Текст книги "Расслоение. Историческая хроника народной жизни в двух книгах и шести частях 1947—1965"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rassloenie-istoricheskaya-hronika-narodnoy-zhizni-v-dvuh-knigah-i-shesti-chastyah-19471965-142599.jpg)
Автор книги: Владимир Владыкин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 74 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
После того дня, как Фадей Ермолаев на подворье Волковых учинил самостийный обыск, не прошло и трёх дней, как поздним вечером, выйдя на дорогу, возле двора лавочницы, он увидел свет автомобильных фар. Фадей жадно затянулся горькой махоркой, скрученной козьей ножкой и, не спуская глаз, смотрел и смотрел в заветном направлении и думал, что же там сейчас могло происходить? «Ох, и хитрюга же Фаинка, – думал он, затягиваясь цигаркой, глотая до одури горький дым, – нешто надула меня, есть у неё ещё схоронка? Чую – есть! А то бы разве ходили к ней наши начальники? Городского покроя баба, всё знает, окаянная! Чем-то Домну мне напоминает, одёжка на ней вся фасонистая, вся опрятная, это, поди, не моя замарашка, Фёкла. Пойду, прогуляюсь, гляди, что угляжу и тогда…».
Но он не договорил. В это время из темноты вышла чья-то женская фигура.
– Дорка, это ты чи, что ли? – спросил удивлённо, с протягом он.
– А то кто же, я батя! – отозвалась дочь. – Меня всё выглядываешь иль слизнуть куда хочешь? – спросила насмешливо, даже с какой-то вызывающей бойкостью.
– Да ты во то не выдумывай, чего, куда и ради кого! Ты же ранёхонько не заявлялась, вот и спросил. Я это так… курю. Смотрю, откуда пойдёт холод. А ты бы сваму Ивану сказала, чтобы на растопку соломы привёз.
– Батя, а тебе чего делать? Возилку выпроси, нагреби скока надо, да и все дела!
– Дак на машине быстрей. Ты меня не учи, а то заставлю саму с матерью, нашли моду мне ума вставлять. А сами замарахи! – сердито, разобижено, проговорил отец.
Дора больше его не стала выслушивать, за ней щёлкнула с лязгом щеколда входной двери в хату и она скрылась в коридоре, точно в тёмной пасти огромного зверя, какой ему сейчас представлялась крытая чаканом крыша.
Фадей от досады ещё разок глубоко затянулся самосадом, потом бросил окурок цигарки в сторону, несколько искр брызнули и тут же погасли и он нехотя, словно раздумывая – идти или не идти – сделал несколько шагов. И вот он зашагал по уже хорошо укатанной грунтовой дороге, шагал размашисто, уверенно. Воздух пах стылой землёй и от балки веяло сухой полынью, чередой и репейником, который называли по-своему – репяхом. Было тихо, правда, откуда-то тянуло дымком перегоревшего бурьяна и доносился ленивый лай собак. На тёмно-сером небе – ни звёздочки.
В хатах кое-где ещё светили керосиновые лампы. Фадей вышагивал, но уже не спеша, фары машины потухли, дорога уже шла неровная, местами после дождей образовались колеи. В октябре стояла в основном тёплая и сухая погода. Зато в ноябре прошли дожди, под конец даже выпали заморозки. И земля вновь схватилась задубелой крепью. С деревьев листья давно облетели, в палисадниках у всех в основном росли акации. А садов почти ни у кого в ту пору ещё не было. До войны Полосухины, Глаукины да Половинкины было стали разводить фруктовые деревья, а тут тебе из района уполномоченный и описал все деревья. Говорили, дескать, для социалистического учёта, а потом на них прислали самообложение. Хотя деревца только начали тянуться кверху. Хозяева уж и не знали, что им делать с садом. Но раз записали, не спешили пустить их, неокрепших, на растопку. Потом грянула война, не до садов стало. А после войны опять пришли с описью всех построек, деревьев, скота, птицы. Люди уже думали, не будут облагать налогом, но не тут-то было, в несколько раз подняли в денежном выражении…
Фадей отвлёкся от того, о чём думал, так как увидел полуторку, стоявшую перед самым двором Фаины Волковой. Он осторожно подошёл к машине, однако в кабине водителя не было, тогда Фадей встал на подножку и заглянул в кузов, но там было пусто, лишь пахло бензином да пылью, да зерном или половой. Но на этом Фадей не успокоился и пошагал ко двору Волковых, в хате которых горел в дальней комнате свет «керосинки». Но в окнах, которые выходили на улицу, из-за плотно задёрнутых цветных занавесок он ничего не сумел разглядеть, что там происходило, какой мог состояться важный разговор между хозяйкой и гостем? К тому же на дверном проёме также висели длинные до пола шторы. Тем не менее, он видел передвигающуюся тень женщины: это была сама Фаина Николаевна. А потом женская тень исчезла, и только сквозь ткань штор сеялся мутно-жёлтый свет.
Фадей решил посмотреть со двора, куда выходило одно окно, и только он вошёл в калитку, сделанную из штакетника, как у соседей Верстовых вдруг раздался громкий лай собаки. Фадей замер, злобно в досаде сплюнул и не знал, что теперь ему делать. Но желание подсмотреть, какого гостя принимала хозяйка, было настолько велико, что он стал пробираться пригнувшись вдоль хаты к дальнему окну передней комнаты. Собака Верстовых сидела на цепи и всё громче, всё настойчивей лаяла.
«Ах, ты чертовка проклятая, да чтоб ты слюной захлебнулась!» – проговорил в сердцах про себя Фадей. Между тем азарт шпиона отчаянно толкал его вперёд. Вот уже до окна осталось сделать несколько шагов, и в этот момент дверь хаты Верстовых вдруг скрипнула, и тут же послышался приглушённый бас невнятно говорящего старого хозяина:
– И ты чево, Шарик, разорался? Какого вора учуял? – это был сам Селиван Егорович, отец Тимофея Верстова. Он был такой же крупный, широкой кости, что и сын. Но о них будет рассказано в потоке нашей хроники. А пока ограничимся некоторыми замечаниями. После войны с ногами Тимофея что-то случилось, и тогда отец Селиван поехал проведать сына. Агапка, жена его, не ладила со свёкром ещё на родине в селе Сумской области. Но с его переездом была вынуждена смириться. Свекровь умерла от истощения ещё в войну, но родня ещё там осталась…
Фадей как только услышал голос Селивана, присел на корточки и тотчас превратился в каменное древнее изваяние. Этот дед, хотя весь седой, но с виду был ещё крепким. Он занимался тем, что ходил по балкам рубить на растопку хворост, за что на него покрикивали бабы, так как старик смахивал топором кусты тёрнья, шиповника, боярышника, барбариса, айвы, чего они себе не позволяли. И Корсаков лично приезжал к Верстовым и предупредил старика, что его ожидает за уничтожение полезных ягод. И тогда стали поговаривать, мол, Селиван прислушался и теперь уходил далеко в степь и приносил на себе две больших вязанки хвороста, которые могли занять всю возилку с её широкими перилами. Так что посельчане неподдельно дивились его выносливости, а невестка Агапка, когда услышала восхищённые отзывы об её свёкре, бросила горячечно, что лично слышала Фёкла. А потом ему, Фадёю, со смехом рассказывала.
– Ух, полоумная, Агапка, то ругается со свёкром, а то вон как защищает, – она покачала головой. – Говорит, вы только бы завидовали, и больше мне не смейте так говорить. Хотите своей чёрной завистью свалить его? Вот вам – не видели! Своих мужиков гоняйте. А на моих рот не разевайте!
– Правильно баба сказала, вам бы только чужую удаль замечать. А своих не видите, – заметил тогда серьёзно Фадей.
С появлением хозяина собака умолкла и только заискивающе повизгивала.
– Ну всё, всё, хорошо служишь, шмыгай в будку, покормлю завтра. Еды самим нема. Так что, помолчи. Ворам всё равно незачем шататься по чужим дворам. А то смотри, как бы тебя, собачья душа, не утащили, – проговорил с добродушной суровостью хозяин и скрылся в дверях, и опять с подвывом она закрылась, а пёс заскулил и скоро замолчал.
Фадей воспользовался заминкой пса и быстро очутился возле окна, и тут же собачий лай опять зазвенел отчаянно, надрывно в стылом воздухе. «Да чтоб ты околел!» – выругался Фадей, приподнимаясь с присядок. И Фадей, как глянул в окно, так почти тут же столкнулся глаза в глаза с председателем Гаврилой Корсаковым, тот мгновенно в оторопи, а скорее всего, в недоумении замер. Фадей почувствовал в груди страшные удары сердца с болью отдававшиеся в рёбра, причём как раз там, где сидел вражеский осколок. И ему вдвойне стало страшно, как бы он не стронулся с места, тогда на месте погибнет. Он быстро осмотрел стол и тут же упал на холодную землю, точно сражённый вражеской пулей. А может, осколком, мелькнула страшная догадка, но нет, пока, слава богу, ещё жив. Фадей, елозя животом по шершавой земле, полз к забору, слыша беспрерывное тявканье собаки. И тут снова послышался досадный голос хозяина:
– И что же ты думаешь, своим лаем заработаешь жрачку? Никого тут нет! На улице стоит грузовик, а ты думаешь, хлеб привёз? А правда, чёго он тут стоит? – Селиван пошёл к калитке. Где-то на краю улицы перекликались собаки. А в стороне города небо ближе к горизонту матово-жёлтым светилось.
Селиван постоял, справил малую нужду и пошагал грузной фигурой обратно в хату, больше не обращая внимания на лай собаки. Фадей привстал с холодной земли, которая пахла пылью и навозом. Он опрометью побежал к калитке, очутившись, не помня себя, вскоре на улице, так как в коридоре Волковых звякнула металлическая щеколда. И послышались приглушённые женский и мужской голоса. Но Фадей смекнул, что Фаина Николаевна о чём-то договаривалась с Корсаковым, а затем он быстро вышел из калитки и также быстро пошагал к машине. А собака в безудержном лае прямо-таки рвалась с цепи. Он стал вертушкой заводить мотор и тот вскоре загудел. Корсаков сел в кабину. Вот ярко полыхнули фары, вот машина резко, надрывно газанула и тронулась в путь.
«Ишь ты, мать твою, председатель сам чинно гоняет грузовик, – то ли восторгался, то ли изумлялся Фадей, сидя под забором двора Ильи Климова, который купил хату у брата Гурия Треухова, недавно уехавшего из посёлка навсегда, пожившего тут всего какой-то год. Об этом Фадей думал, когда бойко шагал домой, где он рассказал жене Фёкле о своём ночном приключении, которое представлял себе как вылазку во вражеский стан.
– Ты подумай, такой сурьёзный мужчина, а туда же себе в блуд! – поразилась Фёкла. – А Костя-то что, вон жа блаженный? Рази при нём они могли? Можат, ты врёшь, Фадей?
– Дак его там и близко не было! Значит, дрыг, парень! А ты меня всё чихвостишь, вона чего делает Гаврила! – Фадей визгливо засмеялся.
– И нешто он тебя взаправду узрел? – восхищённая рассказом мужа, переспросила жена, желая ещё раз услышать. – Как ты сказал: глаза в глаза столкнулись? А-ха-ха, батюшки! Это же он тебя из пастухов телят выгонит! – спохватившись, напомнила она.
– Да и что из того! Ты только языком бабам не полощи, и не мели что зря. Я-то запросто умолчу!
– Ой, да ладно, буду молчать… А чего Гаврюшка на машине прикатил к ней? Может, что ей сгрузил, ты чи, не видел, а про это молчишь?
– Как «не видел», заглядывал в кузов – пустой! Может, раньше, ещё до моего прихода? Файку надо прижучить, с ним вместе и жульничает. Селеван Верстов и тот караулил, знамо до меня учуял нечистого, дважды из хаты на лай кобеля выходил. Так что, ежели не ты да я, то он разнесёт по посёлку. Его невестка не хуже тебя языком полощет…
Дора к приходу отца уже спала, натянув на голову ватное в цветном пододеяльнике одеяло, так как в хате было нежарко. Углём топили два раза в неделю. Иногда и ночью слышалось утробное мычание коров. Вот и сейчас из сарая Фадей с женой услышал как мычала отчаянно их корова. Кормить почти было нечем. Многим в посёлке приходилось запаривать соломенную полову, посыпать её для запаха жменей макухи и скармливать скотине. А некоторым хозяевам приходилось даже забивать коров, к примеру, у Бедкиных оказалась яловая. Но если бы и не яловая, то и тогда пустили бы под нож, так как кормить было нечем, а морить скотину голодом это было сверх всяких сил.
– И что же нам делать? – всплеснула Фёкла натруженными руками.
– Может, до весны как-нибудь дотянем? – и Фадей пятернёй провёл по выбеленным раньше времени тёмно-русым волосам. – А ежели нет, тогда придётся под нож.
– Это называется, ты выход нашёл, кто тебя назовёт в своём уме? Красотке скоро телиться, – заверещала жена, притопнув ногой, обутой в шерстяной чувяк.
– Дак молчи тогды. Люди режут, а нам рази лучше животину замучить голодом?
– Какие люди? Бедкин, говорят, уже полкоровы пропил. Первый алкоголик в посёлке и ты с ним равняешься? Вот только тронь Красотку, я тебя самого пущу под нож! – пригрозила серьёзно Фёкла.
– Бешеная! Что тебе ещё сказать? – бросил он, доставая с кислым огорчённым видом кисет.
Фадей скрутил цигарку козьей ножкой, стал прикуривать.
– Ступай на двор и там дыми да послушай Красоткины голодные мыки! Сердцем мается, а дымить тебе край надо, – она отчаянно покачала головой. – Осколок стронется, что тогда делать, а?
Фадей махнул рукой с видом человека обречённого и быстро пошагал из горницы в тёмный коридор, на ходу зажигая спичку, и небольшое пламя враз раздвинуло тёмное облако, точно перед ним распахнулся чёрный овчинный тулуп…
Глава шестаяПод самый Новый год снег выпал чистый, глубокий, пушистый. В сером воздухе кружили последние снежинки, как мелко нарезанная фольга; дул пронизывающий холодный ветер. Пахло перегоревшими кизяками, хворостом, каменным углём. Люди, кто на быках, кто на лошадях везли, а кто и на себе несли солому от дальней прошлогодней скирды. И старались уберечь, удержать скотину и живность от падежа. К подворью Потапа Бедкина почти каждый день тянулись люди, чтобы купить кусок говядины. Его жена, Пульхерия, сухощавая, по-вологодски окающая, с мелким ещё нестарым лицом, всякий раз, как Потап шёл с кем-то из покупателей к сараю, истошно кричала из коридора:
– Ирод ты, проклятый, своих детей хочешь уморить! И сколько ж можно! А вам не стыдно, люди, хотя бы деньгу несли. А то зельём его ублажаете!
– Умолкни, Пулька, и нашим тут всем хватит! Ты видишь, какая стоит погода, мясо испортится, хоть я и засолил, сколько надо, а то и это может пропасть, – махал он яростно рукой. Потап был тоже подстать жене – поджарый, с ввалившимися щеками, рано постаревший с тёмно-русыми волосами с сильной проседью особенно на висках.
– Терешина Мария тоже корову извела. А чего-то к ней не идут…
– Дура ты, у Машки ящурная, люди боятся! – отвечал низким охрипшим голосом Потап.
– Хорошо… а Зябликова Катька с Федькой расстались с коровой, да мясо не раздавали как ты. А у них и малых деток-то нет! А у нас – трое! Ирод ты, проклятый.
В трудный год корова Зябликовых так же, как и у некоторых хозяев, оказалась яловой. Хотя была ещё нестарая. Ласточка к тому году хозяевам восемь телят принесла. А завели её ещё перед самой войной. И вот пришлось пустить на мясо, для чего Фёдор Савельевич пригласил Мартына Кораблёва и его сына Кондрата. Сам хозяин, не любивший кровопускание, отстранился, зато средний сын Борис, которому уже шёл двадцать первый год вызвался в подсобники, на что ни мать, ни отец не стали возражать. Мужчина должен выполнять и такую работу. Екатерина украдкой плакала, жалко было Ласточку. И она думала, настанет ли когда такое время, чтобы коров-кормилиц резать было тяжким грехом. Ещё девушкой Екатерина наслышалась предсмертного блеяния овец, которых резал брат Егор, и всякий раз от убийства животных ей становилось не по себе. Но истребление парнокопытных, к сожалению, не запрещала Библия, и вовсе не считала это преступлением, так как Бог создал разную живность для человека. И всё-таки ей всё рано было жалко домашних животных, диких зверей и птиц, ведь они тоже имели право на жизнь. А Бог, выходит, это право отнимал, что было трудно постичь сердобольному человеку. Но те, которые истребляли не только домашних животных, считали, дескать, чего тужить, ведь как распорядился Бог, как он установил такой порядок, значит, так тому и быть. И потому им трудно было постичь, что люди истребляли всё живое ради одного того, чтобы самим выжить. Этого они натерпелись в голод пятнадцать лет назад и больше года жили тогда буквально впроголодь. Тогда всех кур, петухов извели, корову продали, чтобы в три дорога в городе покупать хлеб, муку.
Вот и сейчас неужели опять повторяется то же самое, а ведь колхоз сдал государству всё зерно, а себе оставил только на семена. И сторожили его Василий Треухов да Прон Овечкин; из-за последнего Гаврила Корсаков попросил Фёдора Зябликова наняться пасти частных коров в паре с Андреем Перцевым, который тоже на войне потерял руку по локоть…
И вот поговаривали, будто семенное зерно потихоньку убывает, точно его кто-то просеивает сквозь решето. Молодой бригадир Назар Костылёв не стал жаловаться председателю на сторожей, его же тогда обвинит, дескать, плохо контролирует, попустил, вот все и тянут. Однако до Корсакова слух всё рано просочился, и тогда Гаврила Харлампиевич, сохраняя спокойствие, велел обоим сторожам идти дежурить на коровник и свинарник. А на ток отправил на пересменку Зябликова и Перцева.
Между прочим, Корсаков ценил Фёдора Савельевича за безупречную честность, да и Андрей Николаевич был спокойный, прямодушный. К тому же между собой они превосходно ладили. Однако Назар Макарович как-то подсказал председателю, что те, как Прон и Василий уж очень сговорчивые, потому и ладят. Если что, один другого обязательно покроет и оправдает. Потому их следует распаровать.
– Ох, Назар Макарович, и молод ты, а всё хочешь своим аршином мерить, – сказал Корсаков. В своё время он поставил парня бригадиром исключительно из уважения к его отцу. – Я, конечно, ценю тебя за находчивость, но пусть они пока работают, как я их расставил.
– Так Овечкин первый зерно утянет. У него на физиономии написано, что он очень хитрый, изворотливый… Его надо поставить с Зябликовым…
– А кто не хитрый? Возле тебя, я смотрю, ошиваются и Панкрат Полосухин, и его братец Давыд, и Кондрат Кораблёв, и девки тоже крутятся. Я же тебе ничего не говорю. Смотри, чтобы Мотя не обижалась…
– Я на них не обращаю внимания. Работу просят полегче, на птичник все хотят. Я же не отстраню свою ради них?..
– Надо бы на бухгалтера послать способную к счёту деву. Подумай, кого бы ты предложил? Может, свою? Она у тебя умница. Алёшка Жернов хоть и справляется, но ещё нужен на ток один счетовод…
– Нет, Гаврила Харлапиевич, Мотя пусть остаётся при своём деле. А то вон, поговаривают, что скоро наш колхоз мишкинским отдадут, что на это скажете?
– Я ещё не буду об этом говорить открыто. Ежели Прищурин молчит, значит, нечего пустословить. Об укрупнении колхозов разговоры ходили ещё год назад. У нас три бригады, а у мишкинских хутор большой да соседние хутора, по одну сторону Малый Мишкин и по другую – Александровка. У них одних пастбищ в несколько раз больше наших… Но нам-то они зачем, у нас своей земли… А я так думаю: чем больше колхозов, тем трудней ими управлять, поэтому выиграют не колхозники, а начальство. Они делают себе жизнь легче, мать их так. Значит, и председателей станет меньше, а кем мы с тобой станем?
– Вы правы, эх мать твою! – Назар чесал затылок, глаза бессмысленно моргали, словно у него отняли способность мыслить и он позавидовал председателю, что тому пришла такая догадка.
– Но ты смотри, что я тебе сказал, держи за зубами.., – предупредил Корсаков и пошагал своей дорогой. А Назар всё чесал озадачено затылок, к нему дошло: его могут лишить бригадирства… – но дальше он не стал размышлять.
Как бы там народ ни судил, ни рядил, будет ли укрепление колхозов, в районе уже точно знали, что укрепление колхозов не миновать: это необходимая стадия развития села. Укрепление преподносили не как укрупнение, чтобы не будоражить народ, а как обеспечение села интеллигенцией: высокообразованными агрономами, зоотехниками, организаторами сельского производства, врачами, учителями. По этому поводу в Москве даже состоялся Пленум партии «О мерах по ликвидации последствий разрухи народного хозяйства на территориях, которые во время войны попали в зону оккупации». И одним из основных вопросов стояло укрепление колхозов и создание новых совхозов, направленных на резкое увеличение выращивания хлеба, что и связывалось как с укреплением колхозов обученными специалистами, так и с поднятием целинных земель не только в диких степях Оренбургской области, Алтайском крае, Восточной Сибири, за Уралом, но также и в степях Казахстана и на Дальнем Востоке.
Партия велела поднимать, кроме целинных так же и пустующие земли во всех регионах, которые были оккупированы в Великую Отечественную войну. В результате этого тысячи гектаров были брошены из-за нехватки техники и людей, так как почти всё мужское население было призвано на фронт.
Укрепление колхозов, как считали партийные функционеры, должно было увеличить расходы на поставки селу техники, горючего. Эти меры предполагали также ускорить освоение брошенных за годы войны земель и тех диких угодий, которые из-за нехватки тракторов, плугов, борон, культиваторов, сеялок не могли быть обработаны и засеяны.
Ещё в 1947 году из областного центра во все районы области пришло постановление, чтобы с такого-то числа и года осуществить в короткий срок это самое пресловутое укрепление колхозов, которое, забегая наперёд, можно уверенно сказать, ненамного повысило и урожайность. Разве что, улучшилась обработка почвы, и увеличились пахотные угодья. А значит, и обеспечило хлебосдачу, так как произошло всего лишь соединение земель. Впрочем, на первых порах соседние колхозы, слившись в одно хозяйство (а то и три в один), только условно усилили свой технический и людской потенциал. А на самом деле результат остался тот же. В те времена о классе единоличника уже редко поминали, так как селяне по всей стране давно стали единым классом колхозников. И потом вдруг было объявлено – разукрупнить колхозы.
Однако нарождалось такое новое явление как производственник не только в хуторе Большой Мишкин, они появлялись по всей стране, если город был рядом. И вот здесь они работали в Новочеркасске и Ростове на стройках крупных заводов. К примеру, на Ростсельмаше к концу 1950 года уже выпускали обновлённый комбайн «Сталинец», и с каждым годом намечалось производство увеличивать. А для этого нужны были специалисты. Но сельским жителям уйти тогда в город ещё было не так-то просто. Однако молодёжь приходилось посылать на обучение разным профессиям в ремесленные училища, а после получения аттестатов, как правило, выпускников направляли на стройки и заводы. Особенно острую потребность в молодых рабочих кадрах испытывали новые заводы, производственные площади которых продолжали расширяться…
Но мы несколько забежали вперёд, так как к весне 1948 года не только в посёлке Новом засушливое лето 1946—1947 годов для людей впоследствии обернулось голодом, но и для многих регионов страны. И поэтому первая кампания уже не укрепления, скоро была заменена на укрупнение колхозов. Но сообщения о тысячах и десятках тысяч смертей от голода по всей стране, на время остановили эту кампанию. Сталин и слышать не хотел о голоде, он говорил о вредительстве и саботаже, что кому-то очень выгодно, чтобы село терпело бедствия. «А нас вынуждают объявить новые реформы на селе, чтобы дать зелёную улицу частному производству продуктов, чтобы подорвать нашу политику развития колхозного движения. Значит, на селе ещё живуч вирус частнособственнической психологии. А в городе мелкобуржуазные элементы организуют спекуляцию. Ми понижаем цены, о народе заботимся, а нам палки в колёса! Я предлагаю товарищу Маленкову поездить по сельским житницам и посмотреть, что там делается. А товарищу Хрущёву ми поручаем изучить, что мешает развитию колхозов и совхозов, почему имел место голод, когда его не должно быть? Мне пишут труженики, что зерно всех видов продаём за границу, когда сами ещё не накормили село. Надо и с этим разобраться! Патоличев мне подсказывает: надо провести укрупнение колхозов, поскольку мелкие колхозы не поддаются управлению. Товарищу Маленкову ми поручаем изучить это предложение. Если оно действительно сулит хорошие результаты, почему бы не провести укрупнение»?
Политики того времени находили причины голода не только в засухе, но и в том, что ещё не все колхозы после войны смогли встать крепко на ноги. Однако тогда мало кто мог не только знать, но и догадываться, что наша страна заключила торговые соглашения, по которым только одной Франции было экспортировано миллионы тонн зерна. Между прочим, СССР во все времена своего существования продавал зерно на мировом рынке и в то же время в отдельные периоды своей истории также закупал зерно золотом. Не в этом ли уже тогда вставала насущная необходимость распашки новых земель, как неизбежность развития сельского хозяйства? Хотя беспрецедентная кампания по освоению целинных земель в то время ещё только витала в головах некоторых политиков. И может быть, она бы началась раньше, если бы Сталин был моложе и не был бы тогда фанатически озабочен укреплением обороноспособности страны, чтобы избежать третьей мировой войны, призрак которой уже витал. И кое-где враги проверяли крепость наших границ, устраивая провокации. Но была ещё и другая существенная причина того, что в послевоенный период внутренние проблемы борьбой за власть правительством были оттеснены, к чему мы скоро обратимся…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?