Читать книгу "Истории для взрослых и не очень"

Сны

Мне снится, что я сплю и вижу сон – нелепый, кинематографический, с крупными и вторыми планами, с наездами, отъездами, прекрасный и жуткий, в котором я главный персонаж, и актер, и мужчина, и женщина, и ребенок, и старик, и все живое, и облака, и гром, и северное сияние, и витраж готического собора, и некто, кого я спрашиваю, не сошел ли я с ума, неверующий крещеный христианин, распластанный на земном шаре; где я и африканский дикарь, раскрашенный охрами, и баобаб, и сумчатый волк в Австралии, и броненосец в Бразилии. Я вездесущ, невежественен, и я же толкователь непостижимого. Я могу все, потому что я сплю… Мой сон бесконечен. Я просыпаюсь для того, что бы убедиться, что я существую. Не знаю, во сне или в яви меня пронзило сожаление о том, что я не католик, что, не будучи им, я недополучаю исчерпывающего понимания католической церковной музыки, полноты религиозного экстаза от ее исполнения. Меня тревожат готические порталы, при виде которых я не нахожу в себе кротости, позволившей бы мне преодолеть невидимую черту, за которой я осознаю присутствие католического бога. Сознавшись в неверии, я тем не менее убежден в необходимости многобожия. Я думаю о христианстве. Очевидно же, что сын Богородицы в северной Германии не такой, как в Италии или Венгрии, а уж православный, славянский Христос так и вовсе другой, если иметь в виду иконографию. К сожалению, Святые апостолы не оставили нам внятного указания на то, как он выглядел.

Во всяком случае для моей простодушной ласковой безграмотной бабушки, Матрены Николаевны Веретехиной, было удивительно, что немцы, убившие четырех ее сыновей, – христиане. Она не могла взять в толк, зачем Христу понадобилось позволить немцам убить их. «Зачем же это он грех-то на душу взял?» – сочувствуя, прощала она Христа. Из этого я заключил, что у нее был собственный бог, бог-родственник, до которого легче домолиться и которого легче простить. Скорее всего, он представлялся ей похожим на кого-нибудь из ее деревенских.

Мне снится, будто я иду по деревне Керженка (родине моей бабушки), в которой я никогда не был, и раскланиваюсь со встречными деревенскими жителями, вернее, они мне кланяются, а я им отвечаю. При этом они смотрят на меня со странным любопытством. Ах да, я же католический священник и направляюсь к католическому храму. Иду легко, счастливо. Не удивляясь, вижу при входе в него свою бабушку и четверых белоголовых мальчишек. Не удивляюсь и тому, что они меня знают. Мы входим. Они трогают руками черные скамьи и шепчутся. «Как в клубе». На одной из скамеек сидит какой-то парень в синей куртке. Бабушка подводит к нему своих сыновей. «Видишь, какие, а ты их…» «Послушай, Матрена, я ведь тоже человек. Я же уже покаялся перед тобой. Ты что, забыла, что и ты, и твои сыновья давно уже у престола моего». Парень устало смотрит на меня и бессильно разводит руками. Я понимаю, что он Христос, и просыпаюсь. Сердце мое аритмично колотится. Мне зябко и жарко.

Моя девушка из Союза свободной немецкой молодежи.

Это тоже сон.

Конечно, нет никакого сомнения в том, что я и моя девушка из этого Союза – государственные преступники, мы предпочли любовь друг к другу любви к своему отечеству. Мы, забыв обо всем, берем напрокат деревянную, сверкающую лаком байдарку. Мы знаем друг друга четыре дня. Я безрассудно влюблен и уже нечаянно коснулся ее груди. Моя девушка прекрасна и свежа, у нее колокольчикового цвета глаза. А я больше не солдат, я вольнонаемный художник, и в доме офицеров у меня есть прекрасная мастерская со стеклянным потолком, и я знаю, что здесь, в Германской демократической республике, мне нельзя ничего, потому что я из государства, где можно только то, что оно дозволяет. Мы спускаем в камышовую бухту наш самый прекрасный на свете корабль, где место только двоим – Адаму и Еве. Нам туда, где солнце и вода слепят глаза, туда, где произойдет наше грехопадение. Мое молодое воображение заводит меня далеко, впрочем, не так уж и далеко. Оно, мое воображение, пока еще неопытно. Моя немецкая девушка, сидящая впереди, оборачивается ко мне и, смеясь, что-то говорит. Я понял, что она сказала, и счастлив, напрягаю свою память, чтобы вспомнить знакомые мне немецкие слова и составить из них внятную фразу, чтобы сообщить ей о моем умопомрачительном состоянии восторга и чувственного желания быть к ней ближе и немедленно. Но нет, не вспомнил ничего, кроме простецкого – ICH LIEBE DICH. Боже мой, да это же «Сезам, откройся», это же заводной ключ, сворачивающий эротическую пружину до такой степени напряжения, что любое промедление неизвестно еще чем может обернуться. Мы старательно гребем, бурлит под байдаркой вода, а выбранная нами привлекательная купа деревьев на противоположном берегу озера все так же далека, как Арарат для Ноя, только еще начавшего свое плаванье. Когда мы наконец добираемся до берега, то видим, что это вовсе не купа, а огромная ива, опустившая в воду свои ветви, за которыми поляна, освещенная солнцем, и олень на ней, непуганный, наблюдающий за лихорадочно нетерпеливыми молодыми людьми, не обращающими никакого внимания на его красоту. Уходи, олень. Извини, ты же все понимаешь. А у нас никакого опыта. Мы как в кабинете физики. Мы все знаем про электричество, но никогда еще не держали в руках оголенных проводов.

Я был горд собой. Господи, спасибо тебе за девушку из Союза свободной немецкой молодежи. Она будет для меня мерой счастья, которой я буду потом измерять других женщин… Узнавая друг друга, мы были в каком-то беспамятстве, и она кричала, и царапалась, и моляще повторяла: «Noch… Noch…» Когда, обнявшись, мы брели по глухим аллеям парка и останавливались, чтобы прильнуть друг к другу, мы опять увидели нашего оленя, и он повернул к нам голову. И мы вспомнили про байдарку.

Блюститель моей нравственности и моей политической сознательности появился на следующей неделе. В легком светлом костюме, приветливый и молодой, он улыбался мне и шел навстречу. «Привет, ефрейтор», – сказал он мне, штатскому. «Ты кому, капитан? Мы с тобой незнакомы». «Ну ты и хам, ефрейтор. Слушай сюда. Существуют правила игры. Ты их не выполняешь. Что ты лезешь в бутылку? Не создавай проблем ей, себе и мне. Будь скромней, а то ты не оставишь мне выбора». Наверное, капитан был все же приличным человеком, мы с ним больше не встретились. Через какое-то время Отечество встретило меня хрущевской оттепелью, складными диванами, трехногими столами, поэтическими вечерами, кафе «Аэлита» и изнуряющей меня грустью о девушке из Союза свободной немецкой молодежи.

Мне снится, что я в плену. Меня никто еще не бил, но мне уже страшно. Мне страшно потому, что на них военная форма, и они обыкновенные, а мне заведомо известно, что страшней всего то, что они принесли и поставили на край стола. Один из них закатывает рукава. «Вот и до тебя очередь дошла, – говорит он. – Получишь удовольствие. Такая каша!» Что он имеет в виду? Березовая каша? Шпицрутены? Еще один в форме тащит лавку и тряпку. В приоткрытую дверь вижу комнату с кафельными стенами. Что за комната, зачем он потащил туда лавку и тряпку?

– Идти можешь? Ну ладно. Мы тебе поможем, для тебя туда и лавку принесли. Там хорошо, там даже без рубашек некоторые валяются.

Валяются? А чего я боюсь? Не надо бояться. Как не бояться, у меня низкий болевой порог, будут пытать, я же тогда… «Попытайся с ними договориться, тогда они, быть может тебя просто застрелят, и все», – слышу я строгий голос. «Ты кто?» «Неважно, я тебя незримо охраняю – мой долг».

Мне становится легко. Я просыпаюсь. «Градусник давай, – говорит сестра, которая мне нравится (у нас есть, которая мне не нравится). У нее темные глаза, она улыбается. – У тебя совсем никакой температуры, может, завтра выпишут». За окном солнце, огромные липы, и я никого не предал. Я в медсанбате. Наша часть небоеспособна, у нас эпидемия холеры. Я с детства боюсь стать предателем…

Здрасьте

Рыжий кот по кличке «Чубайс» появлялся в шиномонтажке вместе с первым клиентом. Он важно шел впереди, давая понять, что он тут не последняя фигура. Прижавшись к подъемнику и выпрямив хвост «палкой», он задирал морду и говорил свое «Здрасьте». Потом, не торопясь, отправлялся в угол, за колонну положенных друг на друга изношенных покрышек, изучал принесенный для него завтрак. Поскольку после завтрака обеда и ужина никогда не предполагалось, он начинал с самого вкусного. Позавтракав, шел на облюбованное кресло около столика с журналами про автомобили и расслаблялся. Клиенты, собиравшиеся на него сесть, увидев, что кресло занято, говорили: «Ой, извините». Проснувшись, он сладко тянулся и зевал, демонстрируя два острых клыка, как бы напоминая присутствующим, что он – хоть и дальний, но все же родственник тигра (смотрите, какой я рыжий). Каждый второй клиент, поглаживая его, говорил: «Ну что, Чубайс!..»

«Что за привычка – говорить неопределенно, – думал он. – „Ну что, Чубайс“. Возможно, это что-то и значило. Не могло же оно ничего не значить». На «Чубайса» он откликался только своим – шиномонтажникам.

Был случай. Приехала дама с собачкой, маленькой и вредной. Чубайс видел всяких собак, но увидев эту, выразил недоумение. Акимыч, старший в шиномонтажке, на всякий случай предложил Чубайсу пойти куда-нибудь, сообщив ему ногой некоторое ускорение.

Когда шиномонтажку на ночь закрывали, Чубайс куда-то уходил, где-то ночевал, а утром, как всегда, появлялся с первым клиентом. Так он прожил три года. Другой жизни он не знал, о пуфиках и перинах понятия не имел, всем был доволен и к людям относился неплохо. Но однажды появился Миха – новый работник. Он тоже был рыжий, и его тоже звали Чубайсом, и все стало совсем никуда. Этот Миха оказался гадом. Когда кто-нибудь из рабочих кричал: «Чубайс, бегом ко мне, я тебе что-то принес», Миха просто зверел, думая, что обращаются к нему, и бросал в рыжего все, что попадало под руку.

Ему говорили: «Ты Чубайса не тронь, он у нас с котенка». И Миха поутих. До времени. Как-то он принес из дома котлету.

– Чубайс, я тебе тут принес, иди.

Не идет.

– Ну иди, котлета же.

Не идет.

– Так, я тебе, значит, не свой. Ладно, – сказал он и притащил из дома топор. Кто-то помог ему поймать Рыжего.

– Я тебе покажу Чубайса. Я тебе покажу «не свой».

В секунду оставшись без хвоста, рыжий орал от боли, бегал кругами, пытаясь зализать то место, где был хвост… И пропал. Несчастный Чубайс. Долго его не было. Шиномонтажники погоревали, повспоминали, какой он был ласковый и умный, позвали Миху и сказали: «А ты все-таки урод, поищи работу в другом месте».

О Чубайсе стали забывать, и, скорее всего, нашелся бы еще какой-нибудь кот, может быть тоже рыжий и, может быть, его тоже назвали бы Чубайсом, но это был бы уже другой кот.

И вдруг на тебе – явился. Рыжий, бесхвостый, худой, грязный, дикий.

– Чубайс! – обрадовались шиномонтажники. Они, правда, не были уверены в том, что он забыл о боли и о своем хвосте, но им хотелось, чтобы он их простил.

– Чубайс, какой же ты молодец. Да не озирайся ты, мы его уволили.

Чубайс подошел к подъемнику, потерся об него, поднял морду и сказал: «Здрасьте». Поискал глазами колонну из шин, за которой он когда-то завтракал. Не найдя ее, с сожалением и грустью произнес: «Да, ладно» и на всякий случай пошел к любимому креслу. Все на месте: и стол с журналами про автомобили, и любимое кресло, на котором сидел Акимыч. «Чубайс, – сказал он ласково. – На вот, перекуси».

На следующий день Чубайс появился вместе с первым клиентом. Он шел впереди. Потерся о подъемник и сказал: «Здрасьте».

Сказка

Ни за какими не за высокими горами, ни за какими ни за синими морями, а в Москве, не скажем, в какой управе, собрались пожилые и совсем юные феи, чтобы увидеться и поговорить, как бы поинтересней встретить наступающий Новый год.

– Хватит уж казенщины, уже осточертели эти молодые деды морозы и немолодые снегурочки, – сказала все еще миловидная фея.

– Давайте придумаем чего-нибудь этакое.

– Этакое?

– Да, что-нибудь такое…

– Вряд ли мы еще что-то сможем, ну посмотрите вы на себя – «волшебные и невесомые».

– Теперешние дети ничему уже не верят, – сказала фея с очками на темени. – И потом, у всех ли у вас сохранились волшебные палочки? Впрочем, мы же обходимся иногда и без них. Одна знакомая мне девочка-пятиклассница очень переживает за пенсионера Кислицына из башни, где стоматологическая поликлиника. Какой уже Новый год он встречает один.

– Вот и прекрасно, старики – отзывчивый на чудеса контингент, давайте именно их попробуем убедить в том, что чудеса все еще случаются, – воодушевилась фея с миловидным лицом.

Примерно за полчаса до той секунды, когда начнут бить куранты и все жители города будут поздравлять друг друга с наступившим Новым годом, одинокий грустный пенсионер Кислицын из девяносто девятой квартиры подошел к балконной двери и обрадовался тому, что наконец-то повалил снег. А он падал такой густой, что, кроме него, ничего уже не было видно. Зато отовсюду был слышен шепот. Невозможно было понять, о чем шепчутся, но было почему-то смешно. Смешно, весело, хотелось петь и даже танцевать. И он, кому медведь ухо оттоптал еще в детстве, весьма точно замурлыкал прелестную новогоднюю песенку про елочку. Правда, последние шестьдесят лет он пел ее на мотив «То березка, то рябина…»

– Какой я все-таки чудак, – подумал он. На секунду ему опять стало грустно оттого, что уже пятый раз встречает он Новый год один. – Ну, ладно, что поделаешь.

Полтора часа назад он собрал красивый праздничный стол с шампанским и конфетами – мало ли, чего только не происходит на Новый год. В углу на тумбочке сверкала разноцветными огнями новогодняя елочка. Он подвинул к столу любимое кресло и включил телевизор. Он хотел было поудобней в нем устроиться, как вдруг кто-то позвонил в дверь.

– Кто бы это мог быть? – удивился пенсионер и пошел открывать. За дверью кто-то весело поскуливал. – Да кто же это?

– Не удивляйтесь и извините, это я, – сказал большой пудель с нарядным бантом на голове.

– Да что Вы, Арто, не извиняйтесь, я очень рад, проходите… А я вот готовлюсь.

Пенсионеру было приятно видеть вежливого, нарядного пуделя.

– Вы совсем не грустный, и Вы даже не спросили, почему я разговариваю с вами по-человечески, – удивился пудель.

– Уважаемый Арто, в последнее время так много происходит чудесного и даже невероятного, что я ничему уже не удивляюсь, тем более в новогоднюю ночь. Простите, я мог Вас где-нибудь видеть? Я назвал Вас «Арто», предполагая, что мы с вами знакомы.

– Вы тоже показались мне знакомым.

– Ну вот и замечательно. Одному встречать Новый год категорически неправильно, – сердито сказал пенсионер Кислицын. – Я иду поздравить соседку по площадке с Новым годом. Арто, составьте мне компанию.

– О чем разговор, Эдуард Эдуардович, пойдемте…

С подарком, упакованным в новогоднюю бумагу, они позвонили в соседскую дверь. Вместо соседки их встретила чудная девочка, похожая на принцессу.

– Арто? – воскликнула она удивленно. – Кто этот молодой человек рядом с тобой?

– Прекрасная незнакомка, позвольте представиться, я принц соседнего с вами королевства Рококоландии, Загогулен I, – неожиданно для себя самого сказал пенсионер Кислицын, осознавший себя таковым после того, как почувствовал на себе коротенькие парчовые штаны, шелковые чулки, узкие из мягкой кожи туфли и на богатой перевязи с левого бока изящную рапиру. – С Новым Вас годом, всего Вам хорошего, и вот, – он протянул девочке новогодний подарок.

Развернув его, принцесса ахнула.

– Какая прелесть – кубик Рубика!

– Как ты мечтала, Бананова.

– Что вы сказали? – удивилась принцесса.

– Извините, это я учу русский язык, мода, понимаешь, куда денешься, – сказал находчивый пенсионер, посмотрев на всякий случай на свои короткие парчовые штанишки и шелковые чулочки. «Что со мной? – испугался он. – Какой кубик Рубика? Я же принес ей удивительную золотую стрекозу, умеющую летать».

– Милый принц, у меня тоже есть для Вас новогодний подарок. Примите от меня вот это.

Она протянула соседу похожее на небольшую метелку устройство. «Вот, оригинальное заграничное светодиодное опахало. Говорят, что это не только красиво и современно, но и полезно с точки зрения приобретения новых знакомств. Вот сидите Вы, одинокий, у себя в душной квартире и опахиваетесь. Вот так, – она показала, как надо опахиваться. – И Вас посещают прекрасные грезы, Вы мечтаете и, может быть, уже на следующий день, Ваша самая смелая мечта сбудется».

– Принцесса, что с Вами? На Вас навела порчу какая-нибудь злобная волшебница?

– Ты о чем, Кислицын? Опахивайся на счастье!

Принцессина беспардонность озададачила Загогулена.

– Скажите, а Вам разве еще не шепнули, что надо спешить в колонный зал? – полюбопытствовала у него пролетаюшая мимо крылатая нарядная лошадь.

– А ты из какого класса? – крикнул ей вдогонку принц.

– Из пятого К.

– Тогда конечно, – успокоился принц. – В этом классе очень крупные девочки.

– Арто, со мной происходит что-то занятное, я раздваиваюсь, – встревожился принц. – Посмотрите на меня, я сейчас принц или кто?

– Трудно сказать, – признался Арто. – Шпага, штанишки… Я затрудняюсь, извините, Эдуард Эдуардович. И давайте уж поспешим за Вашей лошадью в колонный зал. Время идет.

– Это не моя лошадь. Где он, этот колонный зал?

– Прежде чем туда попасть, Вам придется нырнуть в снег. Все завалено снегом, например, соседний двенадцатый микрорайон завален выше крыш, так что Вам, господин с пуделем, придется нырять, как это делают все. Я, столбовая дворянка, прослежу за этим лично…

– Я думаю, еще недавно у этой столбовой дворянки, кроме дырявого корыта, ничего не было, – сказал Арто. – Придется нырять.

– Не бойтесь, – сказала неизвестно откуда появившаяся прекрасная фея с лицом знакомой кассирши из «Пятерочки».

– Ничего не бойтесь, Вам очень повезет, – шепнула она и исчезла.

– Не надо выделяться, будем как все, – решил Загогулен I, и они с пуделем нырнули. Их подхватила приятная ласковая волна и, легко покачивая, поднимая, переворачивая, вознося и опуская, понесла к колонному залу. Проносились мимо и вверху, и внизу, и навстречу нарядные дети, веселые взрослые, прозрачные дирижабли, нарядные кареты с принцессами, отдельные мальчишки и отдельные девчонки, вдалеке возникали и исчезали замки, дворцы, мельницы, водопады, фонтаны, рыцари, пираты, проплывали удивительные рыбы и пролетали многоголовые смешные драконы, промчались на тридцатиместном велосипеде поющие цыгане и пробежали два неуклюжих бегемота в костюмах Арлекинов.

– Неужели они все…

– Конечно, – шепнул кто-то вежливый. – Конечно, все они на новогодний бал и, разумеется, в колонный зал.

– Здравствуйте, Принц, двоек по математике так и не исправили. Как мило, – прошептала, подплыв к ним, красавица с двенадцатого этажа в костюме военного музыканта.

– И пойте повнимательней, забудьте про «то березку, то рябину», пойте про елочку, – сказала она и приложила к губам кларнет. Зазвучала знакомая с детского сада мелодия. И кто-то зашептал ему на ухо: «Это я, Ксюша из пятого Б, Кислицын, ты будешь со мной танцевать весь вечер?» «Нет, извини», – сказал принц. Потом опомнился: «Ну ладно, только три танца».

– На всякий случай, Кислицын, на мне будет очень красивая маска, «Летучая мышь» такая, ну ты знаешь.

– Принц и Вы, Арто! Не спать, главное веселье еще впереди, – тонко прозвенела золотая стрекоза. – Колонный зал уже близко.

– Арто, что с нами происходит, у меня голова идет кругом. Кто я?

– Не беспокойтесь, принц, скоро все выяснится.

– О-о-о, вот он какой – колонный зал. Народу!!! Он что – ледяной? Сверкает, переливается и вообще…

Изумленный Эдуард Эдуардович Кислицын снял с головы бледно-лиловый берет, украшенный драгоценной брошью, и почесал макушку.

На сцене загорелся большой телевизионный экран. На нем появилась эмблема местного телевидения. Журналист, ведущий репортаж с улиц города, весело улыбаясь, сообщил невероятную новость. В северном округе исчез (в буквальном смысле) целый микрорайон. Всезнающие таксисты разводят руками, полицейские пожимают плечами, а чиновники управы, успокаивая встревоженных людей, приехавших в гости к друзьям и родственникам из пропавшего микрорайона, несут какую-то чушь. Будто бы все феи, волшебники, чародеи и фокусники из исчезнувшего микрорайона перед Новым годом обратились в управу с просьбой разрешить им тряхнуть стариной – удивить и порадовать жителей микрорайона волшебным балом-карнавалом. Беспокоиться нет причин. На данный момент это мероприятие как раз и проходит.

– Что вы по этому поводу скажете? – обратился журналист к стоящей рядом пожилой женщине.

– Похоже на сказку. Какие в наше время феи и волшебники? Но мне очень хотелось бы на таком балу оказаться.

– А Вы, девушка?

– Я тоже спешу на бал, надеюсь, он тоже будет волшебным.

– А я считаю, что со все этой историей следует разобраться соответствующим органам, – сказал положительный интеллигентный человек. – Все эти волшебники и фокусники – жулики, отмывающие деньги.

Экран погас. Но сцена превратилась в заснеженный лес. Какие-то неясные бестелесные мужчины и женщины возникли на переднем плане. Их фигуры, их танец были необычны. Мужчина, коснувшись женщины руками, превратил ее в трепещущую птицу. Она расправила крылья и улетела, а вместо заснеженного леса опять возник удивительный колонный зал. У него не было стен. Колонны были хрустально-прозрачны, через них (если постараться) можно было увидеть чудесных зверей, львов, оленей, лошадей, слонов и жирафов, в океанских волнах резвились вместе с девчонками и мальчишками улыбчивые дельфины. Колонны едва заметно поворачивались вокруг своей оси, показывая все новых животных, высоченные горы, океанские глубины, заоблачную высь, где парили сияющие на солнце острова с прекрасными городами, сверкали молнии и колыхались величественные занавесы полярного сияния. Потом – совсем уж невероятное. Все, кто находился в удивительном колонном зале, увидели вдруг себя и своих друзей молодыми, и пенсионер из девяносто девятой квартиры, увидев Ксюшу из пятого Б, крикнул: «Я буду с тобой танцевать!», но кто-то шепнул ему: «Через минуту Новый год!»

Дремавший в кресле пенсионер открыл глаза, не понимая, что происходит. Зазвонил телефон.

– Кислицын слушает, кто звонит?

– Это я, Ксюша из пятого Б. Сколько лет мы с тобой не виделись? Ну что молчишь? Считаешь? Не считай, с пятого класса. Сегодня произошло что-то необъяснимое, я тебя видела, но ты мне крикнул, что будешь со мной танцевать.

– Да, хотел, но оказался в своем любимом кресле. И в таком виде.

– В каком?

– Ты удивишься, я, оказывается, стар, но ведь только что…

– Все прекрасно, Кислицын. Открывай дверь, встречай гостей.

На пороге стояла пожилая Ксюша с двумя внуками.

– Кто бы мог подумать, что мы живем с тобой в одном микрорайоне, – сказала она, – и даже в одном доме. Я про тебя теперь знаю все. Мои молодые уехали в гости, а эти негодяи не хотят ложиться спать. Вот я и подумала – а не поздравить ли тебя с Новым годом? Ты не против?

– Не говори глупостей. Я очень рад. Какой замечательный Новый год!

– Мальчики, преподнесите дедушке наш новогодний сувенир.

Они протянули пенсионеру обвязанную серебряной мишурой коробку.

– Что же, посмотрим, – радостно заявил пенсионер. – Какой замечательный головной убор под названием «Берет». И какая красивая брошь на нем, спасибо, мальчики. Я помню, когда-то в школе, классе в четвертом, на Новый год у меня был такой же. Я был принцем.

– Кислицын, это было десять минут назад, – сказала бабушка Ксюша, опахивая себя светодиодным опахалом.

– Разве? Ну да, конечно, я заснул и видел волшебный сон, пока ты, Ксюша из пятого Б, мне не позвонила. Мне снилось, что наш двадцатиэтажный дом утонул в снегу…

Пенсионер Кислицын открыл балконную дверь. От падающего снега было белым-бело.

– Как прекрасно, как хорошо.

От переполнявшего его счастья глаза пенсионера оказались на мокром месте. Пенсионер запел. Он вспомнил любимую им с детства «В лесу родилась елочка…» Он был в голосе, песня лилась. Но, к его удивлению, она была про «то березку, то рябину».

– Кислицын, и как это Большой театр без тебя обходился, – съехидничала Ксюша из пятого Б, положив ладони на белые головы своих внуков. Забили куранты. Падал снег. В дверь опять позвонили. На пороге стояла соседка.

– Эдуард Эдуардович, поздравляю Вас с Новым годом, желаю Вам здоровья и всего самого хорошего. Извините, чтобы Вам не было одиноко, я привела Вам своего пуделя. У него веселый характер. Да Вы его, по-моему, знаете. Арто, ну что же ты растерялся.

– Действительно, я его очень хорошо знаю.

– Арто, проходи, у нас образовалась неплохая компания, у меня сегодня гости – Ксюша из пятого Б и ее внуки…

С Новым годом!