Читать книгу "Кир-завоеватель"

Глава 29. Колчан на кибитке

Кир с основным войском остался на безопасном берегу Аракса и развернул лагерь на крутом склоне. Он отправил к овдовевшей царице Томирис послов, сам же стал ждать прибытия основных обозов с провизией…

Бородатые персидские послы принесли в стан массагетов щедрые подарки. Они смотрели на кочевников в остроконечных шапках свысока и пребывали в полном недоумении, задаваясь вопросом: «Зачем этому неорганизованному воинству в пестрых одеждах, к тому же возглавляемому женщиной, сопротивляться грозной армии самого Кира? Не лучше ли принять почетные условия сдачи, заплатить дань в сто талантов золота, похоже, у скифов его навалом, а этой воительнице почивать на лаврах жены самого могущественного человека в мире, слава которого ярче самого Солнца?»

– Передайте своему царю: пусть он царствует в своих пределах, считает своих наложниц-рабынь женами и не посягает на свободу вольного народа. Ему не закрыть наше Солнце своей тенью. И лучше ему не строить мосты и не переходить Аракс!

Скифский толмач, посоветовавшись с умудренными опытом старейшинами, переводил дерзкие слова царицы не совсем точно. Он делал это сознательно, чтобы не раздразнить персов. Из осторожности он пытался смягчить смысл слов Томирис, сказав, что царь Кир – блистателен, но нельзя сравнивать его с солнцем, ведь от солнца не исходит тень, как от человека.

Персы все равно восприняли перевод по-своему: «Дикарка посмела назвать царя тенью…» Их миссия провалилась, войне не миновать… Она осмелилась оскорбить самого Кира! Послы перестали выбирать выражения:

– Значит, царица собирается запретить великому Киру строить переправы? Собирается остановить непобедимую армию, которая может выпить Аракс, если захочет царь, и переправиться по суше, хотя бы для того, чтобы научить варваров не есть, а уважать своих стариков…

– Я слышала уже эти байки про наших стариков, которых мы едим… Если б это было так, первыми, кого я бы съела, были присутствующие здесь старейшины и переводчик. Про вас же ходят другие легенды – поговаривают, что вы пьете не воду, а кровь. Если это так, то войско Кира не выпьет Аракс, а если перейдет его, то я напою его кровью досыта! Так и передайте своему царю! Если он все же перейдет реку, то мы снимемся со своих пастбищ и уйдем на расстояние трех дней. Когда в степях не будет ни души, его встретит ветер и ослепит глаза быстрее солнца. Наши воины будут появляться из песочной пыли и разить вас до тех пор, пока вы сами не уйдете обратно! А после настанет наш черед перейти реку. И пусть ваш царь знает, что лучше будет его вассалам уходить из своих городов так же далеко, как это сделаем мы. Мы будем являться, как песчаная буря, как дикий табун, как степной орел, который может заклевать вашего изнеженного сокола, – сказала Томирис послам и вышла из шатра.

– Царица сказала, что не хочет кровопролития, и позволит персам перейти через Аракс спокойно, не строя мостов, а мы отведем своих людей на три дня. Царица не хочет войны. Она жаждет мира. – У толмача дрожали губы, но его переводу больше никто не верил.

Послы все поняли. Не было никаких сомнений в том, что именно они передадут Киру…

Томирис пребывала в гневе и не находила себе места. Переговоры продолжались без нее. Послов отпустили живыми. Надежда на мир еще не умерла. Она не знала, какая стратегия лучше: показать воинственность или сговорчивость, как предлагали старейшины.

Если бы рядом был сильный мужчина, способный объединить все племена саков и массагетов в единую армию! Вот тогда бы появился шанс одолеть персов и мидян. Ее Рустам не смог этого сделать, да и ей не под силу…

– Что хотели послы, матушка? – спросил у матери вернувшийся с охоты Спаргапис. – И почему ты не позвала меня в шатер на переговоры, как остальных?

– Твои уши не должны слышать, как твою мать унижают непристойными предложениями… – Томирис провела ладонью по щеке сына, пристально глядя в его горящие глаза. – К тому же я все еще надеюсь, что дело закончится миром, чего не случилось бы точно, если бы ты не сдержался и изрубил в клочья персидских послов.

Рыжая борода Спаргаписа отросла совсем недавно и еще не успела принять симметричные формы. Юный возраст был причиной его безудержной лихости.

По росту единственный сын царицы массагетов вышел в своего погибшего отца, сака Рустама, и выглядел великаном. Однако большой рост для наездника зачастую является помехой, особенно для тучного и несноровистого.

Спаргапис в детстве был пышкой. С возрастом, конечно, вытянулся, но полностью избавиться от живота не вышло. А ведь он не хотел уступать доблестным воинам ни в чем – ни в скачках, ни в бое на мечах, ни в метании копья. Старейшины рода с удовольствием наблюдали за успехами царевича. Не все выходило, но к своим семнадцати годам он уже соревновался с наиболее ловкими почти на равных, и это вызывало гордость у его матери.

Но в одном юноша все же пока не преуспел – Спаргапис не научился быть хладнокровным, рассудительным и спокойным в самый важный момент, когда главным оружием становилось терпение.

– Но теперь, когда они ушли, ты можешь сказать, какую обиду нанесли моей матери персы, что даже ты, умеющая сохранять самообладание, так разгневалась? – настаивал сын.

– Они явились с предложением от царя Кира, который, по их словам, хочет видеть меня своей женой, – улыбнулась Томирис и добавила: – Одной из своих жен… Эти олухи искренне удивились, когда я отвергла это выгодное, по их мнению, предложение словами, что женщины нашего племени сами выбирают своих мужчин. Я сказала, что недостаточно повесить колчан на моей кибитке, к тому же даже это бесхитростное действо персидскому царю исполнить не под силу.

Сын звонко засмеялся, представив, как перс с длинной черной бородой пытается исполнить древний обычай и неуклюже вешает свой колчан со стрелами на кибитку какой-нибудь женщины из их племени, а та в ужасе выбегает и зовет на помощь первого попавшегося воина, чтобы тот высек пришельца плетью и отогнал подальше от становища, а лучше – зарубил бы его, чтоб другим охотникам за честью массагеток было не повадно.

– Я не могу представить тебя ни с кем, кроме отца… – опустил глаза Спаргапис. – Ни с кем…

– Я тоже не могу, – ответила Томирис. – Но я не могла представить с другой и своего мужа Рустама, твоего отца. Представить не могла, но зато увидела все своими глазами, когда он напился до того, что не мог отличить кобылу от горного муфлона, а меня от своих многочисленных любовниц. Твой отец позорил меня и погиб из-за своих пристрастий к кумысу и вину. Он пал не как герой в бою, а нелепой смертью от собственной беспечности. Грозу саков-тиграхауда и всего Каспия сгубила глупость… Только он мог убить сам себя пренебрежением к собственной ране. Он продолжал пить даже тогда, когда она начала гноиться.

– Хватит! – не хотел этого слушать сын.

– Слушай! – не остановилась Томирис. – И даже не думай, что я буду вечно хранить скорбь и никогда не допущу к себе мужчину. Но я сделаю свой выбор сама, как и в случае с твоим отцом. А ты обещай мне сейчас, что никогда не пристрастишься к его порокам.

Спаргапис промолчал. Мать подошла к нему и взяла за подбородок, повторив свое требование.

– Обещай мне не пускаться в разгул, какая бы добыча тебе ни досталась. Только тогда ты останешься жив. И станешь истинным царем, не в пример своему отцу, променявшему царское достоинство на пирушку. Он жил словно в тумане, позволив своим младшим братьям и сакам-тиграхауда с пренебрежением отзываться о нашем племени и твоей матери. Вот кто меня действительно оскорбил, а не этот перс. Ты меня понял? Я спрашиваю, ты услышал меня?

– Понял… – испуганно прошептал Спаргапис. Единственным человеком, которого он боялся, как огня, на всем белом свете была его мать. Больше всего он мечтал не упасть в грязь лицом именно перед ней, ведь подвести ее – это почти то же самое, что утратить доверие богов…

Но как посмел этот перс просить руки его матери?! Спаргапис негодовал в душе и жаждал мести. К тому же он рассматривал войну как приключение. Его тянуло туда, в самое пекло. Там, за рекой Аракс, персы развернули свой лагерь, их можно было атаковать быстрым набегом и так же быстро раствориться в дымке утреннего тумана.

Жажда подвигов свойственна амбициозным юношам, к тому его происхождение располагало к немедленным действиям. Он хотел верить, что походит на свою знаменитую мать, царицу Томирис, которая могла сравниться боевой удалью с лучшими из лучших. Каждым своим поступком и даже словом Спаргапис пытался доказать всему союзу скифских племен, что он достойный сын своей матери. Но как же заставить их в это поверить без геройского поступка?! Надо во что бы то ни стало напасть на персов!..

– Постой! – остановила сына мать, когда Спаргапис, вежливо попрощавшись, брел, обуреваемый тысячей мыслей, к своему коню. – Прости меня за выроненные в гневе слова о твоем отце. Я любила его. Он был лучшим из мужчин. Я не могла выбрать другого. Он победил всех на состязаниях, но поддался мне и улыбнулся, как ребенок. Это и подкупило меня. Кто может претвориться беззащитным, то сильнее всех. Но дело было в том, что он не притворялся, он решил поддаваться всю жизнь. Поэтому мы сейчас разрозненны и поэтому персы у нашего порога.

На глазах сына проступили слезы.

– Хотя… На нас тоже вина. Мы нападали на их земли и уводили рабов. Мир несправедлив. Не плачь. Никто не должен видеть слез царевича. Враги воспримут их за слабость…

Глава 30. Банк Эгиби и сыновья

Вавилонские чиновники «вакиль-тамкары» более, чем к другим, прислушивались к самому богатому человеку, жившему в квартале Бит-Шар-Бабили под именем Эгиби.

Этот человек не был жрецом, он создал первый в мире банк и теперь жаловался, что не может более выдавать ссуды без залогов.

– Кир оказался слишком милосердным, – уверял он влиятельных вельмож. – Зря он разрешил рабам уйти в свои земли и унести храмовые сосуды, которые имеют большую ценность.

Магнаты полностью соглашались с главным ростовщиком Вавилона. Торговля приходила в упадок еще и из-за того, что Сузы, Экбатаны и Пасаргады претендовали на изменение маршрутов торговых путей.

Жрецы тоже не скрывали недовольства указами персидского владыки, особенно в части, касающейся иудеев, и подбивали Касандану, жену великого Кира, на изменение не устраивавшего их положения дел.

Кир же застрял в землях скифов. Массагеты избегали сражения в открытой степи, предпочитая тревожить персов молниеносными набегами. Они действовали из засад, абсолютно внезапно атакуя отставшие обозы и нападая на отдельные отряды персов, утомившихся в бесполезных преследованиях орды. Армия Кира истощалась, многие умирали от болезней. Конца и края войне в далеких землях не было видно. О Кире стали понемногу забывать, тем более в Вавилоне царствовал его наследник, провозглашенный царем по всем правилам новогоднего ритуала у статуи Мардука в храме Эсагила.

Наступил момент, когда Касандана взяла бразды правления в свои руки и уговорила Камбиса попридержать иудеев и рабов других покоренных народов, невзирая на приказы Кира, чтобы окончательно не разорить владельцев пастбищ и угодий Междуречья.

Община, плененная еще Навуходоносором, слишком долго размышляла – идти или не идти в родные земли и прилагать ли усилия к возрождению храма. Кто не успел принять решения – пенял на себя.

Сначала увеличились поборы ремесленников Ниппура, обтачивавших привезенный из Ассирии и Армении камень, занимавшихся резьбой по ливанскому кедру, стеклодувов и гончаров, чеканщиков и ювелиров. А потом магнаты и жрецы Мардука, коих Камбис вовсе освободил от налогов, обнаглели настолько, что стали запрягать иудеев и других рабов в плуг, чтобы приберечь своих волов.

Эгиби и его сыновья, освоившие по научению отца ростовщическое дело, ликовали. Теперь магнатам, бравшим у них заемы, снова было чем платить.

Векселя на глиняных дощечках вновь стали ликвидным товаром: можно было выкупать долги у обанкротившихся дельцов и богатеть, как и раньше. Эгиби не забывал подкупать персидскую знать, а жрецы Мардука продолжали возвеличивать Камбиса и его мать, приравняв нового царя к возлюбленному сыну главы пантеона богов. Если тебя убеждают, что ты – сын бога, значит, тебя вынуждают забыть своего отца…

Никто из местной верхушки не хотел возвращения Кира в Вавилон. Само по себе это и стало главной предпосылкой заговора, его причиной… Однако магнаты и жрецы прекрасно понимали, что без повода, даже надуманного, окончательного разрыва отца и сына не добиться.

Эгиби предполагал изобрести такую ситуацию, которая бы послужила толчком к войне. Позднее в римском праве появится термин «казус белли» и закрепится определение объявления войны не в соответствии с союзническими договорами, а в следствие вопиющего случая, нарушившего хрупкий мир бесповоротно. Ну а пока первый банкир действовал интуитивно, полагаясь не на теорию, а на практику ведения дел.

Он предположил, что лучшим поводом развязывания войны и раскола персидской аристократии может стать другая война, с Египтом, не согласованная с Киром. Вавилоняне прониклись уверенностью, что военный поход сплотит армию вокруг нового полководца, Камбис почувствует силу и захочет единоличной власти во всей державе. К тому же все рассчитывали на легкую победу и баснословные трофеи.

– Твой сын уже давно на царстве, но не покрыл себя славой, как его отец. Пора показать, что он так же удачлив в завоевательных походах. Он должен захватить Египет. – Эгиби и халдейская знать внушали эту мысль Касандане. – Финикийцы и киприоты предоставят свой флот, а палестинские кочевники обеспечат войску проход по синайской пустыне и пополнят запасы воды. Мы подкупим и эллинских наемников фараона из Галикарнаса, которые помогли Амасису стать фараоном, свергнув Априя.

Формальный повод развязывания войны действительно имелся. Ведь одной из жен Кира Великого являлась Нейфити, дочь убитого в Египте фараона, а это означало, что Кир и его семья имели право на престол Фив и Мемфиса. Однако Касандана менее всего хотела вступаться за права ненавистной ей конкурентки по гарему Кира, хоть сама и не берегла чистоту ложа. Если бы она стала действовать, то в исключительно своих интересах.

Личный интерес Касанданы вскоре проявился. Но то, что случилось, было сопряжено с чистой случайностью, которая могла бы и не произойти, соблюдай Касандана хотя бы малейшую предосторожность в услаждении своей похоти к молодому персидскому вельможе.

По прихоти царицы-матери сын вождя марафиев проводил все больше времени в ее покоях. Молодой любовник практически не скрывался от вездесущих глаз и ушей вавилонских магнатов, презирая халдеев и не опасаясь их интриг. Касандана же не таилась по иной причине – ее первенец Камбис был провозглашен богом, что переводило ее в сонм божьих рожениц и исключало общепринятые нормы поведения, ведь богам позволительно то, что не доступно смертным.

В один прекрасный день в Вавилон через ворота в Мидийской стене въехал второй сын Кира и Касанданы, Бардия, которому наскучили Экбатаны.

Юноша был на три года младше старшего брата. Отец, великий царь царей, не взял его на войну с массагетами и определил под присмотр дяди по имени Гистасп, принадлежащего к младшей ветви царского рода Ахеменидов. Бардия дружил с сыном Гистаспа, Дарием, но все же тот не был его родным братом. Бардия очень хотел увидеть мать и Камбиса.

Ему не терпелось посмотреть на вавилонский трон из чистого золота, на ворота богини Иштар, покрытые голубой глазурью, на каналы, орошающие пустыню между Тигром и Евфратом. Но, вихрем ворвавшись во дворец и пробежав по галереям, чтобы обнять маму и брата, он увидел нечто другое, то, что ошеломило его. Лучше бы ему было отвести взор.

Банкир Эгиби заблаговременно подкупил начальника стражи, чтобы у дверей покоев царицы вместо часовых остался один евнух, у которого не вовремя разболелся живот…

Глава 31. Скифы на кургане

Кир получал не самые радужные вести из Вавилона. Халдеи подбивали его сына Камбиса на ненужную войну с Египтом. Персидская знать, оставшаяся в столицах, уже не верила в благоприятный исход «скифского похода». Без Кира она погрязла в оргиях и разврате. Распри прекращались в походах, но военная удача оставила Кира. Теперь надежды возлагались на его воинственного сына, бросившего вызов фараону-самозванцу.

Чтобы пресечь вольницу, Киру нужно было не посылать в Экбатаны родственника, к тому же имеющего довольно амбициозного сына по имени Дарий, а вернуться в Персию самому и усмирить недовольство аристократии, подогреваемое вавилонянами. Но Кира все не было…

Массагеты оказались крепким орешком. Они избегали прямого столкновения и настолько точно жалили исподтишка, что Кир все больше склонялся к миру, пусть даже на равных правах с непокоренными дикарями. Этого требовали обстоятельства. Затяжная война на окраине империи разрушала ее изнутри.

Но однажды персам все-таки повезло. В западню попал Спаргапис, сын скифской воительницы Томирис. Он угодил в ловушку, подстроенную хитрыми военачальниками Кира, спарапетом арменов и бактрийским сатрапом.

У Аракса были развернуты шатры с ранеными и обессиленными воинами. Истопники развели огонь и разложили яства. Но главное, в лагере был оставлен целый обоз с лучшим греческим вином.

Налет Спаргаписа, как всегда, оказался внезапным. Он легко разбил немногочисленный отряд, состоящий из пожилых мидян и каппадокийцев. Победа, доставшаяся столь легко, расслабила молодых массагетов, и они устроили пир. Благо вина и еды в захваченном обозе было вдоволь.

Персы же ждали на том берегу. Когда стемнело и люди Спаргаписа оказались настолько пьяны, что улеглись спать, даже не удосужившись расставить посты, имперские отряды переправились на лодках и обложили массагетов со всех сторон. Но боя не случилось. Скифов не просто застали врасплох. Они пришли в себя, уже будучи связанными, не оказав никакого сопротивления.

Это позорное пленение для Спаргаписа явилось концом света. После столь очевидного фиаско, виной которому послужила его глупость и недальновидность, он не смог бы смотреть в глаза не только матери, но и самому ничтожному кочевнику.

Он погубил отборный отряд, состоящий из сыновей знатных скифов. Глядя теперь на солнце, освещающее путь массагетов, он молил светило лишь о том, чтобы оно сожгло его дотла и превратило в пепел, чтобы этот пепел смешался с пустынным песком и развеялся на степном ветру, чтобы память об этом позоре улетучилась вместе с ним и стерлась из народных преданий. Он казнил себя мысленно, но связанные руки не могли дотянуться ни до клинка, ни до удавки.

– Я буду великодушен, – сказал Спаргапису Кир. – И пощажу тебя. Ведь ты – царский сын. Я отпущу тебя с предложением мира. Скажи своей матери, что эта война закончена, она не выгодна никому и отвлекает от созидания. Я сделаю это без каких-либо условий и лишь попрошу передать мою просьбу о том, чтобы она не переходила Аракс и не тревожила земледельцев и скотоводов Гиркании, Парфии, не уводила в плен каспиев и арменов. Я предлагаю ей мир.

Руки Спаргаписа развязали. Но, оказавшись на свободе, он и представить себе не мог, как явиться к матери безоружным, без собратьев, лишившись чести в позорном плену, как стать глашатаем врага и принести в становище не мольбу персов о пощаде, а их надменное предложение о мире, высказанное со всем высокомерием, которое может себе позволить лишь победитель.

Спаргапис стоял перед царем Киром, потупив взор. Он смотрел на кровоподтеки на своих запястьях и не решался сойти с места. На коленях все еще стояли его соплеменники, и никто не собирался освобождать их от пут. И тогда он, словно степной сайгак, одним прыжком налетел на телохранителя Кира, а тот от страха выставил свой акинак. Сын Томирис сам утопил на клинке свое тело, глядя на товарищей с улыбкой и успев произнести лишь три слова:

– Прости меня, мама…

Скифы встали с колен. Связанные, они смотрели на врагов, не скрывая своего единственного желания. Они хотели пасть так же, как пал Спаргапис.

Кир понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Самоубийство сына Томирис никак не поспособствует установлению перемирия. Но он не издал ни звука, проследовав в свой шатер.

Там после недолгих размышлений он приказал военачальникам казнить пленных тем же мечом, но не глумиться над их телами, а отдать их скифским матерям для захоронения. Теперь мира можно было добиться лишь устрашением. Нравы тех времен диктовали заурядные решения.

…Тело Спаргаписа натерли воском и окропили благовониями. Его обрядили в лучшие алые одежды из шелка и два дня, пока рабы рыли огромный прямоугольный котлован и обтесывали бревна для закладки земляных стен, возили по кочевьям массагетов и вассальных племен вместе с телами павших воинов. Народ стекался к стану Томирис, где женщины оплакивали сыновей, а их отцы умерщвляли лошадей, чтобы усадить казненных персами массагетов на их чучела, расставить их вокруг Спаргаписа и закопать вместе с царевичем в самом высоком кургане.

Томирис принимала соболезнования от вождей саков-тиграхауда, которые только теперь признали в ней мать наследника трона всех скифов. Склонив голову, стояли и саки-хаумаварга, прибывшие почтить память погибшего царевича с долины реки Мургаб. Они варили хаому и пели заупокойную скифскую песнь, печальную, но полную решимости мстить. Аримаспы с Алтая, стерегущие золото грифонов, явились с оружием и в остроконечных шапках с золотыми ободками, чтобы присягнуть на верность вдове Рустама и матери Спаргаписа. Скифы Тавриды привезли золото, много копий и стрел в расшитых колчанах.

Спаргаписа уложили в центре деревянного сруба, поставив по всему периметру кувшины с водой и яствами. В его руки вложили меч и копье. Вокруг деревянного грота царевича в земляном рву расположили трупы его убитых товарищей, усаженных на чучела коней в дорогих кожаных сбруях. Курган засыпали всем людом.

Глаза Томирис наполнились кровью, она учила сына не показывать слез прилюдно, и вот теперь она понимала, как же это невыносимо трудно – не выдать своих чувств, не провалиться сквозь землю, не стать этой землей, чтобы ее клочьями умоститься рядом с самым дорогим, что было в этом мире и что бесследно исчезло с приходом в их степь Кира. Ей надо было что-то сказать всем тем, кто прибыл со всех уголков необъятной кочевой Скифии, чтобы разделить с ней невыносимое горе и засыпать курган с сыновьями племени массагетов, принявших на себя удар грозных полчищ великой армии персов. И она сказала с кургана всему этому пестрому разноплеменному воинству:

– Идите по домам! Мы, массагеты, будем сражаться дальше! Будем мстить за наших сыновей до конца, пока не погибнем, как мой единственный сын Спаргапис… – На мгновение комок подступил к горлу матери, самое страшное она произнесла – имя сына, которого больше нет рядом и который, возможно, остался бы жив, не будь она так строга в своем воспитании истинного воина и будущего царя, она взяла себя в руки и продолжила: – Массагетам не нужна власть над племенами, нам нужна свобода! Нам не нужна помощь, мы справимся сами! Идите в свои кочевья! Вы не нужны мне! Я была матерью лучшего сына. Теперь я просто волчица.

– Ты нужна нам! Ты – мать скифов! – кричали вожди саков. – Царица скифов! Веди нас! Мы твои рабы! Мы хотим отомстить! Мы хотим умереть! Но прежде – напоить убийц кровью!

Скифская армия уже на следующий день была готова к броску. Метаморфоза заключалась в том, что теперь массагеты и саки искали прямого сражения с персами, мечтали пасть на поле брани, унеся с собой в загробный мир как можно больше врагов.