Читать книгу "Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757"

Глава 19

Наш сводный полк определили в авангард, под командование генерала Циге фон Мантейфеля. Кроме нас в авангарде еще была батарея из четырех пушек, две сотни гусар и несколько отрядов донских казаков. Полковник Яковлев почти все время был в ставке генерала Фермора, потому фактически сводным полком командовал его начальник штаба. Майор, с которым капитан Нелидов был близко знаком еще по Петербургу. Благодаря этому наша рота оказалась в привилегированном положении, что помогло нам на марше избежать многих проблем с едой для солдат и кормом для лошадей.

Сводный полк сформировали просто. Не было такой вдумчивой и скрупулезной подготовки, какая шла у нас зимой, во Пскове. Тут просто чиркнули бумажку – и готово. Шесть первых рот разных полков выстроились в колонну и пошли. Без полкового хозяйства, без специально выделенного полкового квартирмейстера, и даже без фурьеров. Штатные фурьеры и каптенармусы остались там, в своих полках. Оно и понятно. Какой квартирмейстер в здравом уме будет отпускать своих личных тыловых спецов в деташемент? Ведь можно и не отпускать, верно? Людей ведь и так не хватает. Так что своего обоза у нашей роты было шиш да маленько – всего десяток телег с возницами из ротных нестроевых, а обязанности фурьера исполняли на двоих молоденький ротный писарь и приставленный к нему дядькой солдат Архип.

Деташемент – вот тоже новое для меня слово. Собственно, оно именно это и означает – временная сводная команда. Деташемент – это когда собирают группу из разных родов войск для выполнения какой-то определенной задачи. Разведка, авангард, арьергард, лагерь разбить или еще чего. Пехота, кавалерия, артиллерия, надерганные из разных полков, сводятся в одну единую группу. Деташемент. Правда, я не очень понял, как надо правильно говорить – «отправить деташемент», «выделить деташемент» или еще как. В приказах говорили и так, и эдак. Здешние писари вообще не шибко заморачиваются со стилистикой и прочим там правописанием.

Полковник Яковлев не просто так ошивался при штабе генерала Фермора. Так уж вышло, что деташемент генерала фон Мантейфеля, отправленный в авангард, был также оторван от своих снабженцев, потому вопрос фуража и провианта приходилось решать каждый день непосредственно в штабе корпуса, выклянчивая личную заначку командующего. Личное знакомство и совместные застолья с генералом – это был дополнительный шанс к тому, что голодать авангард будет не слишком часто. Мантейфель, конечно, тоже был лично знаком с командующим, но именно Яковлев оказался самым сиротинушкой, у которого в полку не было своих личных тыловиков. Значит, ему и карты в руки. То есть – раз уж все равно будешь выпрашивать снабжение, так выпрашивай уж на всех, а не только для своих сироток.

В походе кавалерия авангарда рыскала по округе, далеко вперед отрываясь от колонны, а мы, пехота, отправляли пешие группы в стороны от дороги, в те рощицы и перелески, которые были неудобны для конных.

На полпути от Мемеля к Тильзиту миновали брошенный прусский лагерь. Здесь по весне почти два месяца стоял корпус прусского генерала Левальда. Офицеры авангарда прямо на местности выслушали лекцию генерала фон Мантейфеля о том, как у пруссаков принято оборудовать полевые лагеря, а мы, нижние чины, шныряли по заброшке в поисках чего-либо ценного.

Ценного, разумеется, ничего не нашлось, ведь в лагере успели основательно покопаться и местные жители, и казаки. В бурых проплешинах на тех местах, где когда-то стояли шатры и палатки, в изобилии валялись лишь дешевые фарфоровые трубки для табака и пуговицы от нижнего белья.

И могилы. Много могил. Обычное дело – холодная весна, авитаминоз, полевой лагерь и полевое же питание, десятки тысяч солдат в одном месте… Сотня могил без всякого боя.

А еще неподалеку от кладбища было оборудовано ноу-хау прусской дисциплины – деревянные рамы для порки солдат.

– Как на каторге, – буркнул Белкин, разглядывая место для экзекуций.

– Ну да, так и есть, – ответил ему Семен Петрович, – у них в пехоте все подневольные. Силком в солдаты забрали всех, кто под руку попался, а потом вот туточки и воспитывают.

Будто у нас иначе, подумал я. Но вслух ничего не сказал, ученый уже. Ефим еще в том году мне весь лоб обстучал, приучая держать при себе всякие провокационные фразочки.

Хотя, если подумать… да, у нас все-таки иначе. Не, ну так-то меня вот тоже поймали и отволокли силком в рекруты. Да и палкой тоже били. А все равно иначе. У нас не боятся, что солдат убежит. И что интересно – солдаты особо и не убегали. За всю зимовку в Дерпте стотысячная армия Апраксина насчитала меньше двух сотен беглецов. Из которых еще не ясно, точно ли беглецы или, может, просто в лесу сгинули по зиме. У нас, по сути, солдат просто никто не считает. Подумаешь, оставили в деревне десяток больных на излечение. Нате вам, братцы, цыдульку подорожную, ежели Господу будет угодно вас в живых оставить – догоняйте, а мы дальше пойдем. На работы какие-нибудь командировать по просьбе господина офицера? Нате вам опять же цыдульку и топайте. Как все сделаете – вернетесь. Куда? Да сами найдете, не маленькие.

Интересно, а как оно в бою-то будет? В каком войске будет больше дезертиров? В нашем разгильдяйском или в их, палками замордованном?

* * *

Утром двадцатого числа авангард достиг предместий города Тильзит. К кортежу генерала фон Мантейфеля прискакал посыльный гусар и сообщил, что к нам навстречу из города выходят войска. На глазок – где-то четыре роты. Тут же забили барабаны, роты принялись разворачиваться в боевой порядок, казаки и гусары верхами разлетелись по флангам, артиллеристы расчехлили свои сверкающие медью пушчонки… А боя опять не вышло. Роты прусской милиции шли как почетный караул для представителей магистрата и местных церковников, которые несли символические ключи от города.

Тильзит сдался без боя.

Барабанный бой, фанфары, крики «виват!» от офицеров и звонкое «ура!» нижних чинов… и глухой ропот казаков.

Город капитулировал на почетных условиях. Прусская милиция – «мещанские роты», как их назвали в победной реляции, – отдали нам свои мушкеты, пули и порох. Гренадерская рота Углицкого полка сменила в городе все прусские караулы и заняла ворота. В Тильзите остался крупный магазин, из которого снабжалась армия генерала Левальда, и магистрат любезно передал нашему корпусу все его содержимое в целости и сохранности. Второй взятый город – и снова с полными армейскими складами. Богатый трофей!

Только вот боя не было. А значит, казакам никакой добычи не досталось.

Когда корпус встал на короткий отдых под стенами Тильзита, казацкий полковник Краснощеков имел беседу с генералом на повышенных тонах. Не знаю, о чем они там договорились, но вскоре генерал-квартирмейстер корпуса вызвал к себе всех полковых квартирмейстеров, а те, в свою очередь – фурьеров и каптенармусов, и уже на следующий день войскам раздали награду из захваченных городских складов.

Два фунта соли каждому солдату.

М-да. За Мемель, к примеру, нам обещали выдать по золотому рублю. Даже приказ зачитали. Мол, гордимся, благодарность вам от матушки-императрицы, все дела. Правда, когда мы уходили из Мемеля – эти самые рубли еще никому не раздали, потому как то ли рублей в наличии не было, то ли ждали ответ из Петербурга. Но хотя бы пообещали, и то дело.

А тут – соль. Обычная пищевая соль. Ну офигеть прям какая награда.

А люди довольны.

– Ну как же, господин капрал! Соль же! – поучительно растолковывал мне Семен Петрович. – А мы в походе, знаешь ли. Теперь если вдруг мясо какое будет – ну помнишь, как на реке Аа говядину ели, или вон под Мемелем барашков парных? Так вот, значит, каждая артель сможет себе мяса впрок засолить. В походе, знаешь ли, солонина – милое дело. На одних сухарях – это ж разве жизнь?

Хм. Об этом я как-то не подумал. Зимой проще было. Снега вокруг навалом, если мясо какое есть – ледник сделал, опилками присыпал для термоизоляции – вот тебе и холодильник. А летом как с собой мясо таскать? Разве что гнать за войском целых коров, а потом сразу за день съедать. А тут – соль. Так что бери, господин капрал. Ценный подарок, в наших условиях получше серебра будет.

Переправа через Неман шла полным ходом. В первую очередь переправились казаки и гусары. Они разбились на небольшие отряды и веером рассыпались к югу от реки Неман по всем дорогам, расходящимся от Тильзита. Вслед за ними генерал фон Мантейфель отправил наши роты, оборудовать на каждой из дорог бекеты для прикрытия переправы основных сил корпуса.

Бекет – это здесь называют такое укрепление на дороге, которое в мое время назвали бы словом «блокпост». Основная задача бекета – препятствовать передвижению вражеских летучих отрядов. Рота выбирает дефиле или узкий участок лесной дороги и перегораживает все рогатками. Если, к примеру, к этим самым рогаткам добавить вал, насыпать редут и поставить несколько пушек – то это уже будет форпост. А если выкопать землянки или поставить избы на скорую руку – то, глядишь, можно уже будет называть это дело словом «форт». Правда, для этого придется еще и лес свести вокруг форта на дальность выстрела из пушки, потому для фортов обычно выбирают более просторные места, чем для бекетов. Но в целом застава, на которой нет стационарных инженерных сооружений, – это просто бекет.

Как только капитан Нелидов выбрал место для нашего бекета, поручик Нироннен сразу же озадачил всех солдат работой. Копать, носить, рубить, складывать, чистить… Что угодно, лишь бы люди чувствовали властную руку отцов-командиров и не нервничали.

А люди нервничали. Особенно когда откуда-то с юга докатились звуки ружейной пальбы, а Мартин Карлович строго приказал меньше чем шестаками от бекета не отлучаться. Тем командам, которые отправлялись в лес за дровами и жердями для дополнительных рогаток, велел брать с собой мушкеты, и чтобы хотя бы две пары с дровами не возились, а были в охранении.

Да и мне было не по себе, что уж тут говорить. Неизвестность пугала. А еще я чувствовал себя будто голый. Как-то привык за эти несколько месяцев, что я в составе большой армии. Когда вокруг, насколько хватает глаз – солдаты, дымы костров, всадники, измочаленная дорога, снующие туда-сюда нестроевые и постоянный гул многих голосов, словно на каком-то крупном бардовском фестивале.

А тут мир будто схлопнулся. Небольшая грунтовая дорожка со слабо укатанной колеей, стена леса справа и слева… и тишина. Слышно, как щебечут птицы, стрекочут кузнечики… Наши полторы сотни человек и десяток обозных лошадок – словно мелкие черные мураши в огромном лесном безмолвии. И вот вроде мозгом понимаю, что до многотысячного корпуса нашей армии всего лишь час пешком на север, но все равно как-то не по себе.

Да еще стрельба эта… Вроде далеко, а все равно люди зябко передергивают плечами и рефлекторно оглядываются – есть ли кто справа и слева.

Блин, я, похоже, начал ощущать себя настоящим линейным пехотинцем. Если нас меньше полка – так сразу кажется, будто нас мало. И я, и мои люди рефлекторно жмемся друг к другу, практически касаясь плечами. Да что там мои люди – вся рота так ходит, будто приклеились друг к другу. До смешного доходит. Пошли в кусты «до ветру», а потом неловкая пауза – стою я, Степан и Сашка, надо бы шнуровку на панталонах распустить и это… но как-то неловко плечом товарищей отталкивать – не мешайте, мол. Надо же строй держать, мало ли что.

М-да. Все-таки казаки – реальные отморозки. Вон, едут себе спокойно по дороге рассыпным строем, растягивают группу из десятка всадников чуть ли не на полкилометра, расстояние между парами конных – в добрую сотню саженей. И никаких признаков нервозности. Едут вальяжно, балагурят в полный голос, перекрикиваются… Не то что наши – мы все как-то вполголоса, будто ночь на дворе и боимся кого-то разбудить.

– Пойдем-ка поближе к караулу, глянем, кто это едет, – тихо говорю Степану и Сашке.

Скидываем с плеч мушкеты, цепляем штыки на всякий случай.

У самых рогаток как-то вдруг образовалось кроме дежурного капральства еще пара десятков солдат. Кто командует? А, вон, вижу, капрал Смирнов. Ишь ты. До первых всадников еще добрая сотня шагов, а за перегородившими дорогу рогатками уже сверкает штыками ровная красная линия наших.

– Кто такие будете? – грозно окрикнул Смирнов.

О, так это ж сотник Левкович! А я его сразу и не признал, богатым будет. Свои, значит. Впрочем, откуда здесь чужим-то взяться? Хотя… кто-то же стрелял в той стороне, откуда они едут?

Левкович приложил ладонь ко лбу и присмотрелся к знамени, безвольно обвисшему в центре лагеря.

– Не узнал, пехоцкий? Донские мы, полковника Краснощекова. А вы будете Кексгольмского полка первая рота, верно?

– Ну да. Это мы и есть, – буркнул Смирнов.

Похоже, Смирнову неловко от того, что не признал тех казаков, что нас у Мемеля барашками угощали. Собрал вон целый строй, будто испугался. А как по мне – так все правильно сделал. И остальные, что без команды к строю присоединились, – тоже молодцы, разумная инициатива.

– Кликни, братец, капитана вашего. Разговор есть.

Из-за спины раздался зычный голос Нелидова:

– Здорово, Левкович! Ну проходи, что ли, гостем будешь!

Ну да, есть у нашего капитана такое свойство – оказываться там, где надо. Все-таки зря я про него по весне плохо думал. Золотой человек, когда трезвый!

– Благодарствую! – ответил сотник. – Но мы к Неману не поедем, так что не надо ради нас рогатки в стороны растаскивать. Тем более, я смотрю, вы их еще и в землю вкопали. Знатно огородились, мышь не проскочит!

Нелидов усмехнулся:

– Тем и живем. Ну давай хотя бы чаем тебя угощу. У нас хороший, кяхтинский. Чего покрепче не предлагаю, уж извини. Все ж в походе, а не в лагере.

– Ха! Уже прослышал, что ли? – хохотнул Левкович. – Про француза-то этого?

– Что слышал? Про какого француза?

– Не слышал? Так сейчас расскажу. Давай, тащи свою травку китайскую.

Левкович спрыгнул с коня, отдал поводья напарнику и, раскинув руки для объятий, шагнул навстречу капитану.

* * *

– Такие вот дела, Нелидов, – закончил свой рассказ сотник Левкович и поставил пустую глиняную кружку на большой ротный барабан, служивший ему столиком.

Я сделал шаг вперед, подхватил кружку и снова наполнил ее горячим чаем из курящегося рядом сбитенника. Сахара в деревянной миске еще хватало, так что колоть следующую сахарную голову пока не буду.

Нелидов потер тыльной стороной ладони короткую щетину и задумчиво протянул:

– Дела-а… Я тебя понял, Левкович. Подумаю.

Сотник благодарно кивнул и потянулся к наполненной чашке. Бросил короткий взгляд на меня и повернулся к Нелидову:

– Говорят, калмыки дюже чай любят. Может…

– Не учи ученого! – хлопнул ладонью по колену Нелидов. – Если тебе лично надо – я угощу, мне не жалко. А если крутить-вертеть хочешь – так не хитри, присылай своего купчину, а я к нему своего пришлю. Спросишь у кого – Архипов Архип, Кексгольмского полка солдат, его тут все знают. Купчину твоего к нему проводят, и там они уже все между собой обкашляют, ко всеобщему удовольствию.

– Да понял я, понял! – примирительно вскинул ладони Левкович. – Спасибо за угощение, за хлеб-соль, но пора и честь знать. Темнеет уже.

– Бывай, Левкович! – Нелидов поднялся с топчана и протянул руку казацкому сотнику.

Пожав руку капитану, Левкович развернулся и пошел к стоящему поодаль казаку, который держал в поводу его лошадь.

Нелидов проводил его взглядом и повернулся к столпившимся у рогаток унтерам и капралам.

– Слышали? Все поняли? Кто не слышал – спрашивайте у тех, кто слышал, – капитан повернулся в сторону: – Семенов! Давай-ка, вели мальцам, пусть приберут тут все и тащат обратно к Мартыну. А то, небось, места себе не находит, думает, мы сейчас весь его чай выпьем, скареда чухонская!

Так-то это, конечно, мой чай. Это мне его княжна Черкасская подарила. Но, во-первых, его в цыбике еще много, а во-вторых… если Нелидов и правда велит моим чаем торговать – я уж лучше с Архипом на эту тему поговорю. Господин капитан не шибко щепетилен в отношении чужой частной собственности. Это я уяснил еще тогда, на переправе.

Прапорщик Семенов молча кивнул двум совсем молодым барабанщикам, и те кинулись убирать с импровизированного стола. А наша компания из ундер-офицеров и капралов двинулась к палаткам, устраивать вечернее чаепитие младшего командного состава. Ну и обсудить новости от казацкого сотника.

А новости были так себе.

Несколько дней назад в полусотне верст отсюда, неподалеку от города Инстербург, русский конный отряд майора де ла Роа был наголову разбит прусскими гусарами полковника Малаховского. Ну разбит и разбит, казалось бы. Война все-таки, всякое случается.

Но пруссаки из этой стычки устроили то, что в мое время назвали бы «пиар-акция», а то и вовсе «информационная война».

Почти год как объявлена война. Почти год как жители окрестных деревень и поселков наблюдают крупные отряды военных рядом со своими домами. Все видят, все понимают и гадают – что будет дальше? К чему готовиться, как жить? Общаются между собой, обмениваются слухами и предположениями. Куда пойдет своя армия? Где пойдут враги? Кто победит? Неизвестность пугает, потому с каждым месяцем войны скорость оборота слухов между крестьян только растет.

И вот русская армия вошла в Восточную Пруссию. Какие они, русские? Что делают? Сколько их? По деревням поползли шепотки. Каждый день местные жители выспрашивали друг у друга – как там вой на? Что слышно? Как дальше жить будем?

Разгром отряда майора де ла Роа разлетелся среди прусских обывателей со скоростью лесного пожара и тут же оброс живописными подробностями. Люди взахлеб рассказывали друг другу про то, как захватившие помещичью усадьбу русские забыли про дисциплину и сразу же упились трофейным вином. Про то, как кавалеристы насиловали всех окрестных девок. И про то, как русские не выставили караулы, а когда нагрянули благородные желтые гусары Малаховского – в панике бежали в лес, даже не надев портки. И как гусары догнали русского офицера де ла Роа и отстегали плетью по голой заднице.

В общем, полный набор пропагандистских штампов, которыми был полон телевизор в мое время. С акцентом на то, что русские казаки, драгуны и конные гренадеры – пьяницы и трусы. Воевать не умеют, стреляют плохо, а кони у них чахлые и слабосильные. А значит, нечего их бояться. Им можно и нужно оказывать сопротивление своими силами, не дожидаясь подхода королевских солдат.

И уже на следующий день по всей Восточной Пруссии вспыхнула партизанская война. Деревенские мужики взяли в руки мушкеты, коих внезапно появились у крестьян в больших количествах, – и принялись нападать на отряды казаков и гусар. А иногда из кустов даже палили по колоннам пехоты.

Генерал Апраксин, прознав про такое, велел строго наказывать мужиков, которые воюют, но при этом не состоят в армии. Говорят, в лагере русской армии уже повесили двоих таких прусских обывателей, а еще нескольким десяткам отрубили большие пальцы на руках.

Легкие силы, что шли при армии Апраксина – казаки, калмыки и гусары – малыми партиями разлетелись по всей Пруссии. И для противостояния гусарским отрядам полковника Малаховского, и для борьбы с партизанами.

Только вот генерал Апраксин не учел одной маленькой детали. Иррегуляры скоро уже год как находятся при армии, но никаких сражений и даже мелких стычек пока не случилось. А значит, не было и добычи, с которой живут казаки. Это не линейные войска, у них с жалованьем и снабжением из армейских магазинов дело обстояло туго. Поэтому всякий раз, когда казачий отряд попадал под обстрел прусских обывателей, – казаки объявляли это сражением и нападали на ближайшую деревню, подвергая ее лютому разграблению. Как говорят у казаков – что с бою взято, то свято.

Но это еще не самая большая неприятность.

Казаки – они ведь разные бывают. И у них там, на юге, своя жизнь, своя дипломатия и свои разборки. Чугуевские казаки дружат с донскими казаками и враждуют со слобожанскими. Вроде это у них еще с прошлого года, когда слобожанцы начудили в Польше, и против них поляки собрали шляхетское ополчение, а матушка-императрица послала в Польшу чугуевцев на усмирение слобожанских. Донские казаки дружат и со слобожанцами, и с чугуевцами, но люто ненавидят калмыков. Это более старая неприязнь, она началась еще полвека назад, во времена царствования Петра Великого. Тогда какие-то там «некрасовцы» сделали что-то плохое и откочевали на запад, а император, прознав про это, отправил калмыков на Дон в карательный поход. Донцы тогда проиграли калмыкам и затаили обиду.

Ну а сами калмыки – ребята простые. Если рядом с калмыцкими отрядами не будет кого-либо из чугуевцев, то калмыки враждуют со всеми. Им без разницы, какого войска казак или гусар. Если не чугуевский – значит, плохой.

У гусар тоже все не слава богу. Грузинские, венгерские и сербские гусары имели друг к другу какие-то претензии, иногда перерастающие в драки, но подробностей Левкович поведать не мог. С казаками у гусар нейтралитет – и ладно.

В общем, казачьи отряды под шумок начали сводить между собой счеты. Уводили друг у друга добычу, дрались, а погибших в междуусобных стычках казаков списывали на партизанщину. С последующим жестоким разграблением ближайших сел.

В Восточной Пруссии начался хаос, который усугубляли лихими рейдами летучие отряды гусар полковника Малаховского.

Полк донских казаков полковника Краснощекова скорым маршем уходил на юг, к Инстербургу, на соединение с армией Апраксина. Поближе к войне и военной добыче. При этом две сотни своих – в том числе и сотню Левковича – полковник оставил в распоряжении генерала фон Мантейфеля. Вместо донских казаков предполье перед нашим корпусом будут шерстить отряды полковника Сибильского. А это – чугуевцы и враждебные дончакам калмыки.

Поэтому сотник Левкович пришел к единственному своему знакомому командиру из пехоцких, договариваться о взаимодействии. Попросту говоря – просить защиты.

Прямо говорить сотник, естественно, не стал. Все больше намеками. Мол, если вдруг пехота застанет в какой-нибудь деревушке очередную казацкую свару – хотелось бы, чтобы линейные войска встали на правильную сторону. А уж если капитан Нелидов сможет быть посредником между сотней Левковича и враждебными казаками – так будет вообще хорошо.

Причем сотник как-то так все хитро вывернул, что посредничать Нелидов должен будет за наш счет. Например, ублажить калмыков подношением из моего чая…

М-да. Зря я тогда Сашку отругал. Правильно он в них камнями швырялся. Хоть барашки от Левковича и правда были вкусные, но чай – это совсем другое.

Теперь бы еще вспомнить, как различать между собой казаков. Левкович вроде рассказывал, какие знаки отличия у каждого казацкого войска, но все как-то путано. А нам же еще надо будет сообщить про эти различия в остальные роты сводного полка. Чтобы, значит, каждый солдат, который окажется в отрыве от своих офицеров, понимал, кто среди кавалеристов в каких отношения.

А оказаться в отрыве от остальной роты теперь может любой из нас.

В штабе генерала Апраксина, увидев, какой бардак начался на прусской земле, – повелели в каждой деревеньке, мызе, хуторе оставлять гарнизон минимум в пять солдат. И для охраны обозов, и для защиты прусских деревень от партизан и казаков.

А кого будут оставлять? Уж будьте уверены, никто из полковников корпуса Фермора по своей воле не даст дербанить и разбазаривать свои полки. Наверняка они уже нашептывают генералу замечательную идею, что на охрану чужих деревень можно отправить мушкетеров сводного полка из шести рот. Этот сводный полк – он же все равно ничей, правда же? Так что давайте именно его и размажем тонким слоем вдоль всего маршрута следования.

– А почему пять солдат? – спросил я под конец обсуждения. – Шестак же удобнее! А то если пятерых выделять – в дюжине семеро солдат останется, ни то ни се…

– Ну так командир не в счет. Пять солдат и мелд-ефрейтор – аккурат шестак и выходит, – хмыкнул ундер-офицер Фомин. – Ты не о том думаешь, Жора.

– А о чем надо думать?

– О том, как наши солдаты будут со здешними обывателями разговаривать, когда одни останутся. Мы ведь уже не в России. Ты вот что, капрал. Сделай доброе дело! Научи людей каким-нибудь немецким словам, ладно? А уж мы с Мартином Карловичем будем тебе за то крепко благодарны!

Где-то я это уже слышал.

– Так я немецкого не знаю, Александр Степанович. Я по-французски могу. Это вон, поручик Чижевский по-немецки бегло шпрехает…

– Ну так и сходи к нему. Я ж не прошу их всему учить. Хотя бы самое необходимое – вода, еда, ночлег…

– Хенде хох, аусвайс битте! – засмеялся я.

– Ну вот, видишь! – удовлетворенно кивнул Фомин. – А говоришь – не знаешь!

Вот блин. Теперь мне идти к подпоручику Чижевскому на ночь глядя. С бумагой и карандашом, составлять русско-немецкий разговорник. А потом заставлять солдат все это зубрить. Причем – устно, потому как и наши не шибко грамотные, и прусские обыватели не лучше. Шпаргалки я, конечно, заготовлю, но вряд ли они сильно помогут.

Надо так надо. Тем более я ж все равно планировал начать учить немецкий. Вот, видимо, судьба меня услышала и решила помочь.

Судьба, а судьба? Помнишь, я еще фехтовать научиться хотел? Так это я понарошку! Не надо еще и для фехтования такие условия придумывать, ладно?