Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 18

К шести часам вечера переговоры о капитуляции между прусским комендантом и нашим генералом Фермором закончились. Стороны договорились, что назавтра, двадцать пятого июня, в город войдут наши войска, а прусские, соответственно, выйдут. Пруссакам – ночь на сборы в цитадели крепости. Им предстоит долгий марш на юг, к своим. А пока их караулы на городском валу сменятся нашими.

Наша рота с развернутым знаменем и под барабанный бой зашла в город. Прусские солдаты растащили в стороны рогатки и опустили мост через ров у Штейнтора – насколько я понял, так они называли восточные городские ворота. Короткая церемония смены караула, усталые, закопченные прусские солдаты отсалютовали капитану Нелидову и нестройными рядами ушли по улицам города в цитадель. Поручик Нироннен поставил у ворот дюжину солдат во главе с ундер-офицером Фоминым, и рота растеклась вправо и влево от ворот, сменяя пруссаков на бастионах и улицах города.

Так-то по идее задача нашей роты – удерживать мост, ворота и часть вала на случай, если вдруг прусский гарнизон передумает сдаваться. А по сути… за три дня в город прилетело более двух тысяч ядер и около полутысячи бомб. Сам город не такой уж и большой: тесная многоэтажная городская застройка, стиснутая крепостными валами. Разумеется, ядра и бомбы прилетали не только по валам и бастионам. На улицах то тут, то там – руины домов и следы наспех затушенных пожаров. А генералу Фермору завтра предстоит торжественно вступать в Мемель. В сопровождении оркестра, с развернутыми знаменами, со свитой и на белом коне. Не пристало, знаете ли, целому генералу ехать среди пожарищ и разрушений.

Конечно, ремонтировать город – это задача местных жителей, а не армии. Но… сегодняшняя ночь в Мемеле – это ночь безвластия.

Говорят, по обычаю взятый приступом город на три дня отдают солдатам для взятия добычи. Не знаю, может, где-то оно и так. В нашем же случае Мемель капитулировал на почетных условиях и сразу стал собственностью матушки-императрицы. А значит, ни о какой добыче для солдат не могло быть и речи. Нам отдельно зачитали приказ – не грабить, бесчинств не чинить, здешних обывателей не обижать.

Только вот когда мы вошли, мародерство и грабежи были уже в самом разгаре. Местные грабили других местных, а прусским солдатам не было до того никакого дела.

Тут ведь как вышло… когда прусский комендант, подполковник Руммель, отдавал приказ сжечь предместья – он не особо заботился о том, как посадские люди будут жить дальше. Оно и понятно, у него другая задача: защитить город. Сейчас осада закончилась, а значит, городские скоро попросят посадских пойти прочь. Ситуация усугубляется тем, что горожане в большинстве своем – немцы. А посадские – сплошь литовцы да поляки. Прусской власти в городе больше нет, а наша еще не началась. Местный бурмистр еще не провел учет всего, что пострадало при обстреле и пожарах. Обывателям в массе своей неизвестно, как новая власть распорядится имуществом тех мемельских дворян, что отбывают вместе с гарнизоном на юг, в Пруссию. Так же еще неизвестно, что будет с теми, кто останется. Никто ничего не знает. А значит, война все спишет.

Посадские, сбившись в стаи, пытаются использовать возможность поправить свое материальное положение. А где-то и не посадские, где-то даже и городские лихо пользуются случаем, чтобы потом списать на войну и посадских.

Поэтому на воротах и прилегающих к нему бастионах осталось лишь две дюжины наших, а остальные, разбившись на шестаки, тройки и пары, отправились патрулировать город.

А еще – покойники. У центральной городской кирхи служили заупокойные мессы прямо на улице, одну за одной, и повозки с умершими сплошным потоком шли за стену, на городское кладбище. Хорошо хоть не через восточные ворота – Штейнтор, а через южные, Альттор.

Так и прошла эта безумная ночь – то завалы растаскивали, то махали прикладами да шпицрутенами, успокаивая особо буйных горожан и внушая им почтение перед новой властью. Нет, мы их не обижали. Просто приводили к смирению. А даже если кто и сочтет, что обижали, то уже не наша печаль. Это нехай офицеры отбрехиваются. Главное – в городе к утру должен быть порядок.

Стычки спонтанно возникали то тут, то там, и наши отряды только и успевали их гасить. Ундер-офицеры постоянно перетасовывали команды солдат. То на очередную уличную драку в группу Ефиму придадут мастеров кулачных боев из других капральств, то на руины дома кликнут тех, кто раньше имел большой опыт в строительстве, то меня позовут помочь Никанору Михайловичу с перевязками раненых и увечных… В общем, уже через несколько часов пребывания в городе состав ротных капральств оказался причудливо раскидан по разным командам. Причем так, что все молодые солдаты были собраны отдельно.

Я только потом понял, зачем опытные унтера сделали такую перетасовку.

Старые солдаты берегли нас, молодых. Мы-то в основном или таскали тяжести, или лупили обывателей. Самую паскудную работу – вытаскивать покойников из-под завалов – они взяли на себя. Потому что погибшие городские обыватели были не всегда мужчины. И не всегда взрослые.

В девять утра полковник Яковлев из свиты генерала Фермора ввел в город еще четыре гренадерских роты и пошел занимать цитадель. С ним же вошли генерал-квартирмейстер корпуса и его свита, принимать казну Мемеля, цейхгауз и прочее крепостное хозяйство.

Торжественный выход капитулирующего гарнизона я пропустил, как и большинство солдат полка. Вот офицеры – те да, были почти все. Из наших на парад не пошел лишь капитан Нелидов. Остальные, включая поручика Нироннена, были снаружи. Там, где били барабаны и трубили фанфары. А Нелидов – чисто выбритый, трезвый и злой – был с нами на тесных переулках города. Там, где смрад, гарь и брань на многих языках.

Мы не видели церемонию входа победителя в город, не присутствовали на торжественном молебне у городской кирхи и не слышали принесение присяги городским головой и видными людьми города. В это время мы уже дрыхли без задних ног. Парад парадом, но полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс решил вопрос с квартирами для постоя уже с первыми лучами солнца. Нашей роте досталось все самое лучшее – длинный трехэтажный домище, занимающий почти целый квартал с небольшим садиком во дворе.

Тем же вечером в этом самом дворике капитан Нелидов напился в дым.

* * *

Составы бригад снова перемешали. В очередной раз полки передавали в подчинение от одного генерала к другому, формируя новые колонны. Комендантом города назначили генерала фон Трейдена. Во-первых, потому что он курляндец, а во-вторых, потому что его коллеги опять успели отказаться от такой сомнительной милости раньше него.

Казалось бы, а что такого плохого – стать комендантом города? Угу. Это хорошо, если город находится где-нибудь в сторонке и никому не мешает. Вот там да, там стать комендантом это выгодно и уютно. А Мемель же планировался Конференцией как узловая точка снабжения всей армии. Сюда будут прибывать корабли из Питера и Ревеля, отсюда будут отбывать обозы на юг, в действующую армию. Сюда будут прибывать яростные запросы от снабженцев армии Апраксина, с категорическим требованием достать и привезти любой ценой, под страхом немыслимых кар. Сюда же будут приходить тощие письма из столицы с уведомлениями, что по не зависящим от нас причинам, к превеликому нашему сожалению, примите наши глубочайшие извинения и заверения, что в будущем мы-то уж непременно, ага.

Короче, генералы Салтыков и фон Мантейфель прекрасно понимали, что безопаснее быть простым генералом на передовой, чем главным ответственным за узловую точку. Опять же, не так уж и страшен пруссак, как его малюют. Вон, давеча курьер прискакал с сообщением, что цесарцы восемнадцатого июня одержали великую победу над королем Фридрихом в битве при Колине. Солдатам это сообщение зачитали и велели радоваться за успех союзников. И, пока генерал Трейден праздновал – Салтыков и Мантейфель успели сесть на уши генералу Фермору и рассказать, как они сильно жаждут приложить все усилия, чтобы прославить русское оружие.

В общем, генерал фон Трейден теперь – комендант города Мемель. Это его подчиненным закапывать ретраншементы и апроши, что были нарыты при осаде. Это его подчиненным возводить новую линию укреплений города, так как старая была признана нашими инженерами совершенно недостаточной.

А еще коменданту Мемеля была поставлена задача: обеспечить проходимость кораблей по Куриш-гафу к устью реки Неман и далее в крепость Тильзит. Для этого ему в подчинение передавались наименее пострадавшие от болезней и сохранившие свою численность полки. Те самые, что зимовали в России: Вологодский, Пермский и наш Кексгольмский. Причем Пермский полк становился в гарнизон, копать валы, а мы и вологодцы отдавались в подчинение флотским, в десант. Как того и боялся старый солдат Семен Петрович.

Когда суматоха первых дней в Мемеле чуть-чуть поутихла, быт более-менее наладился и ежедневные работы перестали носить авральный характер, то есть офицеры перестали перекидывать людей с одной задачи на другую по десять раз на дню, – наши ротные ундера и капралы собрались на традиционные вечерние посиделки с чаем и игрой в кости. Потекла неспешная беседа. Начальные люди роты сшивали в единую картину все мнения и впечатления последних дней, чтобы иметь представление о том, к каким поворотам судьбы готовить наших людей.

– Что там с господином капитаном? – начал разговор ундер-офицер Годарев.

– Все по-прежнему. Пьет, – флегматично пожал плечами Фомин.

– М-да… Не дело это, братцы. Может, это… поговорит с ним кто?

– Да как с ним поговоришь! – досадливо крякнул Ефим. – Он же в такие дни к себе никого кроме прапорщика не подпускает. С ним вместе пьет, а если кто другой сунется – тому кулаком в зубы!

Капралы и ундера переглянулись.

– Жалко мне его. Я, признаться, сначала о нем дурное думал, а как до дела дошло – он вишь какой оказался! С таким, знаете ли, и на войну идти не страшно! – сказал капрал Смирнов.

– А ты не жалей! – одернул его Фомин. – Такой уж человек. Ему просто нравится такое – когда война. А это, знаешь ли…

– Ну-ну, Александр Степанович! Не начинай опять вот эти свои заходы! Мы и так знаем, что ты своего Мартина Карловича в капитанах видеть хочешь, потому и на Алексея Андреевича наговариваешь! – перебил его Ефим.

– Я – не наговариваю, – сузив глаза, холодно ответил Фомин.

– Так, стоп! – вскинул руки Максим Годарев. – В сторону такой разговор! Давайте-ка лучше про флот обсудим. Чего нам ждать от того, что нас флотским в десант передали?

Александр Степанович и Ефим еще мгновение буравили друг друга взглядами, после чего подались назад и дружно, будто сговорившись, потянулись к кисетам за трубками.

– Тут, братцы, в этом Куриш-гафе почти везде глубина где-то по колено будет, – поспешно вступил в разговор Сила Серафимович, меняя тему. Собравшиеся за столом с облегчением уставились на него. Все знали, что его капральство сегодня выходило на работы под началом флотского лейтенанта и Силе есть что рассказать. – Здесь, братцы, не то что галера – простая лодка не везде пройдет. И дно – сплошная тина. А надо будет сделать так, чтобы они прошли, галеры-то. Так что будем мы с вами, братцы, тину черпать да на берег стаскивать. Фарватер оборудовать. И попомните мое слово: флотские будут над нами куражиться. Мол, копайте глубже, пехоцкие! Еще глубже!

– Почему сразу куражиться-то?

– Понятно почему. Зло срывать будут. Я так думаю, им, флотским, не по нраву идея с морских просторов в болота уходить. Флот – он, знаете ли, тесноты не любит.

– Так то если парусный флот. А к Неману-то будут галеры отправлять. А галеры – они как раз для того и придуманы, чтобы по лиманам да шхерам ползать, – возразил Силе Максим Годарев.

– А какой глубины этот самый фарватер должен быть? – спросил Ефим, пыхнув трубкой.

– Так сходи в порт, глянь. Там флотские как раз свои прамы да бомбардирские суда чинят. Посмотри, какая их часть под воду уходит, и прикинь, какую канаву нам для них под водой копать. По моим прикидкам, всяко больше человеческого роста выходит.

Ефим покачал головой и возразил:

– Да не так уж и глубоко копать, Сила. Тут один из Жориных солдат в порту с флотскими сдружился. Ну ты его знаешь – Степан. Тот, который всю зиму к пушкарям приставал. Мол, объясните да научите. Так вот ему матросы рассказали, что они здесь вместе с нашими понтонерами будут камеля делать.

Степан и правда уже несколько дней активно общался с флотскими. Вся рота знает его слабость к пушкам, а тут же не просто артиллерия, а морская, со своими особенностями. Экзотика! Вот Степан и вился вокруг матросов, жадно впитывая новые знания. От него мы и узнали, что все четыре корабля, обстреливавшие крепость, встают на ремонт. Нет, с крепости прусские канониры по кораблям ни разу не попали. Так, слегка такелаж попортили, да и все. Ремонт был нужен по другой причине. Деревянные конструкции, как ты их ни укрепляй, все равно от отдачи тяжелых орудий расшатываются. Это все-таки нежный парусник, а не железный монстр двадцатого века. Потому зашвырнуть полторы-две тысячи ядер для четверки кораблей – большая нагрузка. «Духом» – то есть воздушным ударом от выстрела – повыбивало всю паклю из судового набора, открылись течи. Отдачей пушек покорежило не только станки орудий, но и деревянный набор судовых палуб. А о мелочах вроде выбитых повсюду стеклах и вспоминать нечего. Да уж. Военный корабль – сложная боевая машина. День воюешь – месяц чинишь…

– А, ну раз камеля, тогда да, – согласился тем временем Сила Серафимович, – тогда глядишь, и правда поменьше тину черпать придется. Совсем уж болотниками не станем.

– А что это такое будет – камеля? – спросил ундер-офицер Годарев.

– По-английски это значит – «верблюд», – вставил свои пять копеек ундер-офицер Фомин.

– А при чем тут это? – удивился Максим Нилович.

– А при том! – ответил ему Ефим, который явно не хотел отдавать слово Фомину. – Англичане такой хитрый понтон придумали, который под дно корабля заводится, и его, корабль то бишь, приподнимает. Чтобы, значит, по мелким речушкам протащить можно было. Со стороны если глянуть – ни дать ни взять, верблюду мешок меж горбов закинули. Потому так и прозвали, а от английских моряков уже все остальные флотские это словечко подхватили.

– А откуда наши флотские узнали, какими словами англичане на своем флоте пользуются? – не унимался Годарев, стараясь вовлечь в разговор сидевшего с окаменевшим лицом Фомина. – Вроде же при Петре Алексеевиче у нас флотские сплошь голландцы были!

– Чего ж не знать-то, если на наших российских кораблях английские офицеры капитанами служат, – нехотя ответил Фомин. – Вон, слыхал, как давеча в порту флотские с нашим генералом Фермором собачились? И наш генерал бранил их, и те флотские, которые из англичан, в ответ гавкали…

– А что там такое случилось-то? Чего вдруг за свара? – заинтересованно спросили несколько капралов сразу.

Тут уже вступил в разговор я. Как-никак, Федька Синельников именно мне в подробностях рассказал эту сцену.

– Ревельская эскадра получила приказ уйти в патрулирование чтобы не допустить английский флот через Скагеррак. Англичане – они же в этой войне на стороне прусского короля воюют. Вот после этого приказа шестеро капитанов тут же написали рапорт об отставке. Мы, мол, как природные англичане, никак не можем воевать против своих же природных англичан. Так что просим уволить нас по собственному желанию.

– А чего тогда наш Вилим Вилимович на них кричал? Он же вроде тоже из этих. И меж собой они на одном языке лаялись, – недоуменно спросил капрал Смирнов.

– С чего бы? – ответил я. – Наш генерал Фермор вообще-то шотландец. А шотландцы с англичанами – они друг с другом как кошка с собакой.

– А шотландцы – это кто?

Ну да. И правда, откуда господам ундер-офицерам знать, кто такие шотландцы? Они же не смотрели кино «Храброе сердце» с Мэлом Гибсоном. Для них что англичане, что шотландцы, что французы, все одно – немцы.

А про скандал между генералом Фермором и английскими капитанами я Федьку расспрашивал с пристрастием совсем по другой причине. Мне как-то тоже свара нашего шотландца с бывшими нашими англичанами не сильно интересна.

А вот то, что рядом с генералом Фермором и флотскими капитанами стояла Мария Абрамовна Черкасская – это Федька сразу подметил. Кому как не Синельникову знать, сколько я ей писем написал? Как-никак именно Федька для меня чернила варит.

* * *

Встретиться с Марией Абрамовной у меня не получалось целых два дня. То ее нет на месте, то у нее гости. Я уж было начал судорожно вспоминать, а что же такого было написано в моих письмах. На что моя девочка могла обидеться? Да кто ж их разберет, девчонок-то! В общем, нервничал, переживал. Пару раз не по теме сорвался на ребят. Семен Петрович даже счел возможным по-отечески положить мне руку на плечо и с участием сказать: «Не ровня она тебе, парень. У нее свои княжеские дела, а у тебя свои, солдатские. Забудь».

А то я не знаю? Но голова говорит одно, а эмоции… Блин, и как она это сделала? Ведь всего же пару раз виделись-то, а сердце мечется в груди, как собачий хвост. Уже бы надо забыть давно! У, зараза синеглазая!

А на третий день поутру к нашим квартирам пришел один из ее слуг и уведомил, что меня ожидают. Я быстро отпросился у Ефима и побежал, краснея на ходу и коря себя последними словами, что посмел подумать про нее плохо.

Мария Абрамовна сидела в уже запряженной карете, пара то ли слуг, то ли охранников верхами гарцевали вокруг. Я подошел быстрым шагом, стараясь унять сбившееся дыхание. Она приоткрыла дверцу кареты и посмотрела на меня красными от недосыпа глазами. Сесть не пригласила. Даже ногу, обутую в дорожный сапожок, выставила, чтоб я ненароком внутрь не ломанулся.

Облом. Свидания снова не получилось.

– Как тебе мой подарок, Гоша? – спросила она с хрипотцой в голосе. Из кареты потянуло слабеньким, кислым запахом перегара.

– Пьем чай каждый вечер, Мария Абрамовна! Офицеры нашей роты за то вам весьма благодарны! – ответил я, отходя чуть в сторону, чтобы не мешать воздуху проветривать карету через приоткрытую дверцу.

Черкасская вымученно улыбнулась и слегка наклонила свою очаровательную головку в широкополой дамской шляпке.

– Мне приятно, что подарок пришелся по душе. А вы, как я знаю, теперь с флотскими будете, верно? По Куриш-гафу, среди миазмов и болотных болезней?

Я слегка поклонился:

– Удивлен вашей информированностью, Мария Абрамовна!

Черкасская слегка дернула тонкими пальчиками – мол, пустое.

– Контр-адмирал Ревельской эскадры, Никита Гаврилович Лопухин мне тоже дядюшкой приходится. Только Василий Абрамович – родной, а Никита Гаврилович – троюродный. Я как прослышала, что он в Мемеле будет, – так сразу сюда и примчалась с гостинцами да поклоном от Василия Абрамовича. Когда еще свидеться придется? В Новгороде-то он редко бывает, хоть у него там и поместье. Служба не пускает. А все ж не чужая душа. Да и за тебя спокойней будет, милый мальчик. Все же лучше при флоте быть, нежели грудью на прусские штыки ходить.

Опять это ее «милый мальчик». Я не сдержался, буркнул раздраженно:

– Будто моряки меньше гибнут, чем пехота.

– Вот, кстати… – Мария Абрамовна подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза: – Ты писал, что частенько помогаешь ротному лекарю? Никанор Михайлович – так, кажется?

Я густо покраснел. Все-таки я ей не безразличен. Вон, все-все из моих писем внимательно читает и наизусть помнит! Зря я все-таки про нее дурное думал.

– Просто хочу, чтоб ты знал. Если вдруг на болотах Нелидова какая вдруг лихоманка свалит, то я уже похлопотала о выдвижении вашего Нироннена в капитаны. Его друга – в поручики, а тебя, стало быть – в сержанты.

– Ундер-офицеры, – машинально поправил я.

Черкасская улыбнулась одними уголками рта:

– По новому артикулу графа Шувалова – сержанты. Привыкай, Гоша. Ваш полковник клятвенно заверял, что не позже Рождества переведет полк на новый артикул. Ты меня понимаешь?

Улыбка сошла с ее лица, и осоловелые от недосыпа синие глаза с красными прожилками на белках посмотрели на меня в упор.

Я машинально кивнул.

Княжна протянула руку, затянутую в перчатку, из кареты и дотронулась до моего плеча.

– Ты прости, что все так скомканно, на ходу. Веришь ли, совершенно нету времени. За три дня здесь ни разу не смогла выспаться как следует. Все дела, дела… Я тебе как-нибудь обстоятельно напишу про всю суматоху этих дней, хорошо?

На душе стало тепло, и я расплылся в идиотской улыбке. Княжна коротко улыбнулась в ответ.

– Жду от тебя добрых вестей, Гоша. – Дверца захлопнулась, свистнул кнут кучера, и карета укатилась по мостовой к воротам Штейнтор.

Занималось утро. Черкасская со свитой уехала рано, по холодку. Сейчас у нас будет завтрак и снова на работы в порт. Говорят, на днях из Ревеля прибудет галера с инструментом для черпания тины, вот тогда для нас начнется не просто работа, а каторга.

Остальные полки корпуса, кстати, в город так и не входили. Расположились в трех лагерях за его пределами. И, судя по всему, со дня на день выступят в поход на юг, на Тильзит.

Капитан Нелидов, похоже, еще не ложился. Сидит себе во дворике дома, где квартирует наша рота, и нетвердыми руками бросает карты на ротный барабан. Сидящий напротив столь же пьяный прапорщик Семенов пытается что-то кидать в ответ.

«Может, поговорит с ним кто?» – спрашивал давеча Годарев. Да как с ним поговоришь… Так пить – сгубит он себя. А уж на болотах Куршского лимана с таким вечным похмельем и ушатанным иммунитетом – точно какую-нибудь дрянь подцепит. Ротавирус или еще что-нибудь такое, чем болеют курортники, когда море цветет…

Вспомнилось вдруг, каким капитан был две недели назад, во время штурма.

И Черкасская. Твою мать! Так она на что намекала-то? Каких-таких добрых вестей она от меня ждет?

«Может, поговорит с ним кто?» Ну а если не я – то кто? Что он мне сделает? Плетей даст? Да и ладно, пусть даст. Не впервой.

Делаю несколько шагов к уютной лавочке под деревцем с барабаном, капитаном и зеленой грудой пустых штофов.

– Здравия желаю, господин капитан!

Нелидов поднял на меня мутный взор и выдохнул из себя сивушный смрад:

– Пшел вон, скотина!

И потянул ко рту недопитую бутылку.

Ну, в принципе, борзеть так борзеть. А то разговора не выйдет.

Выхватываю бутылку у него из рук.

– Вы бы воздержались немножко, господин капитан! Вам ведь еще сегодня с полковником Яковлевым говорить!

Нелидов дернулся, стиснул кулаки и нетвердо поднялся на ноги.

Что я несу, боже! Какой, к черту, полковник Яковлев? Какое мое собачье дело? Да на кой черт мне это все надо? Но с пьяными так-то без разницы, что говорить. Главное – твердо и уверенно:

– Уж очень ловко сводная команда гренадерских рот в Мемеле работала. Вы б замолвили словечко, Алексей Андреевич? Пусть сводную команду не распускают, а чтобы так дальше и было! Заодно и за нашу роту словечко замолвите. Очень уж нам неохота, знаете ли, по болотам ради флотских ползать!

Нелидов выпутал ногу из ремня барабана, шагнул вперед и схватил меня за грудки. Притянул к себе, бешено вращая глазами… и вдруг отпустил. Взгляд его на секунду прояснился.

– Стой как стоишь, капрал.

А? И так стою, чего…

Удар кулака под дых согнул меня пополам. Зараза, да как он это сделал? Я ж смотрел на его руки! Плевать. Потом! Стоять, Жора! Потом подышим. Стоим, Жора, стоим… держим удар… Он же мне все кишки отбил, гад такой!

Будто сквозь вату донесся удовлетворенный голос капитана Нелидова:

– Устоял. Значит, дельный совет.

Я медленно, аккуратно разгибался, носом втягивая в легкие такой вкусный утренний воздух. Сбоку бормотал сам себе пошатывающийся, небритый и дурно пахнущий Нелидов:

– Хитрите, Лопухины? Самые умные, что ли? Думаете, этими вашими интрижками сможете Нелидова с пути сбить? А вот шиш вам мохнатый!

* * *

Пятнадцатого июля корпус генерала Фермора, оставив три полка в Мемеле, выступил маршем на юг, с задачей взять город Тильзит, переправиться через реку Неман и соединиться с основными силами армии.

Вместе с корпусом с белыми знаменами шел так называемый «сводный полк из шести рот» под командованием полковника Яковлева.

В его составе шла и наша рота – первая рота Кексгольмского полка. Во главе которой ехал верхом на буланом коне чисто выбритый, трезвый капитан Нелидов.