Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 16

Пасмурная балтийская погода имеет свои плюсы. К примеру, когда надо толкать по вязкому песку тяжело груженную телегу, то палящее летнее солнце лучше спрятать за тучки. А если еще мелкая дождевая морось прибьет дорожную пыль – то вообще жить можно.

Хотя, конечно, приходилось тяжело. И вроде бы волы в упряжке мощные, роют копытами песок, стараются, но повозка все равно вязнет. Не, так-то обычные телеги, те, где еда, одежда, палатки, патронные ящики – те идут нормально. Плохо идут повозки с пятипудовыми мортирами и зарядами к ним. Просто потому, что очень плохая развесовка. К примеру, обычная пушка или гаубица – она длинная, за счет чего ее вес примерно одинаково ложится и на ось лафета, и на ось артиллерийского передка. С мортирой же все сложно. Мортира – это такое очень странное орудие. На пушку вообще не похоже. Выглядит, как короткий и толстый медный горшок, а весу в нем далеко за тонну. Везут мортиру на специальных четырехосных дрогах, и все равно центр тяжести повозки получается очень высоко, и на ямах и поворотах дроги норовят уйти в сторону или завалиться на бок. А уж если такая дура опрокинется – пиши пропало. Придется вокруг упавшей медной хреновины городить подъемные механизмы вроде «журавля», ставить кучу подпорок, а потом в десяток рук с помощью ломов, шестов, талей и ругани полдня поднимать ее на место.

Люди, сопровождающие дроги с мортирами, быстро выдыхались, потому работали посменно. Каждые полчаса-час к повозкам пушкарей приходили все новые и новые артели солдат. За те два дня, что мы шли от Полангена, – из трех полков нашей бригады каждый солдат хотя бы раз батрачил у пушкарей до седьмого пота.

Пасмурная погода – это хорошо. На солнцепеке пришлось бы хуже. Главное, чтобы ливня не было.

Дорога на Мемель оказалась и не дорогой вовсе. Просто небольшая тропинка вдоль берега. Грунты здесь – сплошной песок. Редкий и слабый дерн, хоть как-то скрепляющий дорогу, был напрочь разодран копытами коней донских казаков, шедших в авангарде войска, а затем и несколькими сотнями телег полков первой бригады. В общем, наш обоз тащился уже по грязному песку, перемешанному со всяким мусором. Там, где песок был хоть сколь-нибудь влажный, еще можно было нормально проехать, а чуть где посуше – все, пиши пропало. Тележные колеса проваливаются в сухую пыль чуть ли не по самую ступицу. Идущие по бокам телеги солдаты тут же принимаются махать лопатами, освобождать оси и толкать, помогая измученным волам.

Свободные от работ капральства рыскают по редкому сосновому лесу в поисках того, чем можно укрепить дорогу и подложить под тележные колеса. Нормальных кустов, которые можно порубить на фашины, практически не найти, в сосновом лесу не бывает такого подлеска, как в лиственном. Да и что может вырасти на песке, кроме сосен?

Помню, я еще дернулся от слова «фашина». Из уст поручика Нироннена с его легким шведским акцентом это звучало… эм… своеобразно. Но нет, он не имел в виду ничего такого. Фашина – это просто такая объемная связка прутьев, предназначенная для того, чтобы заполнить ею яму, ров или небольшой овраг.

Только вот связки прутьев особо не помогают, узкие тележные колеса режут все подкладки как ножом. Прокатил по лапнику и прутьям одну-две телеги – и все, беги снова в лес, ищи хоть что-нибудь. Хорошо хоть проходившие перед нами полки первой бригады в некоторых особо неприятных местах уложили гати из бревен.

Первую неделю марша на Мемель – от лагеря под Либавой до городка Буденинсгоф – шли практически налегке. С собой только личные вещи, оружие да немножко сухарей и вяленого мяса. А вот дальше, когда мы дотопали до небольшого портового городка Поланген, обычный марш стал превращаться в подвиг.

Потому что одновременно с нашим прибытием в этот город туда же пришли корабли Балтийского флота. И нас сразу запрягли на разгрузку. А привезли флотские много чего: провиант, фураж, артиллерию, инженерное хозяйство полковника Демолина…

От Полангена до Мемеля артиллеристы и инженеры должны добираться своим ходом. Ну как своим? На наших руках конечно же. Самих-то пушкарей и инженеров немного, они по такой дороге будут целую вечность топать. А дойти надо быстро. Тридцать верст за два дня – так была поставлена задача.

Вот и тащили.

Тяжелый марш. Очень тяжелый. Когда мы весной, в марте, подходили к Крейцбургу по начинающейся весенней распутице – и то было легче. Там лес был богаче, солиднее, десяток солдат с парой топоров за несколько минут могли сотворить гать через любую промоину.

Работали все. И я наравне с ребятами махал лопатой, и Ефим, и ундер-офицер Фомин, и даже Максим Годарев. Даром что благородного сословия – а все равно от коллектива не отделялся, толкал телеги вместе со всеми.

Хреново идти во второй бригаде. Генерал Салтыков-второй – не знаю почему второй, сплетник Федька не пояснил – он же командир первой бригады, оказался весьма ушлым дядькой. Как узнал, что надо выступать, – сразу все четыре полка своей бригады поднял затемно и отправил в поход. Так и сказал – мы, мол, первая бригада, нам первыми и идти. В итоге, когда генерал нашей бригады Циге фон Мантейфель проснулся, позавтракал, поболтал о ерунде с адъютантами и наконец-таки соизволил уведомить вверенные ему три полка о срочном выступлении – солнце было уже высоко, и ушедшие на юг полки Салтыкова оставили за собой размочаленную в хлам полосу, которую и в лучшие-то времена трудно было назвать дорогой.

Генерал Трейден, командир третьей бригады, тоже хитрован не хуже генерала Салтыкова. Его колонна к Полангену шла по другой дороге, не вдоль берега, как мы, а на десяток верст восточнее. Чтобы, так сказать, обеспечить ширину наступления, ага. А там и земля получше, и песка поменьше… А то, что путь выходит на пару десятков верст больше – так по нормальной дороге идти всяко легче, чем по вот этой сыпучке. В итоге они сил потратили меньше, но в Поланген прибыли позже нас. Хитрый генерал дождался, пока выгрузку с кораблей прибывшего в Поланген обоза повесят на нашу бригаду, и только потом его роты начали неспешно приближаться к лагерю корпуса.

А ведь днем восьмого июня, когда мы спокойно отдыхали в Либаве, ничто не предвещало такого аврала. Генерал Фермор еще тридцать первого мая отписал генералу Апраксину, что не имеет достаточных средств для штурма Мемеля, после чего весь корпус расслабился. Спокойно занимались экзерцициями, проводили смотры и парады, наш полк устраивал празднования по поводу вручения нового знамени – солдаты пили, а офицеры ходили друг к другу в гости… Отдыхали, в общем. Я тоже почему-то думал, что это стояние в Либаве надолго, потому палец о палец не ударил, чтобы найти себе учителя по польскому и немецкому языкам, поучиться фехтованию и все такое прочее.

Разве что узнал, что печатная книга, попавшая мне в руки, – это не абы что, а учебно-методическое пособие для преподавателей дестрезы. И нет, дестреза – это не испанская камасутра. Дестреза – это такая школа фехтования. Причем какая-то жутко крутая. Максим Годарев, глянув на книгу, произнес слово «дестреза» с таким придыханием, будто речь идет как минимум о тайном знании киношных шаолиньских монахов.

– Эх ты, балда! – сказал он мне. – И чему тебя только в детстве учили! Такую книгу – и вдруг на деньги сменять решил! Ее нельзя продавать, Жора! Напротив, надо снять побольше копий, и вот их уже на продажу! Расхватают влет, как леденцы на ярмарке!

Восьмого числа ближе к вечеру в штаб генерала Фермора прилетел взмыленный курьер из ставки генерала Апраксина. Солдаты десятой роты, возвращавшиеся в лагерь полка после работ в либавском порту, принесли ворох сплетен о неожиданном аврале у штабных.

Генерал Апраксин в резкой, категорической форме потребовал от генерала Фермора немедленно отправляться в поход. Не ждать, пока соберутся отставшие солдаты полков, не тратить время на сочинение отписок и оправданий, а сразу же по получении письма отдать приказ на выступление. По словам денщиков и слуг Фермора – тот так опешил, что несколько раз приказывал своему писарю перечитать письмо вслух. Мало ли, вдруг ослышался или что-то неправильно понял. А уставший и вымотанный курьер – шутка ли, от самого Ковно мчался без сна, останавливаясь лишь на смену лошадей – отказался разделить с Фермором вечернюю трапезу и настойчиво требовал ответ. Мол, у него приказ: взять ответное письмо и тут же ехать обратно.

В общем, когда солдаты десятой роты выходили из Либавы в сторону лагеря – в самой Либаве спешно собирали генералов на военный совет.

А дальше – генерал Салтыков-второй прямо с совета пошел раздавать приказы своим полковникам, а генерал фон Мантейфель решил, что утро вечера мудренее, и пошел спать. Чтобы, так сказать, поутру, с новыми силами да на свежую голову…

Теперь мы уже который день тащимся по песчаному бездорожью. Складывалось впечатление, что те четыре полка, что шли перед нами, поставили себе задачу загадить каждый ручей, превратив чистую ключевую воду в мутную взбаламученную жижицу, выбрать весь валежник из леса себе на костры и максимально испортить нам жизнь. Хреново идти вторыми.

– Поменялись! – зычно крикнул артиллерийский майор.

– Смена, братцы! – устало командую своим солдатам.

Со стороны леса по песку к берегу спускаются люди двух капральств ундер-офицера Годарева, на ходу снимая камзолы и оставаясь в одних нательных рубахах. Мы передаем им лопаты и устало движемся вверх по склону, в лесок.

Поднявшись от дороги наверх, сажусь у сосны и вытягиваю ноги. Несколько минут посижу, а потом пойдем всем капральством рыскать по сосняку в поисках подходящих жердей и прутьев.

С невысокого холмика можно разглядеть бесконечную красно-белую войсковую колонну, зигзагом ползущую вдоль берега. Белые нательные рубахи солдат на бледно-желтой песчаной дороге, красные камзолы отдыхающих смен чуть глубже в лесу, отдельные всадники-офицеры, разъезжающие по своим делам вдоль колонны. А в мутном сером море у самого горизонта виднеются паруса кораблей Балтийского флота, неспешно плывущие на юг.

Рядом тяжело присел Ефим, утирая со лба пот.

– Ну вот, крестничек. Вот это я понимаю – гимнастика! А не эта твоя беготня по утрам!

Я устало вздохнул и ткнул пальцем в сторону парусов на горизонте:

– Злыдни морячки, конечно. Им что, трудно было у Мемеля разгрузиться, что ли? Плыть-то всяко легче, чем идти!

– Скажи спасибо, что хотя бы семьдесят верст провезли! А то ведь могли бы и в Либаве выгрузиться! – усмехнулся Ефим. – Вилим Вилимович, говорят, изначально так и хотел. Наше счастье, что приказ выступать привезли до того, как наши приступили к разгрузке.

– Да уж. Мы б тогда до зимы эти медные горшки по пескам тащили!

– Эк ты, Жора, завернул! Горшки!

– А что? Горшки и есть! Вот пушки – это я понимаю! Орудие! Артиллерия! А мортиры – это что такое? Обычный горшок, только тяжелый. Зачем такое недоразумение с собой тащить?

Ефим покровительственно похлопал меня по плечу:

– Обожди. Увидишь их в деле – все вопросы сами отпадут.

– Угу. Если пупок раньше не развяжется.

Крестный достал трубку и начал неспешно набивать ее табаком, изредка бросая на ползущий обоз косые взгляды.

– Скромный у нас какой-то обоз, Жора. Не находишь?

– Ничего себе скромный! – возмутился я и посмотрел на свою замотанную бинтом левую руку, на которой вчера лопнули мозоли.

– Скромный, Жора, скромный. Провианта с собой взяли шиш да маленько. За то время, что идем – уже половину опустошили. Я так думаю, завтра-послезавтра прибудем на место, постоим деньков эдак пять – и все, провизия закончится. Деревень в округе мало, даже если их все подчистую выпотрошить – еле-еле провизии на роту наберешь.

– Странно. Вроде в Либаве с провиантом все хорошо. Вон, парни из десятой роты говорили – с утра до вечера с галер мешки таскали, и конца-края этому нет.

– Ну да. Там, в Либаве – все хорошо. А видел, сколько в Поланген привезли? Даже в магазины ничего сгружать не стали, все мешки сразу в полковой обоз ушли, ничего в запас не осталось.

– Вроде ж так и должно быть, нет? Склады – в Либаве, а в Поланген будут подвозить по мере необходимости. Кораблю-то эти семьдесят верст морем идти всяко быстрее, чем по суше да на телеге.

– Быстрее – это если шторма нет. Я так думаю, что генерал Фермор специально так сделал. Уж очень он не хотел в этот поход выступать. Так что помяни мое слово. Придем на место, генерал проведет рекогносцировку и скажет, что штурм крепости такими силами невозможен. Мы перейдем к осаде, постоим немножко, а потом или казаки вернутся с новостями – мол, на нас движется армия этого твоего Левита…

– Левальда, – машинально поправляю я.

– Ну да. Или просто скажет: все, баста, провизия закончилась, айда обратно.

– Ну, может быть и так. Судя по тому, как полки неохотно шли на переправу у Митавы, – воевать здесь никто не хочет, – подумав, ответил я. – Такое впечатление, что наши генералы боятся пруссаков.

– Может, и боятся. А чего бы им не бояться-то? У нас половина армии в дальних отлучках, другая половина болеет. Кем воевать-то?

Да уж. Болезни лютуют. За ту неделю, что мы шли по загаженной солдатами первой бригады дороге, у нас прямо целая эпидемия кишечных болячек случилась. Пьют грязную воду, а потом дрищут кровавым поносом. И ладно бы один-два, а то ведь счет уже на сотни пошел.

А мои на меня волком смотрят, когда я им по пальцам капральской тростью бью. Мол, зачем такие сложности – костер разводить, воду кипятить? А то, что по здешним ручьям да ключам вчера четыре полка солдат нужду справляли – всем плевать, да?

Ну да пес с ними, пусть обижаются, главное, чтобы не дристали.

– Кстати, Ефим! А чего Фомин уже третий день вокруг Архипа вьется? Они ж вроде раньше не в ладах были!

– Ну так это же Фомин! – усмехнулся Ефим. – Александру нашему Степановичу всегда все и про всех знать надо. Вот и выпытывает подробности, как, с чем и зачем они с господином капитаном в Якобштадт ходили.

– А мне? Я тоже хочу подробностей. Ты же в курсе, крестный? Как у них все прошло-то?

Ефим нахмурился.

– Как-то оно странно прошло, Жора. Непонятно.

– В смысле?

– Тут ведь как… – Ефим бросил треуголку на колени и, задумавшись, по-простецки запустил пятерню в волосы. – Капитан наш, когда придумал на переправе встать и в свою пользу отбирать сверхштатные повозки у проходящих полков, я подумал, что это… Ну, сам знаешь, как оно бывает. Когда, пользуясь чином, репутацией и положением немножечко, так сказать, это самое. Опять же, если что вдруг ценного в повозках находилось – еда всякая, варенье или сахар, – все это без малейших сомнений раздавалось в артели. Будто не чужое, а уже свое. Еще и несколько волов тягловых зарезали да на приварок в полк пустили. Я думал, что все понял. Оно, конечно, нехорошо, но раз уж сам капитан не брезгует – то и мне грех не воспользоваться случаем и не урвать что-нибудь в котел своим ребятушкам. Вот, покумекал с Архипом да ввязался во все это. М-да…

Я вопросительно посмотрел на Ефима:

– И что? Неужели Нелидов не стал отнятое у благородных имущество продавать? Вроде ж они в Якобштадт потому и пошли, что там у Архипа знакомые купчины были…

– Угу. Вот и я так думал. Продать, а хозяевам сказать, что потерялось. Да и где их искать, хозяев-то? Армия ведь большая! Только вот… – Ефим посмотрел на меня и понизил голос: – Не стал Нелидов ничего продавать. Наоборот, еще своих денег купчинам дал, чтобы те до осени повозки в порядке содержали, да коней и волов тягловых кормили и обихаживали.

– Хм… Тогда получается, что господин Нелидов не жулик, а честный человек. Обещал офицерам, что сохранит их барахло – и вот. Так ведь?

Крестный покачал головой.

– Может, и так. А может, он знает, что по осени телеги можно будет продать за три цены от нынешней. Потому и свои деньги так легко на это тратит. Есть у меня какое-то предчувствие…

Я недоуменно вскинул бровь:

– А с чего бы вдруг осенью телеги дорожали? В зиму-то сани лучше… Кому нужны телеги в осень?

Ефим пожал плечами.

– Ясно кому. Разбитой армии.

М-да. Похоже, не только наши генералы не верят в победу над пруссаками. Хотя вон, давешний шляхтич мне тоже говорил, что наше поражение – дело уже решенное.

Я запрокинул голову к пасмурному небу. Давно что-то у меня видений из электрички не было. Может быть, мой толстяк на меня обиделся за то, что я над погибшим шляхтичем молитву прочитал?

Мог бы и подсказать что-нибудь, чем дуться. Вон, остальные игроки вовсю на события влияют, а я что? Эх!

* * *

Вечером девятнадцатого июня мы прибыли к Мемелю.

С самого утра вдоль нашей колонны сновали различные курьеры, посыльные, адъютанты, дежурные офицеры и офицеры штаба. Вскоре после полудня майор Небогатов, пообщавшись с адъютантом полковника Лебеля, отдал приказ нашей роте оставить обоз и налегке, с одним только оружием, выдвигаться вперед, в лагерь, который успели разбить солдаты бригады генерала Салтыкова.

– Айда, православные! Там для нас уже обед варят.

Приказ простой: до вечера отдыхаем, а как начнет темнеть – для нас будет работенка на всю ночь.

Измученные маршем солдаты приободрились и стали быстрее переставлять ноги по опостылевшему за полторы недели песку.

К лагерю подошли уже вполне оформившимся строем, в колонну по четыре, с развернутым знаменем и барабанами.

Рядом с солдатским лагерем были поставлены несколько больших офицерских шатров, где сейчас проходило какое-то большое собрание. Там были все. И полковник Лебель, и майор Небогатов, и начальник инженерной команды полковник Демолин, и даже два генерала. Одного я первый раз видел, а второй – генерал от артиллерии с труднопроизносимой фамилией Нотгейфлер. Это его пушкарям мы помогали тащить тонны барахла. Неподалеку от генеральского шатра стояла стайка офицеров в гренадерских остроконечных шапках, среди которых особо выделялся наш капитан Нелидов, единственный, у кого на голове была треуголка.

– Жора! Господин капрал! – ткнул меня локтем в бок Сашка. – Что это?

– Где?

– Вон там, на море! – и показал пальцем.

– Флот прибыл, – ответил вместо меня Семен Петрович. – И зачем мы так надрывались, пушки эти тащили? У флотских-то пушек всяко больше. Могли бы ихними обойтись…

– Ну, скажете тоже! – ответил ему Степан. – Кораблю с крепостью стреляться опасно. У крепости и пушки побольше, и стрелять со стены точнее получается. А с корабля – какая точность? Да и утопить корабль проще простого.

– Так уж проще?

– Не, ну тут Степан прав, – вмешиваюсь я, – корабль штука нежная. Слыхал, при переходе из Ревеля две галеры потонуло? И это даже без всяких вражеских пушек.

– Ну, положим, галеры те штормом об камни разбило. Но да, людей потонуло много. Считай, почти два десятка солдатушек из Углицкого и Черниговского полков захлебнулись…

К Нироннену подскакал подпоручик Чижевский и быстро залопотал что-то высоким срывающимся голоском. Тот кивнул и повернул коня к нашей колонне:

– Так, братцы. Топайте вон туда. Видите, где белые знамена гренадерских рот стоят? Семенов! Пристрой наше знамя там же. Фомин! Выдели Семенову людей на охрану знамени. Сегодня днем стоите вместе с гренадерскими ротами других полков. Отдыхаете, набираетесь сил. Серов! Гляди, чтобы твой Сашка там ни с кем не дрался. Вам сегодня ночью вместе дело будет. Свары сейчас ни к чему.

Я пихнул Сашку локтем в бок.

– Все понял, Заноза?

– А чего они… – привычно начал оправдываться Сашка, хотя ничего еще не успел натворить.

Или успел? Вроде же всю неделю под присмотром был, из капральства никуда не отлучался…

Мы расположились в уголке небольшого отдельно стоящего лагеря, составили мушкеты в пирамиды, раскатали епанчи прямо на земле и развалились, давая отдых усталым ногам. Башмаки прочь, штиблеты с обмотками – тоже. Ветерок с залива уносит запах взопревших портянок, а нестроевые гренадерских рот уже несут нам несколько больших чугунных котлов с кашей. Прямо пикник на заливе получается. Красота!

Далеко на юге, в паре верст от лагеря виднелся большой город. Если смотреть на него прямо, то по правую руку было море, по левую – река Данга, которая перед самым городом резко поворачивала направо и упиралась в залив, отделяя крепость от городских предместий. В самом море не было никого, кроме пары наших парусников, дрейфующих у самого горизонта.

Слева от нашего маленького лагеря раскинулся лагерь побольше, где расположились все четыре полка бригады генерала Салтыкова. Сразу за их лагерем, на берегу реки копошились команды рабочих. Судя по всему – там будет предмостное укрепление по типу того, что инженеры соорудили у нашей переправы под Митавой. Значит, инженеры полковника Демолина, чей обоз сейчас тащат солдаты нашего полка, пойдет сразу туда, наводить переправу.

На том берегу Данги собиралась наша конница. Достаточно крупный отряд, в несколько сотен лошадей. Они переправлялись через реку вплавь. Вещи перетаскивали с берега на берег с помощью небольшого плотика, который тянули веревками с берега, а сами кони и всадники плыли рядом. Видимо, их кто-то поторопил, раз уж казаки не стали дожидаться прибытия понтонов.

Хотя так-то оно понятно, почему. Прибывающие пехотные полки отделены рекой от поля за городом. А контролировать окрестности и вести разведку все равно надо. Вот и переправляются казаки как могут, на подручных средствах.

Кстати, в нашем маленьком лагере мы единственные в мушкетерских треуголках. Остальные – гренадеры. Судя по гербам на белых знаменах – здесь собрались первые роты всех полков осадного корпуса.

Ну да. Другие-то полки уже сформировали свои гренадерские роты взамен тех, что отдали на формирование гренадерских полков. Это у нас полковник Лебель все тянет. Ну и правильно. По сути, ведь разница между мушкетером и гренадером – только в головном уборе. А зачем нам менять удобные треуголки и тратить и без того скудную полковую казну на пошив этих нелепых шапок-гренадерок?

– Парни, как думаете, а зачем здесь такую сводную команду собрали? – спросил Сашка. – Чего от своих полков отрывали-то?

– Ясно зачем, – мрачно пробурчал Белкин. – Раз собрали лучшие роты со всех полков – значит, задумали какую-то глупость. Вот увидишь, сразу пойдем на приступ, прямо с марша. Мы же лучшие, мы же сможем!

– С чего ты так решил?

– А вон, видишь, нестроевые солому в снопы вяжут. Начальники, небось, думают, что раз прута нормального на фашины не найти, то мы и соломой сможем крепостной ров закидать.

– Хватит бухтеть, Бука! Лучше вздремни! – лениво оборвал его я, откинулся на спину и надвинул треуголку на лицо.

Пусть о замыслах генералов гадают те, кто отдыхать не хочет.

* * *

– Жора! Господин капрал! Тебя капитан к себе кличут!

Федька Синельников тормошил меня за плечо.

Ну да, уже дело к вечеру. Пора бы уже. Эх, а так хорошо задремал! Погода к дождю, потому, наверное, так в сон клонит. Вон, на юге небо заволокло тяжелыми тучами.

Стоп. А это, похоже… Я вскочил и присмотрелся. Это не тучи. Это дым.

Семен Петрович, который сидел неподалеку на корточках и латал разошедшийся шов на рукаве, проследил за моим взглядом и пояснил:

– Пруссаки людишек за стены увели, а посад подожгли. Вот и дым.

– Зачем? – спросил я. – Чего это они свой же город жгут?

– Не город, а только посад. Все то, что за крепостной стеной, – поправил меня старый солдат. – Это, значит, чтобы домишки да сарайчики не мешали крепостным пушкам в нас палить. Ну и чтобы нам ничего не досталось. Значит, сдаваться не будут, будут воевать.

Понятно.

– Капитан кличут! – снова заныл Федька.

Я окинул взглядом свою спящую под открытым небом команду.

– Поднимай ребят, Семен Петрович, – нахлобучил треуголку и кивнул переминающемуся с ноги на ногу Федьке: – Веди.

Среди спящих вповалку людей сновали денщики и вестовые. То тут, то там поднимались солдаты с золотыми галунами на рукавах, со всех концов лагеря стягивались к шатрам в центре и собирались стайками вокруг своих офицеров.

Я нашел взглядом капитана Нелидова и поручика Нироннена и быстро зашагал к ним. Вскоре подошли остальные унтера и капралы нашей роты. Капитан Нелидов взглядом пересчитал нас – все ли на месте? – и начал:

– Значит так, братцы. Наш генерал, Вилим Вилимович, выдвинул неприятелю ультиматум. Как видите, пруссаки его отвергли. Поэтому мы начинаем осаду. Рабочие сейчас копают первую линию ретраншемента вон там, поперек дороги, – Нелидов махнул рукой в сторону города. – А как стемнеет – начнут тянуть апроши к городу.

Ретраншемент – это здесь так называют траншеи. Да, самые обычные траншеи и окопы, прямо как в фильмах про войну из моего времени. Ну а диковинным словом «апрош» здесь называют зигзагообразные ходы сообщения между линиями траншей.

– Пока горит посад, под прикрытием дыма и пожара рабочие команды пойдут вперед и почти у самых стен города будут копать вторую линию ретраншемента. К утру они должны соединить обе линии апрошами, оборудовать кесели под мортиры и гаубицы, а также доставить к ним осадные орудия.

Вот еще непривычное слово: кесель. Насколько мне рассказывал Степан – это так пушкари называют глубокий окоп под гаубицу или мортиру, чтобы оттуда бить по цели навесом, и чтобы по ним при этом не могли стрелять прямой наводкой.

Нелидов тем временем продолжил:

– Нам поставлена задача: прикрывать рабочие и инженерные команды. С учетом того, что работы будут вестись под самыми стенами неприятельской крепости – надо быть особенно внимательными. Там, между посадом и крепостью есть мост через реку. Предмостные укрепления следует блокировать, чтобы не дать противнику сделать вылазку. Внимательно следить за берегом, чтобы не прощелкать клювом лазутчиков. В горящем посаде могут оставаться вооруженные обыватели или отряды солдат неприятеля, так что глядите в оба. Лишнего шума до поры до времени не создавать, так что идти будем без барабанов.

Ундер-офицер Годарев хмыкнул вполголоса:

– До поры до времени?

Нелидов ухмыльнулся.

– Именно так, Максим. А вот если неприятель заметит рабочих и начнет по ним стрелять – вот тогда начинайте шуметь. Да не просто шуметь. Палите по стенам, бросайте камни, изображайте будто пытаетесь пойти на штурм, орите им непристойности – в общем, делайте что угодно, только бы перетянуть их огонь на себя. Ни одна пуля, ни одна картечина не должна попасть в заряды для мортир, пока их не разместят в кеселях. Если пушкари к рассвету не установят свои мортиры – все, пиши пропало. Застрянем мы здесь надолго как пить дать. И крепостишка эта обойдется нам большой кровью. Поэтому – себя не берегите. Берегите пушкарей и заряды к мортирам. Все поняли?

Капитан Нелидов серьезным взглядом оглядел каждого из капралов и унтеров. Трезвый, мрачный, чисто выбритый, без своих привычных грубостей… От одного его вида меня прохватил мороз где-то в районе поясницы.

– Дальше. По расположению рот. Непосредственно перед предмостными укреплениями будет стоять наш сосед слева, гренадерская рота Углицкого полка. Справа, у самого устья реки Данги встанет рота вологодцев. Годарев, ты с левого фланга. Как будем выдвигаться – познакомься с ундер-офицерами соседей. Иванов, ты справа. Фомин – середина. Смирнов, ты со своими промысловиками и следопытами остаешься со мной, в резерве. Это понятно?

– Понятно, ваше благородие! – вразнобой ответили унтера.

– Хорошо. Дальше. Пожар в посаде не тушить. Напротив, по возможности поддерживайте огонь. Пусть ночной ветер унесет побольше дыма в море. По самому рассвету к крепости подойдут корабли. Пока не сменится ветер и не подует с моря – подход кораблей должен быть скрыт дымом. На случай, если посад к утру весь прогорит – вон, нестроевые солому дегтем пачкают. У морячков свои люди на берегу будут, как они попросят – поможете им жечь солому и сделать дым погуще. Скорее всего, этим займутся вологодцы, но если вдруг что – поможете. С человечком от моряков будет наш Мартын Карлыч, – Нелидов кивнул на поручика Нироннена. – Если что, он вам объяснит, что надо делать.

Командир роты выпрямился и устало потер щеки.

– Запомните главное. Если к рассвету мортиры будут стоять там, где им указал генерал, да еще и бомбардировочные суда без помех подойдут на расстояние выстрела, то они сразу смогут подавить угловой бастион. Тот, который в море смотрит. А это считай уже половина победы. Тогда морячки смогут без всякой опаски подогнать свои прамы практически впритык – и все, хана крепости. Вот в чем смысл нашего сегодняшнего дела. Все поняли?

– Поняли! Так точно! Ясно, ваше благородие! – все так же вразнобой ответили мы.

Нелидов ободряюще улыбнулся и хлопнул в ладоши:

– Так, и вот еще что. Ночью всякое может быть. Люди могут заблудиться, потерять строй, да мало ли? Иванов, Годарев, Серов! Я помню, в том ночном деле в Мариенбурге вы хорошо себя показали. Не растерялись, командовали в темноте уверенно. Думаю, сегодня ночью сможете не хуже. Если увидите ошалевших или потерявшихся солдат – смело берите их под свою руку. Помните: если в дневной баталии викторию приносит острый ум генерала, то в ночной стычке – решительность капрала. Так что вам и карты в руки.

Все, инструктаж закончен. Сводная команда гренадерских рот корпуса построена, главный поп корпуса уже разжигает кадило перед строем, рядом с ним суетятся служки. Помолимся – и начнем. С Богом!