Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 11

Никита умер через три дня. Старый лекарь тогда еще сказал:

– Обычно с такими ранами отходят уже в первую же ночь. А он вон сколько протянул. Я уж было подумал – случилось твое чудо, Георгий Иванович. Мнилось мне, что кризис миновал, что выкарабкается солдат. А оно вишь как… На все воля Божья!

Похоронили Никиту на городском кладбище, прибывший с пушкарской командой полковой священник прочитал заупокойную, водрузили на могилу деревянный крест работы Семена Петровича, помянули.

Ефим, глядя на мою смурную рожу, старался поддержать, искал нужные слова…

– Вот теперь ты начальный человек, крестник. Научись с этим жить. На все воля Божья.

И от всех такое – на все, мол, воля Божья. Эх, знали бы вы, чья это воля на самом деле… Тоскливо, братцы.

А им чего? Они здесь все фаталисты. Сказал: на все воля Божья, перекрестился, и все стало, как раньше. Будто и не было никогда человека, а его место в строю занял солдат из десятой роты.

Хотя… Все-таки после той ночи что-то поменялось. Люди перестали относиться к караульной службе как к пустой формальности. И если еще неделю назад заступающие в караул в первую очередь пудрили парики, делали их белоснежными и нарядными, то теперь сначала проверяют мушкеты. А капралы и ундер-офицеры постоянно обходят рундом пары постовых и раз за разом заставляют солдат повторять статьи воинского артикула.

Днем поручик Нироннен осмотрел тот барак для строителей, где мы устроили погром, и обнаружил среди батраков двоих беглых солдат. Прибывший в город вместе со штабом полка секунд-майор Стродс тут же записал их в полк и зачислил в десятую роту, где на марше случились наибольшие санитарные потери. О том, чтобы вернуть этих солдат в Нарвский полк, откуда они бежали, никто даже и не подумал.

Вот так вот. Пройдя всего лишь сотню верст, полк уже недосчитался нескольких нижних чинов. И если у нас солдат погиб в бою, на боевом посту, во время схватки с бандитами, то в десятой и восьмой ротах людей свалила простуда. Троих – насмерть, еще где-то десяток оставили в придорожных деревнях на излечение.

Семен Петрович все это время носился по делам капральства как ужаленный. И подменял меня у постели Никиты, когда надо было на службу, и еду готовил на обе артели, и новичкам помогал усердно и вдумчиво, а не тяп-ляп, как раньше… Выслуживался как мог, в общем.

– Жора, Христом Богом тебя молю, не посылай в нестроевые! – сказал он мне наутро после тех событий.

Так-то я подумывал не о том, чтобы в нестроевые списать, а о том, чтобы пропустить его через строй. Написать Нироннену все честь по чести, на бумаге да с подписью… Правда, тогда влетело бы не только ему. И ко мне были бы вопросы – где я шлялся, мол. И к Ефиму, как к начальнику караула, который людей инструктировал, проверял и расставлял.

У Семена Петровича мушкет был вообще не заряжен. Я когда осмотрел его – ахнул. Снаружи-то все красивое, начищенное, блестит. А винт, на котором полка двигается, – заржавел напрочь. И ствол грязный, и затравочное отверстие ржой заросло. Такое впечатление, будто этот мушкет не то что не чистили, а будто с него и вовсе не стреляли много лет. Вот мне еще одна наука на будущее. То, что солдат старый и опытный, тридцать лет в строю – это совсем не значит, что его не надо проверять и инструктировать.

И вот стоит он передо мной, немолодой уже мужик, и виноватится, как школьник перед учителем.

– Не отдавай, Жора! Я отслужу. В капральстве не только стрелки нужны, еще много всякого дела есть. И я делаю, Жора! Лучше всех в полку делаю, вот те крест! – и перекрестился. Смешно так, неуклюже, двумя пальцами. Будто старческий артрит не дает ему нормально пальцы в щепоть собрать.

Может, у него какая-то беда с большим пальцем правой руки? Травма какая или еще что. Так-то я не помню, чтобы Семен Петрович при мне из мушкета стрелял. Он ведь постоянно как наставник, всем все объясняет, поправляет, подсказывает. Когда самому-то стрелять? Хотя плотницким ножом работает нормально. Резьба по дереву-то у него ловко выходит, такие узоры по дереву создает – залюбуешься.

А еще за него вступился ундер-офицер Фомин. Отозвал меня в сторонку вскоре после того, как мое капральство сменилось с очередного караула, и тихо так, вполголоса начал:

– То, что ты солдат гоняешь – это правильно. Солдат службу знать должен, и капрал за то главный ответственный. Только вот как я посмотрю – ты после ночного происшествия самого виноватого ищешь.

– Не бывает происшествия без виноватых, Александр Степанович.

– Понятное дело, что не бывает. А когда беда уже случилась – тогда виноватого найти совсем просто. Это ты верно заметил. Если есть беда – есть и виновный, куда ж без него!

– Ну ведь он и есть виновный. Халатность, пренебрежение к оружию и к обязанностям караульного. Сегодня такое спущу одному – назавтра всех пороть придется.

– Перед тем как судить – прими во внимание обстоятельства, Жора. Видишь ли… на его месте мог оказаться любой. Даже я, – сказал Фомин и пристально посмотрел мне в глаза. – Ты в полку второй год, не привык еще. А я тебе так скажу. Последний раз в карауле какое-либо происшествие случалось у нас… дай бог памяти… да уже десять лет тому минуло. И вот так получается, что год за годом, добрый десяток лет в караул заступали просто для красоты. Постоять истуканом, посверкать начищенными пуговицами, и чтобы офицер мог мимохожей барышне похвастаться – вот, мол, мои орлы. А то, что караульный стрелять должен, если вдруг… Да когда оно такое было, чтобы стрелять? Тем более что мы еще на своей земле, ни пруссаков, ни каких-нибудь башкир восставших даже близко нет.

– Но Степан же стрелял.

– Стрелял. И Алешка стрелял. И другие молодые, что вместе с тобой в полк пришли – все были к стрельбе готовы. А те, кто старше и опытней, кто в караулах годы жизни провел – у них уже все по накатанной колее идет. Вот потому все и случилось.

– Вы сейчас серьезно, Александр Степанович? С незаряженным ружьем да в караул – это не из ряда вон выходящее, а обыденное дело? По накатанной?

Фомин отвернулся.

– Порох да пуля – они, знаешь ли, денег стоят. Каждый раз патрон рвать, в караул заступая – это сколько ты в неделю их изведешь? А в месяц?

Пожимаю плечами.

– Так оно не мое. Казенное. Для того и отпущено, чтобы я не крохоборствовал, а делал, что должно и что в артикуле записано. Не, если бы мне сказали, что вот, мол, с порохом беда, экономь… Ну так я бы тогда патрон на баталию сэкономил, а в караул ружье с натруски заряжал бы. Или вон, озадачил бы того же Семена Петровича, пусть бы смастерил пару берендеек специально для караульных. Простите, Александр Степанович, это не оправдание.

Фомин вздохнул и принялся чистить докуренную трубку.

– Сейчас у нас со снабжением все хорошо, спасибо нашему квартирмейстеру, Генриху Филипповичу. И прошлое лето хорошо было, а во Пскове перезимовали так вообще отлично. А еще год назад, когда мы на границе со свеями стояли… знаешь, сколько раз молодой рекрут стрелял?

Я прикидываю в уме.

– Ну, мы прошлым летом в тех деревнях на Двине по полста патрон отстреляли. Но это за все лето. Так, если грубо подсчитать – то по пять штук в неделю выходит. А в мирное время – ну, наверное, половину от того.

– Угу, – хмыкнул Фомин, – три выстрела на все обучение молодого рекрута. За год. И в позапрошлый год так же. И до того. Считай, пока реформа в пятьдесят пятом не началась, так случись что – мы не мушкетерами бы воевали, а словно пикинеры. Ученье все больше знаками происходило. Думаешь, почему полки отказываются на новый шуваловский устав переходить? Говорят, мол, не успеваем людей обучить! Да когда такое было, чтобы начальных людей волновало, успеваем мы обучить или нет. Только вот если положения нового устава досконально исполнять – где на то денег взять? С тех работ, что солдаты летом делали, денег полковнику приходило еле-еле амуничные расходы покрыть. Вот и выбирал полковник Максим Иванович – порох закупить или башмаки.

В смысле – здесь что, солдаты сами для своего полка деньги зарабатывали? Серьезно? И полк без пороха годами жил?

– Как-то не вяжется, Александр Степанович. Сами же рассказывали, что полковник Макшеев за свою карьеру серьезно переживал. А ну как узнал бы кто?

– А ты думаешь – не знали? – дернул щекой Фомин. – Думаешь, чего на той на мызе после смотра генерал взялся с твоего ружья палить? Просто из пьяной удали? Нет, братец. Генералы – они ничего просто так не делают. Он тогда хотел показать, что не годен наш Кексгольмский полк к тому, чтобы его отдельно от дивизии зимовать ставили. Княжич да княжна Черкасские уже всех уговорили, один только генерал Хомяков держался. Вот он и решил последний свой довод привести, почему не годится наш полк жить во Пскове. А тут вдруг – выстрел. И княжна при том присутствовала, и охрана генеральская. Никак не переиграть.

– Да ну, – продолжил сомневаться я, – кто б в охрану генералов с незаряженным-то заступил? Это же…

– А помнишь, твой шестак тобольским драгунам навалял? А они, знаешь ли, рундом ходили. Обязаны были палить. Так почему же не палили? Пожалели пехоцких?

Я вдруг отчаянно покраснел. И про это знает. Откуда? Неужели кто-то из ребят стуканул? Впрочем – это же Фомин. Он всегда все знает, просто не всегда говорит. Вот мне очередной урок на будущее. Я тоже все знать должен. Пожалуй, не стоит совсем уж шпынять Федьку Синельникова. Надо бы как-нибудь так подставиться, чтобы он и у меня со стола что-нибудь спер. Оно полезно.

– А теперь – все, – продолжил Фомин. – Каждый солдат встряхнулся, слух о нападении по всему полку прошел. Да ты и сам видишь. Если раньше караульные статуями прикидывались – то сейчас все как один по сторонам зыркают, словно пастух, прознавший про волчью стаю рядом со своими коровками. Больше такого не повторится, Жора. А Петровича ты прости. Мужик он толковый и пользы принесет немало. Опять же, уважает он тебя крепко.

– Да мне как-то без разницы, кого он там уважает и как, Александр Степанович, – я упрямлюсь скорее по инерции, чем искренне. – Ружье в карауле должно быть заряжено.

– Вот за это и уважает. Что о деле думаешь, а не о том, как ты в глазах других выглядишь.

– Выходит, если я его прощу и даже плетей не выпишу – уважать перестанет. Так, получается?

Фомин изогнул бровь и покачал в воздухе указательным пальцем.

– А вот на слове меня ловить не надо, Жора. Ты же понял, что я сказать хотел, верно?

– Точно так. Понял, Александр Степанович.

– Вот и славно. А за чай тебе большое наше спасибо. Заходи вечером к Мартину Карловичу. Посидим, почаевничаем.

Чай перед отъездом подарила княжна Черкасская. Она уехала ранним утром, а перед тем от нее приходил слуга, спрашивал меня в гостином дворе. Ребята сказали, что я вместе с нашим цирюльником Никанором Михайловичем врачую раненого солдата и что нас никак не можно от этого отвлекать.

Слуга ушел ни с чем, а вскоре явился и передал Ефиму для меня тяжелый цибик кяхтинского чая и письмо.

Цибик – это такая специальная тара для транспортировки чая. Коробка, выложенная изнутри вощеной бумагой, а снаружи плотно обшитая кожей. Недешевая такая упаковка, и труда в нее вложено ого-го сколько. Трудолюбивые кяхтинские торговцы смогли добиться полной герметичности коробки. Цибик не боится ни влаги, ни жары, ни стужи. И чаю туда напихано… По весу выходит как бы не полпуда. При здешних ценах на чай – царский подарок. Когда поручик Нироннен увидел меня с этим цибиком – у него глаза на лоб полезли.

– У меня нет столько денег, Жора. Ты это… угости, сколько не жалко, а я потом у тебя по чуть-чуть выкупать буду, хорошо? – сказал он, ходя кругами вокруг водруженной на стол коробки.

– Зато у вас есть личные офицерские сани, Мартин Карлович. А мне где такую тяжесть таскать? Ну и опять же… Мало ли, вдруг рота в чем нуждаться будет – вот нам с вами будет обменный фонд.

– Да здесь и настоящей цены на чай не знают. Глухомань! Нет уж. Опять же, когда этот цибик закончится – где другой брать? В Пруссию идем. А это, знаешь ли, от Сибири совсем в другую сторону. Там, в Пруссии, чаю и вовсе не найти.

А потом пожал мне руку. Искренне, с чувством.

– По вечерам как с делами управишься – заходи испить чашечку. И я тебе рад буду, и Фомин.

А я что? Я заходил. Сидели по вечерам на квартире у Нироннена, пили чай из китайских фарфоровых пиал и молчали каждый о своем.

И вот не знаю, то ли в мое время чай был другой, то ли еще что, но с ним голодуху Великого поста было переносить заметно проще. Этот чай тонизирует и бодрит похлеще заварного кофе из будущего.

Или, может, дело в том, что я его здесь редко пью? Это там, в мое время, чай пьют каждый день, да по нескольку кружек. И даже не заварной, из чайника, а такой, пошленький, из бумажных порционных пакетиков. Дошло до того, что чай в одноразовых пакетиках заваривают даже президентам и королям на официальных приемах. Будто это и не чай вовсе, а какая-нибудь там вода.

Здесь же потребление значительно меньше – одна маленькая пиала, да еще и не каждый день. Крепкий, на чистейшей колодезной воде, настоянный как положено… Совершенно иначе воспринимается. Не будничный напиток, а настоящая роскошь, которой положено наслаждаться.

* * *

Как судили старшего из батраков, обвиненного в душегубстве, – я не знаю. Что случилось с раненым разбойником – тоже не интересовался. Так, сорока на хвосте принесла слухи всякие…

Ну как сорока? Федька Синельников, наш главный сплетник, журналист и бессменный ведущий вечернего выпуска ротных новостей.

– Там ведь этот, ну, которого господин капитан под суд отдал, – он все конвойным рассказывал, что они не сами придумали на наших нападать. Говорит, к ним человек пришел, иноземец, посулил большие деньги, сказал, что нужно сделать. Они таких денег раньше и не видали вообще. Ну вот. А скажи, что там в бараке-то было? Они и правда разбоем промышляли, батраки-то эти? Вы же там все осмотрели. Ну хоть ты скажи, Жора, что там было-то?

Он, Федька, так и не смог узнать подробностей. Хотя увивался с расспросами не только около меня. Уверен, он подходил к каждому участнику погрома в бараке. Вот так вот. А еще говорят, мол, что знают двое, то знает и свинья. Угу. Только не в нашем случае. Люди болтали о чем угодно, только не о событиях той ночи.

Думаю, что солдаты-то так или иначе все в курсе. Но они видели капитана в деле и приняли его. Теперь капитан Нелидов – свой. А значит, его не выдадут. Ни бестолковому Синельникову, ни уж тем более каптенармусу Рожину или иному какому нестроевому.

Ну и от меня Федька подробностей не дождется. Все молчат – и я промолчу. Лучше вон, перескажу ему байку княжны Черкасской про призрак капитана Вулфа в руинах крепости Мариенбурга. Федька – он такой. Чтобы он отстал – ему нужно скормить хоть какую-нибудь историю.

А еще потихоньку-помаленьку стало пропадать кольцо отчуждения вокруг опального солдата Архипа. Когда он выходит на галерею покурить – стоит уже не один, как раньше, а в компании с другими солдатами. Да и в дневных караулах появляться стал, а не только в ночные смены, как это было во Пскове.

Разбирательство по нападению на караул и устроенный нами в ответ погром было чисто символическим. Капитан Нелидов подал в прибывшую полковую канцелярию составленную Ниронненом бумагу, полковник с ней ознакомился – и на этом всё.

Ну разве что нашу роту выстроили на площади, и писарь майора Небогатова зачитал нам указ Конференции о необходимости соблюдать строгую дисциплину. Причем, походу, писарь и сам не особо вникал в то, что читает. Ему сказано – прочитать всей роте, ну вот он стоит на морозе и старательно выговаривает слова по бумажке:

– …Строгая дисциплина, конечно, наблюдаема, за все исправно плачено, и обиженным скорое и справедливое удовольствие показано будет…

Если перевести с канцелярита на нормальный язык – это означает местных не задирать, не грабить, за фураж и постой платить честно, девок не сильничать и бесчинств не устраивать. А то накажут.

Вот, собственно, и все оргвыводы. Всего наказания – постоять пять минут в строю да послушать запинающийся голос писаря.

Ах да. После похорон Никиты меня прямо на улице подозвал к себе капитан Нелидов. Окинул хмурым взглядом с ног до головы, поморщился и сказал, кивнув в сторону кладбища.

– Вот так вот оно бывает, капрал.

Стою, молчу. Господин офицер изволит говорить – мое дело маленькое. Всеподданнейше внемлеть и молчать.

– Чего молчишь? – рыкнул капитан.

Хм, похоже, я не угадал. Мое дело – всеподданнейше согласиться с господином офицером.

– Так точно, господин капитан. Бывает. Служба.

И снова не угадал.

Капитан в один шаг придвинулся ко мне и ухватил рукой за ворот кафтана. В нос шибануло крепким перегаром.

– Ты меня не понял, капрал. Не ту ты себе мамзелю выбрал. Думаешь, получится так карьеру сделать? А вот шиш тебе без масла!

Молчу. Мне плевать, что ты там себе надумал, пьянь. Протрезвей сначала, тогда, может, и обсудим.

Капитан обнажил прокуренные желтые зубы в оскале:

– Она Лопухина, капрал. Понимаешь?

– Черкасская, ваше благородие! – не выдержал я.

Капитан потряс головой и по слогам повторил:

– Ло-пу-хи-на. Из рода Лопухиных. Через них тебе не добыть белый шарф. Через них только вот так. – Нелидов мотнул головой в сторону кладбища. – Кресты, капрал. Кресты.

Капитан разжал пальцы и сделал шаг назад. Слегка толкнул в грудь раскрытой ладонью:

– Ступай. И держись подальше от Лопухиных. Та еще семейка. Проклял их кто-то, что ли?

* * *

Здесь принято нумеровать письма. Почта работает нерегулярно, потому корреспонденцию зачастую передают то с курьером, то с оказией. Из-за этого часто бывает, что какое-нибудь одно письмо может идти несколько месяцев, а другое его опередит и прилетит за пару недель, а третье может и вовсе затеряться навсегда. Поэтому на письме ставят номер. И потом обязательно ссылаются на эти самые номера. «Пишу тебе письмо номер столько-то в ответ на твое письмо номер такое-то, писанное там-то и тогда-то».

Письмо от княжны было обозначено номером один и написано на французском языке красивым каллиграфическим почерком. Так, ничего особенного. Одна страничка крупными буквами. Просто пожелала мне всяческих благ и просила писать в ответ, как будет возможность или произойдет какое-нибудь увлекательное приключение. Написала еще, что попробует в пути поговорить с полковником Лебелем насчет «того, о чем мы с тобой договаривались». Это она зря, конечно. Лебель все еще пребывал в бешенстве от выходок когда-то всемогущего Архипа. Так что, думаю, если кто-то посторонний снова будет чего-то требовать от полковника – он закусит удила и поступит вопреки. Впрочем, это уже пусть они сами там разбираются.

В конце Мария Абрамовна перечислила адреса, куда посылать письма. Если в Новгород – то на ее имя в имение Черкасских, если в Ригу – то короткий список имен из канцелярии генерала Лопухина. Они, мол, люди надежные и имеют много возможностей для пересылки писем, потому так даже быстрее будет.

Вот и дело появилось к Федьке Синельникову. Надо бы у него разжиться бумагой, а заодно узнать, каким способом здесь письма отправляют.

* * *

На седьмой день наша рота первой выступила маршем дальше на юг, на Якобштадт.

Шли ходко, не щадя сил. По приметам весна должна быть ранняя. Где-то в первой декаде марта вскроется лед на Двине, к этому времени мы должны успеть перескочить реку и помочь переправиться пушкарям.

Личный состав роты задачей проникся и старался вовсю. Стимул хороший: если все успеем, то наградой нам будет две недели жизни без начальства. На том берегу и Пасху встретим, и разговеемся как следует, а остальной полк будет стоять в Якобштадте и страдать от постоянных полковничьих смотров. Потому мы топали не щадя сил.

А еще я придумал поить чаем самых усталых солдат. Вечером – чашечка для восстановления каждому капралу и унтеру. Утром – чашечка для тех, кого наш ротный лекарь обозначал как выбившихся из сил. И это помогало. То ли чай и правда тонизирует непривыкшие к кофеину тела местных, то ли волшебная сила убеждения. Шутка ли – лекарь по совету шибко умного барчука дает какую-то горькую микстуру!

Я предложил было поить чаем не избранных, а вообще всю роту, но Нироннена от такого расточительства чуть удар не хватил. Так-то он обычно флегматичный, но как только речь заходила о чае – в Нироннене включалась такая жадность, будто он не карел, а еврей из плохого анекдота. Когда Федька Синельников убегает с чайником отпаивать тех, кого ротный лекарь обозначил как особо усталых – господин поручик становится красный как рак и злобно скрежещет зубами. А Фомин его еще и подзуживает, пряча ехидную ухмылку в усы. Нироннен же чуть ли не орет в ответ:

– Только на время марша! И только тем, кто взаправду выбился из сил! Пока Никанор Михайлович не подтвердит – ни капельки не наливать! Пусть лучше вон, водку пьют!

Мы успели. За четыре дня пролетели от Мариенбурга до Якобштадта, по последнему льду переправили пушкарей через Двину, отправили обозных с зимней одеждой обратно во Псков и расположились в прибрежной деревне на долгую стоянку.

Теперь весь ледоход и всю мартовскую распутицу будем стоять здесь и переставлять повозки с полозьев на колеса. В последнюю часть марша – от Якобштадта до Митавы – полк выступит, лишь когда пройдет весенняя распутица, по первой траве.