Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 15

Шестнадцатого мая основные силы первого корпуса армии закончили переправляться через реку Аа, и инженеры принялись разбирать понтонный мост.

Тут-то я и понял, зачем нужна охрана переправы. Не, ну, конечно, отработка взаимодействия с понтонерами, обучение строить и располагаться в предмостных укреплениях – это все важно, кто бы спорил. Но основная причина другая.

Опоздавшие. Десятки, сотни опоздавших, которые ломанулись к мосту именно тогда, когда его взялись разбирать. И всем срочно, и всем надо, и немедленно пропустите, да как вы смеете, да ты знаешь, с кем разговариваешь, да я тебя, а ну-ка быстро!

Вот, казалось бы, у людей было почти три недели, чтобы в составе своих полков организованно и вместе с обозами перейти на тот берег. Сроки марша известны, маршрут каждого полка – тоже. Причем генерал Апраксин даже учел возникшие у войск форс-мажоры, пошел полковникам навстречу и продлил срок работы переправы на неделю. Распутица там, то-се… В общем, генерал отнесся с пониманием. Но нет же, блин. У кого-то дела в Риге, у кого-то – на мызах окрестных аристократов, кого-то задержала болезнь, а кого-то – барышни и вино. А вот теперь, когда переправы нет – они чуть ли не с кулаками кидаются на измученных понтонеров, топают ножками и категорически требуют немедленно все бросить и перевезти их на тот берег.

Среди отставших от своих полков были не только офицеры. На удивление много было нижних чинов. Те, кто ходил по деревням и добывал приварок в кашу для своих артелей, те, кто строил, а потом разбирал офицерские домики в полевых лагерях, те, кто был откомандирован для каких-либо работ… В среднем на одного опоздавшего офицера приходилось около десятка рядовых солдат. И да, солдаты тоже пытались качать права, требовать и настаивать.

Потому что если идти на север, в Митаву – то там с паромщиками придется договариваться за свой счет. А тут – бесплатно. Ну и что с того, что понтонеры уже сняли настил и разъединяют лодки? Пусть соберут обратно! Мы же быстро. Нешто вам одна минуточка погоду сделает?

А начальник инженерной команды – он, конечно, инженер с белым шарфом, прекрасно владеет командирским криком и несколькими матерными языками, только все равно не успевает одновременно руководить работами и защищать своих людей от хамоватых толп.

Для этого мы и нужны. Чтобы встать стеной между работающими понтонерами и различными группами опоздавших.

Приходилось тяжело. Офицер-то от нашей роты на берегу присутствовал только один. Да и то – не офицер, а подпоручик Чижевский. Поручик Нироннен остался на том берегу, хлопотал по лагерю, а капитан Нелидов выхлопотал себе отпуск по болезни на пару недель и отправился с Архипом, десятком старых солдат и изрядного состава «конфискованным» обозом в Якобштадт.

Вот и отдувались как могли. Правда, тут нам сильно помог опыт службы в ландмилиции Ефима и Максима Годарева. Они-то и научили нас основным тактическим приемам такой работы.

Солдатам сделать морды кирпичом, эмоций и недовольства не показывать. Сплошная линия в два капральства полностью перекрывает дорогу, остальные капральства, разбившись на шестаки и дюжины, встают заслонами по краям, перекрывая проходы между кустами и берегом реки. Пуговицы начистить, чтоб блестело, штыки примкнуть. Мелд-ефрейторы и капралы обязаны говорить в ответ на любые претензии опоздавших только одно: «Не положено». Ничего не объяснять, в разговоры не вступать, на уговоры не поддаваться. Не положено – и хоть ты тресни. Ну а если кто вдруг и правда решит треснуть – то есть попробует съездить солдату по морде или просто толкнуть, – ружья наперевес, штыки вперед и запугивать. Нижних чинов разрешается бить прикладом. Офицеров – стращать штыками и не сходить с места, покуда не прибежит подмога.

Подмога – это самые представительные люди нашей роты: хорошо воспитанный юноша со столичными манерами подпоручик Чижевский, медведеподобный громила с унтерскими галунами Ефим, благородного сословия ундер-офицер Максим Нилович Годарев и я, на время операции разговаривающий исключительно по-французски.

Вместо несуразной армейской шпаги у меня на перевязи висит клинок погибшего шляхтича. Максим Годарев сказал, что шпага поляка очень дорогая, и для представительности – самое то.

Подпоручик Чижевский сначала требовал, чтобы оружие шляхтича – пистолет и шпагу – выслали его семье, но Годарев уговорил его повременить. Среди благородного сословия в шпагах разбирается большинство, потому что так называемая «рапирная наука» входит в обязательную программу обучения юных дворян. Они сразу поймут, что такое дорогое оружие не может быть на поясе у обычного быдла, которому можно и по мордасам съездить. А значит, перестанут ломиться на переправу внаглую и снизойдут до беседы с обычным капралом. Ну а если с ними говорить на французском – то, глядишь, они позволят себя успокоить, поддадутся на уговоры и отправятся на север, к парому. В общем – бери, Жора, шпагу и выпендривайся. Больше наглости – тогда, глядишь, и без особых конфликтов обойдемся.

Ну а чтобы окончательно погасить возмущения господина подпоручика, Годарев вручил Чижевскому пистолет шляхтича. На время, конечно же. Как только найдутся родственники погибшего – то тогда обязательно… А пока вот, извольте. Пистолеты – их носят только вместе с белым шарфом, капралу не по чину, а представительности сия штукенция добавит.

Шпага и правда была хороша. Без каких-либо вычурных украшений, которые так любят в этом времени, все скромно, но солидно. Вроде бы весит тот же килограмм, что и армейская, и клинок почти такой же ширины, но отличия чувствуются. Лучше баланс, удобный хват, сталь клинка явно качеством повыше, чем у стандартных. Эфес хорошо закрывает руку и при этом не мешает работать. Я прям аж загорелся идеей научиться нормально фехтовать. Мне бы только найти б какой-нибудь самоучитель… Должны же здесь быть книжки с картинками, вроде «тридцать простых уловок по фехтованию для чайников», а?

Хорошая вещь. Символизирует и внушает, так сказать. С князьями мне скандалить не пришлось, слава богу, не было князей на переправе, а вот молодые офицерики попроще, зацепившись взглядом за шпагу, действительно меняли свой тон с хамоватого барского на нейтральный, как и предсказывал Годарев. А мне того и надо. Скандалы успешно гасились, волны расстроенных опозданцев откатывались от нашего заслона и печально уходили по дороге вниз по течению.

Тем более до паромной переправы у Митавы не так уж и далеко. Мы вчера вечером, когда сопровождали повозку с телом погибшего на католическое кладбище, дошли за два часа. В качестве оплаты за мессу и похороны отдали в церковь при кладбище все деньги, найденные при шляхтиче, и его коня. А вот оружие священник брать не стал. Говорит – не место оружию в храме Божьем. Верните лучше семье. А как ее найти, семью-то? Подпоручик Чижевский с подсказки Ефима взял с меня обещание внимательно изучить все бумаги погибшего – его блокнот, письма, путевые заметки, паспорта и подорожные – и узнать, куда высылать нарочного со скорбной вестью и вещами.

В общем, понтонеров мы защитили. Никого из них не побили, они спокойно закончили свою работу, перевезли нас на тот берег, мы помогли им закончить погрузку оборудования на телеги и спокойно разошлись по своим лагерям.

А еще инженеры – они, как и моряки, любители выпендриться непонятными словами. У всех людей обоз называется обозом, а у них – фурштат. Не хухры-мухры! Или это потому, что их инженерный корпус официально артиллерийского подчинения? Надо будет как-нибудь разобраться, почему такая разница в терминологии. Но это все потом. Инженерам завтра со всем своим хозяйством выступать в сторону Ковно. Да и нам тоже надо собираться.

Потому как завтра всему нашему Кексгольмскому полку предписано выступить в поход. До конца месяца мы должны пройти без малого две сотни верст, прибыть в портовый город Либава и войти в состав отдельного осадного корпуса под командованием генерала Фермора.

* * *

Так как наша рота последнее время моталась между лагерем и переправой, то мы не успели как следует обустроиться и пустить корни. А значит, готовиться к походу нам было не так уж и долго. Когда наша команда вернулась с реки в лагерь – поручик Нироннен и каптенармус Рожин успели сделать почти всю работу. С утра останется только свернуть палатки и помочь нестроевым погрузить телеги. Так что мое капральство сразу отправилось отдыхать, а я наполнил маслом пару глиняных светильников, разместился на пеньке под брезентовым навесом и принялся разбираться с имуществом польского гостя из будущего.

После передачи основных вещей шляхтича католическому священнику ценного осталось не так уж и много. Блокнот с шифрованными записями, небольшая Библия на латыни, походная чернильница, набор перьев в кожаном чехле, несколько карандашей и старая, изрядно потрепанная книга на языке, похожем на испанский. На обложке напечатано крупными буквами: «Las tretas de la vulgar v comunesgrima» и дальше еще что-то про «лас опозиционес» и какую-то там «дестреза». Слова вроде почти знакомые. Слово «esgima» мне чем-то напомнило французское «escrime» – «фехтование». Если бы не приставка «comun»… А слово «дестреза» в данном контексте у меня вызвало ассоциацию с итальянским «Декамерон». Скорее всего, «дестреза» – это аналог знаменитого итальянского сборника вульгарных эротических рассказов. Фигня какая-то, в общем. Степан говорил, что у наших полковых пушкарей служит несколько иноземцев, и один из них вроде как даже из Испании. Надо будет к ним подойти, пообщаться. Книги нынче дорогая штука, авось получится выгодно продать. Пусть порадуются.

Шифр в блокноте шляхтича был достаточно простой. Обычная перестановка букв, первая строчка – ключ. Перечень, какой символ на что заменять. Берем Библию, берем блокнот, чистый лист бумаги и заменяем буквы по указанному алгоритму. Аккуратно, буковка к буковке… и через некоторое время получаем страничку расшифрованного текста.

На польском языке.

Я в сердцах швырнул карандаш в глубину палатки и выругался. Да что ж такое-то, а? Что за мир такой, где у каждого встречного-поперечного свой собственный язык? Вот как же хорошо было в мое время! Если знаешь английский – то, считай, можешь общаться с любым человеком на планете. Наверное. Так-то меня в школе на французский распределили. Тем, кто учил английский, я тихо завидовал и до самого попадания сюда чувствовал себя обладателем бесполезного знания. Нет, язык-то мне дался легко, это была моя единственная – не считая физкультуры – пятерка в школьном аттестате, но… Помню, как я радовался, когда Мартин Карлович попросил научить его языку. Ура! Пригодилось! Батя был прав, не бывает бесполезных знаний, все когда-нибудь окажется нужным! А здесь же восемнадцатый век, это где д’Артаньян, мушкетеры, король-солнце и повальная франкомания! Ух, я сейчас развернусь-то! Вот же подфартило!

Угу. Счаз, разбежался. Тут если человек знает два языка – он, считай, ничего не знает. Здесь, чтобы считаться образованным – языков надо знать минимум четыре. Немецкий, французский, латынь и греческий. Английский вообще не в чести, это так, местечковый диалект. С англичанами здесь люди вполне нормально общаются на немецком. Русский, кстати, тоже знать не обязательно. Даже если ты целый русский генерал и зовут тебя вполне русским именем Петр с русской же фамилией Румянцев. Русский, как и английский – местечковый диалект. Для образованного человека совсем не обязательный.

Теперь вот еще польский, будьте любезны. И почему капитан Нелидов не взял меня с собой в Якобштадт? Был у меня там мимолетный знакомец, авось, помог бы с переводом. Хотя, конечно, не факт, что этот самый знакомец умеет читать.

Пойду, что ли, чаю попью с Ниронненом и Фоминым. И успокоюсь немножко, и, может, какой-нибудь дельный совет получу.

* * *

Нироннена на месте не было, он задержался на совещании у командира батальона майора Небогатова. Маршрутные листы, порядок следования и все такое прочее – дело небыстрое.

У его палатки за легким походным столиком на скамейках сидели ундер-офицеры Фомин и Ефим. Неподалеку суетился денщик Нироннена Федька Синельников, растапливая сухой щепой сбитенник – это такая здешняя допотопная версия самовара.

Фомин жестом пригласил меня к столу и задумчиво посмотрел на Ефима, почесывая подбородок.

Ефим поморщился и примирительным тоном сказал:

– Да ладно тебе, Степаныч. Обошлось же!

– Обошлось, говоришь? – Фомин цыкнул зубом и побарабанил пальцами по столу. – То есть ты тоже не понимаешь, где твой крестничек дров наломал?

– Да понимаю я, что ж не понимать-то! – недовольно выдавил из себя Ефим.

Хм… Это они что, меня обсуждают, что ли? Про вчерашнее? И когда только Фомин успел узнать! Хотя чего это я. Это же Фомин, он всегда про все знает.

Фомин выпрямился и крикнул:

– Федька! Ну-ка, сбегай к Григорьеву, принеси варенья! Да быстро, одна нога здесь, другая там!

На лице Синельникова мелькнула недовольная гримаса. Ну ясно же, что его отсылают на другой конец лагеря, чтобы он при нашем разговоре уши не грел. Но куда деваться-то? Вскочил и побежал.

Фомин проводил его взглядом и, дождавшись, когда тот отбежит подальше, повернулся обратно к Ефиму:

– Ну, раз понимаешь – сам ему все и скажи. Твой человек все-таки, тебе и воспитывать.

– О чем речь? – решаюсь подать голос.

Фомин откинулся назад и принялся набивать трубку, искоса поглядывая на Ефима. Ефим покачал головой и потер рукой шею.

– М-да. В общем, так, как ты воевал вчера, крестник, – так больше не воюй, ладно?

Э-э-э…

– Так я ж не знал, что они сразу драться будут! Как я успеть-то мог? И так со всех ног бежал, а все равно смертоубийство не предотвратил.

Фомин усмехнулся, пыхнул трубкой и указал Ефиму на меня. Смотри, мол, я ж говорил!

– Уф… Ладно. Слушай и запоминай, крестник. Не запомнишь – уж не обессудь, забуду, что ты капрал, буду науку палкой вколачивать.

Он начал монотонно перечислять мои ошибки, загибая пальцы, а у меня от стыда загорелись уши. Азбучные истины же!

Пехота по одному не воюет. Сила пехоты – в строю. Конный одиночка всегда сильнее пешего одиночки. Одиночка со шпагой всегда сильнее одиночки со штыком. Штык силен только в строю. Человек, освоивший рапирную науку и шпажный бой, может один перебить сколько угодно набегающих в беспорядке одиночных пехотинцев.

Вчера меня спасло только то, что Сашка и Ерема спохватились и собрались-таки в строй. Если бы человек в черном не увидел выходящих из перелеска четверых идущих плечом к плечу пехоцких – он спокойно убил бы и меня, и Степана, и пошел бы дальше в лес резать остальное стадо. И уж будь уверен, Жора, убил бы всех и даже не вспотел бы.

– Так у них же уже бой шел! – попытался оправдаться я. – Что ж мне, в сторонке ждать надо было?

– Да, Жора, ждать. Они убивают друг дружку – а ты жди. Пусть хоть на лоскуты друг друга распускают – а ты стой и жди. Пока хотя бы еще кто-то плечом к плечу не встанет – даже не думай вступать в бой, понял? И вот еще что. Ты почему шпагу выбросил, а штык оставил?

Я отвел глаза в сторону.

– Не умею я шпагой. Ну, вот как они танцуют – я так не смогу.

– А штыком что, быстрее шпаги колоть сумеешь? Ага, молчишь! Вот то-то же! – Ефим аж раскраснелся.

Фомин удовлетворенно кивнул, выбил трубку об столешницу, встал, отряхнул пепел с камзола и сказал:

– Ну вот и хорошо. Вот и поговорили.

Ефим досадливо крякнул и махнул рукой. Фомин невозмутимо продолжил:

– И еще два совета вдогон. Первый: после всякого боя беседуй с людьми. Вот как мы сейчас с тобой беседуем. Учи людей и учись сам. И второе. Напомни завтра, покажу свейский хват, крестом. Это когда шпагу с мушкетом крест-накрест берешь и так идешь в рукопашную. Правда, у свеев мушкеты полегче да помельче были, с нашими так тяжело делать, но ты все равно попробуй. Для боя в лесу вполне сойдет.

Фомин налил из сбитенника горячего чаю, поставил пиалу передо мной. Передвинул по столу светильник, чтобы разглядеть в вечерних сумерках мое лицо, и сказал:

– Прекрати уже думать, как одиночка, капрал. У тебя люди, и они тебе верят. Не погуби их.

* * *

Марш на Либаву выдался для нас достаточно легким. Погода была – самое то для похода. Не холодно, можно идти без кафтана, но в то же время и не летняя жара. Легкая облачность временами закрывает прибалтийское небо, иногда разрожаясь легкой моросью, но всей этой мороси – так, слегка пыль прибить. Дорога не раскисает, телеги и повозки спокойно катятся дальше.

Обоз идет без всяких нареканий. Видимо, зимовка во Пскове и весеннее стояние в Якобштадте нестроевые провели с пользой. Весь подвижный состав в порядке. Каждый вечер, когда полк останавливается на ночлег, – обозные прибывают в полном составе. Посылать на выручку отставшим конную команду вместе с полковым инженером необходимости не возникало.

Мы идем в составе второй бригады под командованием генерала фон Мантейфеля. Красиво звучит! Бригада! Под командованием! Ага. По идее, в Отдельный осадный корпус отправили чертову уйму войск. Бригада генерала Салтыкова – четыре пехотных полка. Бригада генерала Трейдена – четыре пехотных полка, гусарский полк и казачий донской. Бригада нашего генерала фон Мантейфеля – три полка. И вся эта мощь идет на соединение к четырем полкам, что уже должны прибыть в Либаву на кораблях из Ревеля. Плюс к этому – артиллеристы, инженеры и много кто еще.

По идее, такая мощная армейская группировка должна забить всю дорогу, как это было прошлой осенью. Должно быть полным-полно людей в красном в каждой деревне и корчме, на каждой встречной лужайке должны быть лагеря и стоянки, а в разбитой в грязь кочковатой дороге должны торчать намертво завязшие в грязи сломанные армейские повозки.

Но нет. Идем спокойным прогулочным шагом, никому не мешаем, никто не мешает нам. Без всякого напряжения сил делаем по двадцать с лишним верст в день. На небольших речушках и ручейках, которые пересекает дорога на Либаву, инженеры из команды полковника Демолина уже оборудовали мостки и гати. По сравнению с февральским и апрельским маршами – легкая прогулка.

Генеральских свит не видно – они давно уже укатили на каретах в Либаву и дожидаются нас там.

Где же армия? Где все эти одиннадцать полков? На дороге в полном порядке, соблюдая между собой дистанцию в один дневной переход, идут только три полка – наш Кексгольмский, бригады Салтыкова Вологодский полк и бригады Трейдена Пермский полк. Те самые полки, с которыми мы стояли в начале весны в Якобштадте и которые так же, как и мы, зимовали в России. Про другие полки никто из местных жителей даже и не слышал.

Через неполные две недели мы прибыли к Либаве. Встретивший нас на дороге полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс сразу направил полк в маленький городок Грубин, в полутора километрах от Либавы, где будет располагаться лагерь Отдельного осадного корпуса. Там кроме нас пока обитают только несколько сотен казаков. Так что можно занимать под квартиры любые приглянувшиеся постройки. Кто первый встал – того и тапки, хе-хе.

Десятую роту, как наименее боевую, уже на следующий день отправили в Либаву, в распоряжение портовой команды, помогать на погрузке и разгрузке галер. А у нас выдалось свободное время. Теперь, пока не соберется весь осадный корпус – мы, считай, как на курорте. Всего-то забот – экзерциции, оборудование и украшение ротных улиц да подразнить кого-нибудь.

В последний день мая в Либаву прибыл на корабле генерал Фермор и сразу же пожелал устроить смотр.

Первого июня к обеду войска выстроились на большом лугу перед въездом в Грубин. Кексгольмский, Вологодский и Пермский полки в полном составе, казаки и то, что у нас в лагере ехидно называли тряпичной ярмаркой: знаменосцы остальных полков корпуса. По десять-пятнадцать человек от полка занимали место на поляне, отведенное под их полк. Знамена развернуты, кто-то из обер-офицеров присутствует. То есть формально полк прибыл. А фактически…

Генерал Фермор со свитой притормозили коней у белого знамени первой роты нашего полка и посмотрели вдоль строя.

– Сombien d’entre eux? – обратился Фермор на французском к гарцующему рядом генералу фон Мантейфелю.

– Че говорят? – шепотом спросил меня Ефим.

– Спрашивает, сколько всего нас тут.

Восемь тысяч пехотинцев, пушкарей и казаков. Три с небольшим сотни офицеров. Вот и все войска, что прибыли в Либаву к назначенному времени сбора. Из двадцати семи тысяч, приданных корпусу на бумаге.

– Нет, это решительно невозможно, друг мой! – в сердцах бросил Фермор. – Такими силами я не рискну начинать осаду крепости. Так и отпишу его превосходительству.

Фермор пришпорил коня и ускакал к Либаве, даже не закончив официальную церемонию смотра. Стандартное «Благодарю за службу» полкам кричал уже генерал фон Мантейфель. И то – только нашим трем. К сбившимся в кучку знаменосцам отсутствующих полков никто из генеральской кавалькады даже не подъехал.

А через три дня, третьего июня – новый смотр. Точнее, даже не смотр, а парад. Нашему полку в торжественной обстановке, под бой барабанов и звуки фанфар, выдали награду. За образцовую дисциплину и порядок, за блестящую выучку солдат и отличную работу полковых служб Кексгольмскому пехотному полку пожаловано новое полковое знамя.

Вместо желтого с красными фламмами у нас теперь флаг розового цвета, с маленькими белыми фламмами по углам и большим черным двуглавым орлом в середине.

Наверное, это круто. Вон какие у всех счастливые лица, и у солдат, и у офицеров, и даже у самого полковника Лебеля. Не, ну так-то желтое знамя мне тоже не шибко глаз радовало. Но розовое? Неужели и в этом времени есть девочки-дизайнеры? Но ничего, людям вроде нравится. А нам, первой роте, так и вовсе без разницы, у нас знамя всегда белого цвета.

А вечером через полковое казначейство по всем артелям разошлась денежная премия от генерала Фермора и угощение от полковника Лебеля. В лагере нашего полка – большое празднование, на зависть всем остальным. Ибо нефиг опаздывать. Ну и, опять же, наш полк, как награжденный, был освобожден от работ в порту, где сейчас корабли выгружали прибывшую из Санкт-Петербурга осадную артиллерию. А работы там… вернувшиеся из Либавы солдаты десятой роты в общих словах описали процедуру выгрузки тяжелых орудий. В общем, хорошо, что не мы ее будем делать. Осадная артиллерия – это вам не легкие полковушки. Это… в общем, откосить от такой работы – дополнительный повод для радости.

Праздник – это хорошо. Праздник – это повод наладить общение с кем-нибудь за пределами нашей роты. Потому что мне все еще нужно найти переводчика с польского, кому продать книгу на испанском… да и, пожалуй, пора бы начать учить немецкий. Похоже, без него мне тут не обойтись.