Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 17

Крепость Мемель выглядела совсем не так, как мне представлялось. После Пскова, Изборска и Печор я ожидал чего-то солидного. Ну там – чтобы мощные стены, каменные башни… Здесь же – нечто совсем другое.

Огромные земляные валы, высотой метров эдак в десять, насыпанные в форме звездочки, с далеко выдающимися земляными бастионами по углам. В центре этих земляных сооружений под светом луны виднелись одна круглая каменная башня высотой примерно с пятиэтажный дом и несколько пристроек к ней. И все.

Негусто. И вот это – крепость? Что же в ней такого страшного? Просто земляная насыпь, на которой зеленеет трава. Ну да, высокая, есть такое. Ну еще вместо крепостного рва с нашей, северной стороны – река, а с восточной – широкий канал.

Так себе крепость, как по мне. Туристам даже сфотографироваться негде.

– Серьезно тут у них все! – присвистнул стоящий рядом Ефим.

Я с удивлением покосился на него, но в темноте не разглядел лица.

– Что серьезного-то? Обычный земляной вал.

– Вот именно что земляной. Был бы камень – разбили бы из гаубиц и вся недолга. А землю ядрами ковырять – пустое дело. Да и пушек у них – ты погляди сколько!

А сколько? Полная, только-только пошедшая на убыль луна иногда выглядывала из-за быстро летящих по небу рваных облаков и ярко освещала реку, что широкой полосой отделяла нас от крепости. Ну и где там пушки? Вон, вроде кто-то поверху ходит… или показалось?

– Ты куда смотришь, Жора? Вот же они! На вон том бастионе, который справа… видишь? Который на гаф смотрит? Там восемь штук стоит. И до мостка по раскату еще десяток. И это только то, что отсюда видно. А что там дальше?

Да где он их видит, пушки эти? Вот же черт глазастый!

Луна скрылась за очередной набежавшей тучкой, ночь снова превратилась в набор темных силуэтов.

Я прихлопнул севшего на щеку комара.

– Не вижу, Ефим. Глаза дымом разъело, до сих пор слезятся. – Так себе оправдание, конечно. Но завтра посветлу надо обязательно будет внимательнее оглядеться и понять, как он вообще тут что-либо увидел. Чтобы в следующий раз хотя бы знать, куда смотреть.

На берегу Данги пели сверчки, воздух над нами гудел от полчищ комаров, а ночь за спиной скрипела сотнями колес и скрежетала тысячами лопат.

– Пойдем-ка, братцы, чуть назад отойдем. Там дым по земле стелется, комары не так лютуют. Заноза, Бука, останьтесь, продолжайте наблюдение. Скоро вас сменят.

Ночь для нас проходила спокойно. Сводная команда гренадерских рот заняла берег реки от Мемельского пролива до редута, который защищал разобранный пруссаками мост через Дангу. Наш участок был справа от моста, почти что у самого Куриш-гафа.

Гаф – это особенности здешней географии. Нечто вроде большого озера или лимана, который отделен от моря узкой песчаной косой. Здешние жители для такой косы даже специальное слово придумали – нерунг. Скучно им живется, наверное, вот и придумывают всякие заковыристые термины. Ну и ладно. Все так называют – и я буду, мне не жалко.

Выход в море из этого озера-гафа и есть Мемельский пролив. Сама же крепость стояла как раз там, где река Данга впадает в пролив.

Позади нас огромное количество рабочих команд, более тысячи человек, усердно копали землю. Слева догорали домишки и сараи предместий, дым от пожаров ветер неспешно сносил в море.

Противник в крепости тоже не спал. Иногда на валу мелькали отблески факелов, что-то скрежетало, слышался глухой стук по дереву и приглушенные расстоянием окрики.

Да, они знают, что мы здесь шастаем. Трудно не знать – такой шум стоит! Опять же, перед самым закатом у предмостных укреплений была небольшая перестрелка, когда наши отгоняли прусский заслон, да еще с центрального бастиона пруссаки разок жахнули бомбой по гренадерской роте Муромского полка. Но как только стемнело – стрельба прекратилась. К чему вышвыривать в темноту драгоценные заряды?

Все-таки хорошо быть первой ротой. Обычные солдаты работают – и по ту сторону реки, и по эту, – а мы лишь прохаживаемся с суровым видом да сверкаем штыками в лунном свете.

А еще я оценил, как удобно, когда на треуголку по краю нашита белая лента. В темноте наши красные мундиры особо не заметишь, а вот белую окантовку на шляпе очень даже видно. Так что зря я переживал, не потерялись мои ребята в ночи.

Только если ближе к берегу подойти – комары достают. А чуть подальше назад отойдешь – там дым от пожара по земле стелется, медленно уползая в сторону моря. Да едкий такой дым, вонючий. Не обычный дым мирного костра, а злой след городского пожара, с примесями смолы, гнилого дерева и прелой тряпки.

Комары, кстати говоря, здорово мне помогли сегодня. После той общей молитвы перед выступлением я был в каком-то странном состоянии. А потом ведь еще и напутственная речь молодого генерала Салтыкова была. Серьезная такая речь, проникновенная, с пафосом и громкими словами. Аж до печенок пробрало. Вот она, война! Настоящая! Сейчас мы пойдем туда, где все всерьез, взаправду, и будем, значит, делать это самое. Ну, когда «не посрамим отечество» и тому подобное. Воображение уже рисовало мне картины, как я со шпагой в руках стою на руинах вражьего замка, а под ногами тысячи поверженных врагов, и какой-нибудь генерал вешает мне на шею орден… Даже начал придумывать, как буду описывать свой какой-нибудь героический подвиг в письме Марии Абрамовне.

А потом мы вышли из редкого соснового бора и потопали по дороге, оставляя по левую руку небольшое заболоченное озерцо. И у этого самого озерца голодные июньские комары тучами атаковали вкусных русских гренадер.

После того, как я несколько раз отшлепал себя по щекам, отбиваясь от назойливых кровопийц, – в голове немного прояснилось. Сразу вдруг вспомнилось, что я тут вообще-то капрал. А мои солдаты бредут неровными рядами, спотыкаются об каждую кочку и вообще витают мыслями в облаках. Пришлось взять в руки капральскую трость и спешно приводить ряды к параллельному виду.

– Держать строй!

Как только я перестал грезить о подвигах и занялся своей капральской работой – волнение тут же улетучилось. Вести колонну ровными рядами – дело понятное, известное, многократно отработанное. Держим строй, братцы.

* * *

К середине ночи гарнизон крепости успокоился. Стук по дереву стих, перестали доноситься зычные крики командиров. Когда в очередной раз выглянула луна – мы смогли различить несколько фигур, идущих по узкой полосе пляжа между их берегом реки и крепостным валом.

– Слушай, Ефим, – позвал я крестного, – а чего это они там гуляют?

– Ясно чего, – пожал плечами крестный, – ходят рундом, проверяют, не переправляется ли кто тайком. А то вдруг мы ночью пойдем на приступ? Говорю же – серьезно у них тут все.

Патруль, значит? Хм…

– Так может, пуганем, а? Ну так, для острастки? Пусть думают, что и правда готовимся!

Треуголка Ефима развернулась ко мне. Я не разглядел выражения его лица, но голос был насмешливый:

– Ты хоть один плот на берегу видишь? Да и какой смысл пугать? Только патроны зазря сожжем.

– Погоди. А они-то видят? Ну эти… плоты!

Крестный покачал головой.

– Да бес их разберет, чего им оттуда видно.

– Вот! А в темноте всякое померещиться может. Степан! Подойди-ка!

От самой границы дыма в мою сторону выдвинулась тень.

– Слушай, Степа… Ты же всю зиму с пушкарями общался…

– Ну, есть такое, – буркнул Степан.

– Скажи, а пушка – ее как вообще на цель наводят?

– По сторонам если – руками двигают. А на дальность ежели – тогда клиньями. Там у станка деревянная оснастка есть. Вот если надо дуло выше или ниже поднять – берут клинья и молотом подбивают.

– А это долго – подбивать да на цель наводить?

Степан задумчиво хмыкнул:

– Ну так… не то чтобы прям долго, но повозиться придется.

– Вот! – я повернулся к Ефиму. – Так, может, все-таки пугнем? Пусть наводят свои пушки прямо на берег. А как рассветет, то глядишь, та минуточка, что они будут перенацеливаться в поле, – нашим на пользу пойдет. А?

Крестный скептически хмыкнул.

– Все тебе неймется, Жора. Хотя… – Ефим повел плечами, словно разминаясь перед дракой. – А и правда, давай пугнем. Не дело это, что их караульные просто так гуляют, как у себя дома. Они должны за своим валом сидьмя сидеть и дрожать, как зайцы. Неча тут!

Через несколько минут в разные стороны побежали Сашка и Бука – уведомить командиров о наших действиях. Ну а мы перестроились в две линии и двинулись вперед, к прибрежным камышам.

Ну, где вы там?

Где-то через четверть часа на том берегу реки снова показались силуэты патруля.

– На колено. Товьс! – громко и отрывисто скомандовал Ефим. Силуэты на том берегу остановились.

Защелкали курки.

– Целься!

Патрульные явно услышали. Стоят, крутят головами, пытаясь сообразить, откуда кричали.

– Пали!

Я зажмурился и спустил курок. Вспышка была видна даже сквозь сомкнутые веки.

Бабах! Залп двух дюжин мушкетов хорошо дал по ушам, привыкшим было к ночной тишине.

– Заряжай! – командую своим.

Мое капральство встает и делает два шага назад, сквозь наш строй вперед проходит капральство Смирнова и припадает на одно колено.

– Целься!

Луна освещала клубы порохового дыма, потянувшиеся от наших рядов.

Силуэты на том берегу спешно карабкались на четвереньках на крепостной вал и что-то выкрикивали. То ли ругались, то ли докладывали. Блин, надо учить немецкий язык!

Слева, со стороны предмостных укреплений протрещал еще один залп. Ага, вот и соседи подключились к шумихе.

С крепостных стен донеслись какие-то отрывистые команды.

– Отставить! – вполголоса скомандовал Ефим.

Я прибил пулю, вернул шомпол в ложе и закинул мушкет на плечо. Солдаты Смирнова щелкнули курками, снимая их с боевого взвода и поднялись.

– Да, Жора, ты был прав! Слышишь, как сразу застучали-то!

И правда, с того берега раздавался частый перестук молотками по дереву.

– А еще они сейчас заряды в пушках менять будут, – сказал Степан. – Если они в поле целились – значит, у них ядра были. А если пушки на берег наводят – то умнее будет картечь зарядить. Расстояние-то тут для картечи самое то.

– А это долго? Ну, заряды менять?

Степан развел руками:

– Да не то чтобы. Картуз только разорвется, он же бумажный. Пока подцепишь, пока вытащишь – сколько-то да провозишься. Еще, считай, минуточка к той, что ты насчитал, господин капрал.

– Вот! Ефим, давай, может, еще постреляем? Заставим их картечью по нам пальнуть?

Крестный помотал головой из стороны в сторону.

– Не зарывайся, Жора. Шумнули чутка – и будет. Давай-ка лучше людей чуть назад отведем, от греха. А то бес их знает, вдруг и правда пальнут?

Где-то далеко слева громыхнул еще один ружейный залп. Ну и славно. Нечего пруссакам ночью спать. Пусть нервничают и готовятся отбивать приступ.

* * *

Ближе к утру справа от нас на берегу моря заплясали огоньки стеклянных фонарей.

– Что это там? – спрашиваю вслух.

Тут же подскочил Сашка:

– Я сбегаю, узнаю?

Ага, так я тебя и отпустил. Еще отчебучишь чего-нибудь, а мне потом за тебя отдуваться. Нет уж. Пошлю туда, наверное…

– Да нечего там узнавать, – проворчал из темноты Семен Петрович, – моряки это.

– А чего это они вдруг по земле ходят, если моряки? Да еще и с фонарями? – с подозрением спросил Сашка.

– А это они, братец, маякуют. Берег помечают, значит. Там сейчас шлюпки по каналу ходят, глубины промеряют. А эти, которые с фонарями, показывают тем, кто на шлюпках, где здесь берег.

Сашка озадачился:

– А зачем им глубины-то промерять? Тут же порт. Значит – корабли пройдут.

Семен Петрович фыркнул:

– В морском деле не так все просто, Заноза! Фарватер знать надо. А тут пока наш генерал ихнему коменданту всякие ультиматумы слал да разговоры разговаривал – с пристани в канал пара баркасов выскочили и все навигацкие знаки прочь поснимали. Теперь, значит, чтобы нашенские корабли не побились – надо весь тутошний фарватер заново промерять. Где какая глубина, где какая мель, и вообще, как сюда корабль заводить. Море, Сашка – это тебе не в носу ковыряться. Целая наука!

– Ишь ты как!

Ефим взял из пальцев Семена Петровича тлеющую трубку и от нее раскурил свою. Выпустил дым в жужжащее облако комаров и с недоверием спросил:

– А откуда ты все это знаешь, Петрович? И словами флотскими так легко сыплешь…

– Давно служу, – Семен Петрович отнял руку от мушкета и потряс в воздухе заскорузлым пальцем. – Наш Кексгольмский полк, знаете ли, в свое время на корабли десантом назначали. Вот тогда и пришлось. И скажу я вам, братцы – упаси нас Господь от такой службы. Хуже нет, чем на кораблях десантом служить.

* * *

Отцы-командиры одобрили наш замысел внушить пруссакам мысль о предстоящем ночном приступе, и вскоре вдоль берега от роты к роте стала кататься телега, запряженная парой лошадей. Сидящие на телеге солдаты громко орали в ночь: «Но, пошла!», «Разгружай», «Да что ты телишься, олух?», гулко стучали палками по медному корыту, пытаясь изобразить звук удара веслом по понтону, а лошади ржали в два голоса, притворяясь большим табуном.

Когда небо на востоке начало светлеть – рабочие команды потащили ближе к реке объемные связки соломы. Не знаю, будут они их жечь или нет, но в сумерках эти связки и правда похожи на большие фашины.

Уже на восходе солнца, почти в шесть утра из тыла прибежали посыльные и передали приказ отходить в вырытые за ночь ретраншементы. Они, кстати, были совсем недалеко от берега, метрах в двухстах.

Над морем стелился то ли утренний туман, то ли дым от потихоньку угасающего пожара. По траншее пробежал взволнованный шепоток:

– Братцы, глядите! Корабли! Да близко-то как!

Я приподнялся над траншеей, чтобы внимательнее рассмотреть показавшиеся над берегом мачты, и тут вдруг совсем рядом громыхнуло. Да так, что аж задрожал воздух перед глазами и заложило уши.

– Это что сейчас было? – шевелю губами и не слышу собственного голоса.

– Мортиры заговорили! – рассмеялся Ефим и хлопнул меня по спине. – А ты говоришь – горшки!

– Моща! – довольно крякнул Семен Петрович и показал большой палец куда-то в сторону артиллерийских кеселей.

Над крепостью поднялся дым от разрыва бомбы. Артиллерийский офицер, стоящий рядом с тем кеселем, откуда был сделан выстрел, что-то закричал и замахал руками.

Бабах! Пошла еще одна бомба. Бабах! И еще.

– Накрыли! Ну все, хана бастиону! – удовлетворенно сказал Ефим.

По траншее протиснулся Федька Синельников и дрожащим голосом крикнул, зажимая уши:

– Поручик Нироннен всех к себе кличут! Велено по вон той апроши идти в лагерь. Роте спать приказано!

Вот это дело! Такие приказы я люблю!

И мы пошли, протискиваясь мимо роты меняющих нас солдат второй роты, поминутно оглядываясь назад, чтобы полюбоваться на работу пушкарей. Бабах! Бабах! А это уже другой грохот: к пальбе мортир присоединились еще и гаубицы. Сколько же их сюда притащили за ночь? Вроде бы немного – пять мортир да три гаубицы. Но грохоту от них ого-го сколько! Серьезно набрасывают.

А в проливе неуклюжие толстячки – бомбардировочные суда, и совсем уж несуразные квадратные прамы неспешно шевелили рядами весел, разворачиваясь бортами к крепости. Отрывисто прохрипел горн, и над каждым кораблем взметнулись вверх красные флаги.

– А это чего они? – спросил Сашка, тыкая пальцем.

– Боевой вымпел! – с видом знатока ответил Семен Петрович. – Знак дают, что сейчас палить будут. Пойдем-ка быстрее. Здесь сейчас совсем шумно станет.

* * *

Весь день двадцатого июня мы отсыпались в палатках у себя дома – в лагере, который разбили солдаты нашего полка. Бомбардировка Мемеля не прекращалась ни на минуту. Больше всего, конечно, работали корабли. Они уже утром раздолбали в хлам тот бастион, что смотрел в море, и перенесли огонь на город. Внутри крепости регулярно возникали пожары. Ответный огонь был редкий, и на всякую попытку огрызнуться тут же отвечали наши армейские гаубицы. Так и работали: флот бомбил крепость по площадям, а армейские пушкари палили редко, да метко, вводя поправки после каждого выстрела и прицельно забрасывая бомбы и ядра на крепостной вал.

Первое время у края полкового лагеря собирались целые толпы солдат, поглазеть, как работают флотские, но вскоре их всех загрузили работой. Осада продолжалась, пора было копать следующие линии траншей, чтобы перенести нашу артиллерию от разбитых бастионов к пока еще целым.

Инженеры навели понтонный мост через реку в паре верст от крепости вверх по течению, и двадцать первого июня четыре полка во главе с генералом Трейденом вышли в поле, обходить Мемель с востока. И снова ставить и укреплять лагеря, и снова всю ночь копать траншеи.

Из Либавы прибыла оставшаяся часть осадной артиллерии корпуса. Весь день роты, сменяя друг друга, тащили их через переправу в поле. В ночь на двадцать третье июня под нашим прикрытием рабочие команды потянули траншеи к восточной стене города, и с утра мортиры начали глушить восточные бастионы рядом с главными городскими воротами.

Флот тоже продолжал закидывать город бомбами и ядрами. Сколько они уже сделали выстрелов? По моим прикидкам – далеко за тысячу, а то и за две. Считай, каждые несколько минут то залп, то одиночный…

Объем уже сделанных земляных работ поражал воображение. За три дня и три ночи тысячи солдат, сменяя друг друга, расчертили все пространство к северу и востоку от города зигзагами апрошей, линиями ретраншементов и кляксами кеселей.

Мы, как первая рота, не копали. Стояли в охранении. Осажденные так ни разу и не сделали ни одной вылазки, но частенько с разных участков стены пушки делали одиночные выстрелы, потому мысли ослабить охрану рабочих команд никто даже и не озвучивал. А я и не против.

На расстояние картечного выстрела мы не подходили, а попасть ядром в траншею – нереальная задача для здешних пушек. Так что, если не считать тех ребят из Муромского полка, которым не повезло в первую ночь – потерь в корпусе не было.

Только вот с питанием стало плохо. Уже двадцать второго числа ужин был скудный, а завтрак утром двадцать третьего – так и вовсе по горстке сухарей на брата.

Поэтому с самого утра двадцать третьего числа генерал Фермор отправил к городу парламентера.

– Не, не сдадутся, – уверенно сказал Ефим, провожая взглядом делегацию конных, движущихся к восточным воротам Мемеля.

И тут же ответил на мой невысказанный вопрос:

– А зачем им сдаваться-то? Мы город пока еще только с двух сторон блокировали. Южная часть все еще открыта. Там, конечно, шастают казачьи разъезды, но много ли они сделают, случись вдруг что?

Как и предсказывал Ефим – комендант Мемеля требование капитуляции отверг. Бомбардировка города продолжилась. Полки снова взяли лопаты и отправились тянуть траншеи дальше на юг. По замыслу командования к утру двадцать четвертого числа надо довести траншею до протоки Альт-гоф, расположенную на юге города.

Во второй половине дня на большой дороге, которая вела из Мемеля в прусский город Тильзит, появилось большое облако пыли. В лагерях забили барабаны, прискакали посыльные из ставки Фермора, и поперек поля потянулись в заслон гренадерские роты. Часть копающих перешли в охранение, а мы заняли свое место на правом фланге построения сводной гренадерской команды.

Тревога оказалась напрасной. По южной дороге к нам шло огромное стадо коров, которое гнали довольные и улыбающиеся до ушей донские казаки.

– Здорово, Нелидов! – крикнул подъехавший к нашей линии один из донцов.

О, так это же тот казачий сотник, с которым мы поругались тогда под Митавой!

– И тебе не болеть, Левкович! Смотрю, удачно расторговались? – ответил ему капитан.

Сотник хохотнул и указал ладонью на прущее по дороге стадо коров.

– Да не. Просто попросили. Подайте, говорим, люди добрые! А то пехота наша совсем уж постами изнурена, им бы мясцом разговеться! А хозяева по лесам попрятались и, значит, никак не возражают, чтобы их буренки нам службу сослужили. Так что выбирай любую, Нелидов. Угощайся!

– Вот за это спасибо, Левкович. Вовремя!

– Там дальше, – сотник махнул рукой себе за спину, – еще барашки есть. Выберешь себе парочку, скажешь казакам – я повелел. Если хочешь – могу вечером к тебе татарина прислать. Лучше них барашков никто жарить не умеет!

Нелидов широко улыбнулся:

– И снова спасибо, Левкович. А как сходили-то? Пруссаков видали?

Сотник покачал головой:

– До самого Тильзита ни одного королевского солдата. Гусары с секунд-майором Романиусом всю душу из обывателей вынули – нет ли, мол, никаких других дорог? Не нагрянут ли как снег на голову? В общем, не волнуйтесь, пехоцкие. Копайте спокойно, городу на выручку никто не придет, – потом понизил голос и сказал чуть тише: – И вот что, Нелидов. Если будете по прусской земле головным дозором идти – внимания не теряйте. Солдат здесь нет, но обыватель злой и оружный. У нас давеча двух казаков застрелили и еще двое сгинули без следа. Так и не нашли.

– Учту, Левкович.

– Ну, бывай, господин капитан!

Казак дал шенкеля коню, направляя его вперед.

Стадо и правда было большое. Не просто большое – огромное! Одних только коров за тысячу, а овец и того больше. Это ж сколько казаки мыз раскулачили-то? Сколько здесь хожу – ни разу не видел, чтобы на мызах или в деревнях стадо больше ста голов было. А тут такая орава! Всему нашему корпусу надолго хватит!

Но самое главное, это все увидели осажденные. Вскоре от крепости прибыл парламентер, и пушки замолчали.

Только вот теперь генерал Фермор уже знал, что прусский генерал Левальд не придет на выручку Мемелю, а рейд казаков и гусар по прусским землям дал осадному корпусу достаточно провизии. И если на вчерашних переговорах Фермор предлагал выпустить гарнизон с казной, знаменами и пушками, то на сегодняшних позиция была куда жестче. Казна, склады и провиант города должны были достаться победителю нетронутыми и непорчеными. Если вдруг будет попытка сжечь или как-то подпортить склады провианта и цейхгаузы – то ни о каком почетном выходе гарнизона с оружием и знаменами даже речи быть не может.

Комендант Мемеля возмутился тем, что условия поменялись, и опять отказался. Парламентер уехал ни с чем, а в четыре часа пополудни снова загрохотали пушки.

Утром двадцать четвертого числа наши рабочие команды прокопали траншею до Альт-гофа и завели там в кеселя две гаубицы. Вот теперь все. Теперь и южный выход из города находится под обстрелом наших пушек.

После первых же выстрелов со стороны Альт-гофа над задымленным Мемелем начали подниматься белые флаги.

Город капитулировал.