих мундирах. Сколько же их тут, а? Если на глазок – то даже побольше будет, чем толпа на подходе к стадиону перед матчем «Зенит» – ЦСКА. А один из прусских батальонов так и вовсе шел прямо на нас. В какой-то момент я подумал, что они сейчас войдут в рощу, и нам бы сменить позицию… Но нет, где-то в сотне шагов от опушки прусский командир батальона что-то рявкнул на немецком, и колонна начала разворачиваться налево, к нам боком, фронтом в сторону линии Второго Московского.

Никто из прусских солдат не пристегнул к мушкету штык. Наши линии вон, все штыками ощетинились, а пруссаки – нет. Только офицеры шпаги из ножен вынули и все.

Гортанная команда – и еще один батальон окутался дымом ружейного залпа.

– Наших бьют… – с отчаяньем прошептал Степан, крепко стиснув цевье мушкета.

Угу. Прошляпили появление неприятеля. Привыкли к тому, что нас много, их мало, мы сильные, они нас боятся…

Нелидов сказал: как что-то пойдет не так – бежать к нему со всех ног. А как тут узнать, что это – «пойдет не так»? Как по мне – сейчас все идет не так. У наших и в помине нет того порядка, что был вчера днем. На тех местах, где давеча ровными рядами стояли весь день русские полки, – сейчас развернуты линии пруссаков. А у наших там, у самой кромки леса – очень неудобные позиции. За спиной густой лес, мешающий маневру, слякоть от растоптанного ручья под ногами… Прусские линии уже вперед не идут. Остановились и раз за разом окутываются дымом ружейных залпов. Наши вроде бы огрызаются, палят в ответ. С моего дерева видно, как в прусских рядах после каждого залпа наших падают солдаты в синем. Но мало. Значительно меньше, чем падает солдат в красном.

В огневом бою у пруссаков преимущество. У них больше мушкетеров бьют по линии Второго Московского полка. Потому и штыки не примкнуты. Чтобы никому из офицеров даже в голову не пришло гнать солдат в рукопашную. Стоят, бьют залпами и методично реализуют свое численное превосходство.

– Надо что-то делать, господин капрал! – взмолился Степан.

– Наблюдать! – почти прошипел я сквозь зубы.

Именно так. Ничего мы сейчас вчетвером не сделаем. Бросаться в бой поодиночке – это до добра не доведет. Помню урок Фомина – «ты как вчера воевал – так больше не воюй».

Я прекрасно вижу несколько прусских командиров, что верхом на лошадях стоят за спинами повернутого к нам боком прусского батальона. Если мы вчетвером сейчас выскочим из леса и бегом побежим в их сторону, тут до них метров полтораста… Добежим, дадим залп, потом в штыки… авось кого из офицеров и убьем.

И все на этом. Толку никакого. Этих самых офицеров у пруссаков – пруд пруди. Просто придут другие и будут топтать копытами наши истерзанные тела.

Тут нужно подкрепление. И уже тогда, вместе со всеми, в составе линии…

Вот если бы сейчас спустились полки Леонтьева с холма, обошли через западную опушку, где мы стояли пятнадцатого числа во время разведки боем – то ударили бы пруссакам в тыл. Но нет. Я посмотрел – там, на западной дороге, тоже полным-полно прусских войск. Неприятельские пушкари ведут артиллерийскую дуэль с пушкарями Леонтьева, конники стоят ровными рядами, готовые в любой момент сорваться в атаку, если вдруг наша пехота покинет оборудованные редуты и рискнет спуститься с холма в поле. Строго говоря – они просто заперли небольшими силами всю бригаду генерала Леонтьева в узком дефиле и их, пруссаков, это вполне устраивает. Стоят спокойно, на рожон не лезут, а в это время на большом поле между нашей рощицей и Норкитенским лесом идет избиение застигнутых врасплох русских полков.

Пальба все шла и шла. Казалось, вроде совсем недавно все началось, а солнце уже вон как высоко поднялось. Наверное, сейчас часов восемь утра, если не больше.

Так, а это что такое?

Из-за спин заметно поредевшей линии Второго Московского показалась группа конных в зеленых кафтанах и по самому краю рощицы рысью направилась прямиком к линии пруссаков. Повинуясь команде, ближний к нам прусский батальон тут же прекратил стрелять. Синие мушкетеры закончили перезарядку и поставили мушкеты к ноге.

В головном всаднике, что ехали со стороны наших, я узнал генерала Лопухина. У него и лошадь приметная, да и сам он хорошо знакомая в войсках личность. Точно – Лопухин. Пегая кобыла, желтый генеральский шарф… И большой белый платок в его вскинутой вверх правой руке.

Кажется, именно это имел в виду капитан Нелидов, когда говорил «если вдруг что пойдет не так».