Читать книгу "Истории для взрослых и не очень"

Родственница Матисса

Мой друг, устав от московской суеты, мечтал о жизни в ближнем Подмосковье, но все что-нибудь мешало осуществлению мечты. Все получалось как-то не так, как нужно, и в конце концов эта мечта обратилась в мечту о ее осуществлении. Все устроилось наилучшим образом, когда он пошел на пенсию. И надо же – неожиданно предложили посмотреть дом и участок, и, если это устроило бы моего друга и его жену, с обменом проблем не обещали. Они съездили, посмотрели, и все им понравилось. И дом, и участок, и соседи, и красивые места для праздных прогулок – ну все совпадало с тем, о чем они мечтали. И тут мой друг, человек решительный и одновременно сентиментальный, загрустил. Ему стало жалко себя оттого, что московский уклад жизни, городские привычки, любимая работа – все это немедленно станет прошлым, как только они переедут в этот райский уголок. Нелюбимое им слово «пенсионер» в этих кущах материализуется, и все, что к нему прилагается, станет реальным фактом его перевоплощения в ненавистного пенсионера.

– Ты не заметила? – сказал он жене. – Очень слышна железная дорога.

– Ну и что, – сказала она – В этом даже что-то есть. Будем ходить на станцию встречать гостей.

– Да и самолеты какие-то летают.

– Ну какие самолеты. Ты что, раздумал меняться?

Мой приятель сделал такое лицо, как будто одновременно у него заныл зуб и стрельнуло в ухе.

– Да что с тобой?

– И гости в такую даль не поедут.

– Послушай, ты меня пугаешь, – озабоченно сказала жена.

– Ладно, чего уж теперь, – сказал он после долгой паузы. – Будем меняться.

И они поменялись, к своему удовольствию. Сердца их замирали каждый раз, когда они осознавали, что у них теперь собственный дом, что их соседи слева и справа живут с ними не через стенку, а тоже в своих домах. Гости к моим друзьям стали ездить даже чаще, чем в Москве, а они ходили их встречать на станцию.

Когда я однажды к ним приехал, по дороге к их дому мой друг попросил меня рассказать ему о художнике Матиссе.

– Не ожидал от тебя, он же из ряда нелюбимых тобой «кубистов-абстракционистов».

– Да нет, он меня интересует исключительно потому, что я познакомился с его родственницей. Она живет через дом от нас и иногда забегает к нам поболтать о живописи.

– И как это у тебя получается?

– У меня не получается, они с Мариной нашли общий язык.

(Марина – жена моего друга.)

– К слову, Танюшка сегодня собиралась подойти, показать новые работы. Она их сделала на Тенерифе. Тебе, наверное, будет интересно.

– Вы уже так подружились, что ты ее зовешь Танюшкой?

– Да, когда ее долго не бывает, я начинаю по ней скучать. Она такая забавная.

Мы пили чай, когда в калитку позвонили.

– Танюшка, – сказал мой друг и пошел встречать гостью. В окно я увидел девочку лет девяти, с большой папкой.

– Спасибо-спасибо, не стоит беспокоиться, я только что от чая, – предупредила девочка засуетившуюся было Марину.

В дверях кухни, держа перед собой огромную папку, стояла и улыбалась загорелая миловидная художница.

– Меня зовут Таней, а Вас – Алексеем Петровичем, – сказала она, протягивая мне смуглую маленькую руку с зелеными ногтями.

– Не удивляйтесь, я, например, видела ногти в клеточку, – заявила она.

– Я и не удивляюсь. Мне кажется, Вам такие ногти очень идут.

– Знаете что, я же еще практически ребенок, – сказала она с видимым сожалением. – Можете говорить мне «ты».

– Хорошо, – сказал я.

– Тогда давайте я Вам покажу сначала то, что я сделала по впечатлениям о Тенерифе, и кое-что из того, что я сделала раньше.

– Мне? – удивился я.

– А кому же. Вы же художник.

– Извини, – сказал мой друг, – я Танюшке про тебя рассказал.

– Пойдемте на террасу, там больше света, – посмотрев на меня с улыбкой сказала удивительная девочка.

– Пошли.

На просторной террасе скоро не осталось места, всюду были разложены работы начинающей, но уже самостоятельной художницы. В них еще можно было заметить след детскости, но уже были и «заявки». Сама она отошла к двери и поглядывала на меня так, как будто наперед знала, с какой работы я начну ей что-то говорить и что именно скажу. Мой опыт общения с талантливыми детьми подсказывал мне, что я должен ее чем-то сильно удивить и, может быть, даже шокировать.

– Вот что, Таня, давай-ка мы все это положим обратно в папку, – сказал я.

– А как же… А Вы разве не будете их разбирать? Вам что, ничего не понравилось?

– Понравилось, не понравилось – это любительский разговор. Ты же художница, уместнее, наверное, говорить «получилось – не получилось», ведь так? И потом, слишком уж мало у тебя работ, чтобы составить о тебе какое-то представление, как о художнице.

– Мало? Но я же… – ее выразительные карие глаза наполнились слезами. Она стояла, опустив руки, и глядела на меня с непониманием и обидой. – Неужели Вам этого мало? Я ведь принесла показать только последние свои работы и думала, что мы будем с Вами о них говорить.

Мой друг смотрел на меня неодобрительно, его жена с ужасом.

– Скажи, Таня, а в студии твоим друзьям нравится, как ты работаешь?

– Конечно, – сказала она почти гневно. – Меня и Тимофей Викторович любит, говорит, что я еще удивлю многих…

Я понимал, что ее гнев – реакция недооцененного художника.

– А было такое, – спросил я, боясь улыбнуться, – когда Тимофей Викторович был тобой огорчен?

– Да, было такое, но потом он меня все равно похвалил, наверное, из деликатности. Он у нас очень вежливый, он никогда никого не ругает, он только делает недоуменное лицо и просит работать посмелее. Если ему что-то в моих работах не нравится, то он начинает объяснять другим на примере моей неудачной работы, как можно испортить то, что в целом получилось.

– А как ты думаешь, ему понравилась твоя работа, где у тебя зеленое море, розовый парус и симметричное в виде шапки облако?

– Ой, я же не хотела ее брать. Ты хочешь сказать, что она неудачна.

– Ну да.

– А о портрете «шоколадного мальчика» в желтой соломенной шляпе на фоне пальмы что ты сама думаешь?

Таня съежила плечи и прищурила глаза: «Я думаю, он у меня получился». Секунду помолчав, я, как бы пересиливая себя, согласился с тем, что работа неплохая, что она молодец. Она повеселела и даже улыбнулась.

– Таня, ты готова из всех своих работ, что ты принесла, составить две стопки, одну – удавшиеся, а другую – из тех, что так себе? Только не торопись.

Мне показалось, что ее обида на меня проходит. Чтобы ей не мешать, мы вернулись на кухню.

– Как-то ты с ней не очень, – сказала Марина.

– Да уж, – согласился мой друг.

– Поверьте на слово, она меня раскусила, она знает, что у нас сегодня будет дружеский разговор двух художников.

– Дай бог, – сказала Марина.

– Хотелось бы, – понадеялся мой друг.

– Алексей Петрович, я разложила все по стопкам.

– Замечательно, пойдем посмотрим.

На полу лежали две стопки. Одна весьма скромная, другая толстая.

– И в которой же плохие и плоховатые?

У Тани была творческая амбиция, и я нисколько не сомневался в том, что в маленькую стопку она сложила самые удачные.

– Вон в той, – Таня показала на толстую.

– Мне нравится твоя решительность, но ты не погорячилась?

– Нет, мне только жалко свое тогдашнее настроение, когда они мне казались удавшимися. Конечно, я их выкину, теперь-то я вижу, что они неинтересны – цвет так себе и главной мысли не видно.

– Ты сама так считаешь, или так рассуждал, глядя на твои работы, Тимофей Викторович?

– Он так рассуждал, и я с ним согласна. Вот и Вы так считаете, значит, все правильно, их надо выкинуть.

– Я бы не торопился. Ты перевяжи их веревкой и отправь куда-нибудь на чердак. Когда через много лет они попадутся тебе на глаза, ты испытаешь к ним нежность. Ты будешь смотреть на них глазами взрослой девушки и художницы, тебе будет немного грустно от того, что навсегда ушло то время, когда ты ходила с зелеными ногтями и делила свои детские работы на удачные и плоховатые.

Мне показалось, что эта идея ей нравится.

– В той тонкой стопке есть одна работа, – вспомнил я. – Очень похожа на Матисса. Она у тебя получилась такой удачной случайно, или тебя увлекла его живописная манера?

– Вы знаете, – оживилась Таня, – я часто рассматриваю, ну, у себя в книжках по искусству, его картины и даже придумываю сама какие-то динамичные композиции с упрощенной живописью и экспрессивными фигурками людей. Мне это нравится. А композицию я действительно у него позаимствовала, но ведь это же допустимо, даже знаменитые художники, бывает, интерпретируют чужие картины.

Слово «интерпретируют» она произнесла со второго раза. «У меня это бывает», – сказала она в свое оправдание.

– Таня, – начал я сурово. – Мне придется сказать тебе правду. Твои работы, – я сделал паузу и посмотрел на застывшую художницу, – мне понравились. Работаешь хорошо.

Она закрыла глаза.

– А та, немного вытянутая, похожая на Матисса… Скажи, именно из-за нее тебя в студии стали называть Матиссом?

– Из-за нее; а откуда вы знаете, что меня зовут Матиссом?

– Один хороший человек сказал.

– Я знаю этого человека, это Ваш старинный друг, и, представляете, он почему-то решил, что я родственница Матисса. А мне все некогда его разочаровать.

– Не надо его разочаровывать.

– Хорошо, только неудобно, ведь это все-таки обман.

– Я думаю, что все само собой разъяснится,

– Алексей Петрович, а я видела, что мои работы Вам понравились.

– Таня, я был уверен в том, что моя первоначальная «суровость» тебя заинтригует, и тем честнее будет наш предстоящий о твоих работах разговор. Когда ты разделила их на две неравные части, я не предполагал, что ты это сделаешь так радикально. Честно говоря, в той толстой стопке еще нашлось бы с десяток работ, заслуживающих того, чтобы лежать в тоненькой, вот, собственно, и все, уважаемая Таня. Мне кажется, ты очень скоро найдешь свой собственный почерк. Я желаю тебе творческого вдохновения и удач.

Таня была обескуражена моими взрослыми пожеланиями. Она стояла, опустив голову и руки.

– Вы знаете, можно, и я честно скажу? Вы не обидитесь?

– Не обижусь.

– Ну вот, когда Вы, почти не глядя на мои работы, сказали, чтобы я сложила их в папку, мне очень тогда хотелось уйти, но, зная, что это будет невежливо по отношению к взрослому человеку, я решила дотерпеть до конца.

– Танечка, вот ты сказала «почти не глядя». Так вот, это не совсем так. Поверь, все, что надо, я увидел, но мне хотелось понять, можешь ли ты относиться к своим работам критически. Надеюсь, ты меня простишь за этот не совсем педагогический ход.

– Конечно, я Вас прощаю.

– А раз так, – сказал я этой славной девчонке, – не позволишь ли ты мне называть тебя так же, как зовет тебя мой друг, Танюшкой?

– Да, конечно же, называйте, мне будет очень приятно.

Мы пошли на кухню, и я с порога и с выражением сказал:

– Ну что, Танюшка, может, попросим хозяев поставить свежего чайку?

Параллельный Кипятков

Витя Кипятков заинтересовался существованием параллельных миров.

– Скорее всего, это гипотеза, не более того, – сказал ему отец.

– А я думаю, что параллельный мир есть. Только я не знаю, где, – сказал Витя.

– Как где? Да рядом с нами, если он есть.

– Это как? Почему же мы его не видим?

– Не можем, не совпадают обстоятельства. В каком ты у нас классе?

– Как в каком? – изумился Витя. – Я уже в пятый перешел.

– Возраст серьезный, – сказал отец. – Ну представь себе. Мы с тобой едем в поезде.

– Вдвоем?

– Ну почему, можно и с мамой. А навстречу нам мчится другой поезд, с твоим другом Стасом.

– И с Альмой.

– И с Альмой. Едет он, гладит свою собаку и даже не догадывается, что в это время мимо него проносимся мы.

– И что?

– Как что? Так примерно обстоят дела с параллельными мирами, если они существуют. Они существуют, а мы их не видим. Не совпали обстоятельства. Если бы твой Стас смотрел в окно в своем поезде, а ты, мчась в своем, тоже смотрел бы в окно, то, проезжая друг мимо друга, вы могли бы помахать друг другу и даже что-нибудь крикнуть. Так совпали бы обстоятельства. Ты понял?

– А если бы в это время залаяла бы Альма?

– Тогда бы ты догадался, что твой Стас едет с собакой.

– А если бы…

– Знаешь что, я слышал одну историю, послушай и ты.

Отец погладил Витю по голове. «Один человек из Москвы, давно уже (несколько лет) не был в своей родной деревне и очень по ней соскучился. Он вспомнил, как ему там было хорошо, собрался и на выходные поехал. Когда он приехал, ему сразу захотелось пойти на свою любимую земляничную опушку, лечь в траву и смотреть на небо, на вершины берез и елок, а вместо бензиновой московской гари дышать чистым воздухом. Так он и сделал, благо лес был почти рядом, знакомый и любимый. Как же он огорчился, когда вместо земляничной поляны увидел огромную свалку. Сколько же там было всякой дряни: гнилые матрасы, горы пластиковой упаковки, автомобильные шины, ржавые огромные мотки телеграфных проводов, автомобильные аккумуляторы, строительные отходы, битые стекла, испорченные продукты… Смотрел он на все это и думал: «Как же это можно, что же это за люди?» Ему хотелось плакать. Ему было так плохо, что останавливалось сердце. Обойдя это злодеяние, он вышел на длинную поляну, еще не изгаженную людьми, и вдруг понял, что она ему незнакома. Лес совсем другой. Даже воздух попрохладней, и травы пахнут как-то не так. Вдруг он увидел странного человека. Тот шел к нему через небольшое болотце. Странного, потому что одет он был в старинный летный комбинезон. Человек был молод, но старомоден.

– Хотите знать, я за морошкой ходил, – сказал вместо приветствия странный человек.

– За морошкой? – удивился москвич. – Да в нашем лесу, сколько я помню, никогда морошки не было.

– В вашем? – как-то горестно усмехнулся человек в комбинезоне…»

– Он что, этот человек, из параллельного мира? – округлив глаза, спросил Витя.

– Конечно, ведь на нем старинный комбинезон.

«…Человек представился: «Я летчик, вернее, курсант летной школы. Нас было двое, инструктор и я. Непредвиденная посадка. Инструктор пошел за подмогой в деревню, которую мы видели с самолета. Ушел и исчез, я остаюсь в недоумении. А в деревне этой я был. Никакая она не деревня. Двенадцать шалашей вокруг негасимого костра. Полсотни, как мне показалось, человек – женщин, мужчин и детей».

– Скажите, а когда же Вы совершили аварийную посадку? – спросил москвич.

– Третьего дня.

– Вы меня разыгрываете.

– Да бог с Вами, зачем мне это. Я даже шалаш был вынужден соорудить, чтобы не замерзнуть ночью.

– Я понял, – сказал москвич. – Вы увлекаетесь старинной авиатехникой, летаете на архаичных самолетах, даже комбинезон стильный сшили. Не морочьте мне голову.

– Не понимаю, о чем Вы говорите.

– Боже, да это же мамонты! Смотрите, смотрите! Идут по краю болота, – заволновался москвич.

– Не сомневайтесь – это действительно мамонты, и вообще мы в матриархате.

– Да что происходит? Бред какой-то. Мамонты, матриархат…

– Представьте, я тоже хотел бы как-то понять… – сказал летчик.

– Скажите, а какой сейчас год? – осенило вдруг москвича.

– Как какой? Разумеется, тридцать второй.

– Нет, Вы скажите полностью.

– Да что Вы в самом деле, – обиделся летчик.

– Попробуйте осознать, сейчас две тысячи пятый год, – сказал москвич.

– Позвольте, но Вы говорите что-то совсем уж несуразное.

– Хорошо, вот, возьмите.

– Что это?

Москвич протянул человеку из прошлого мобильник: «Это телефон, и сейчас я позвоню жене».

– Вот, приложите к уху. Слышите?

– Нет, не слышу ничего, – все еще с обидой сказал человек из прошлого.

(«Батарея, наверное, села», – предположил Витя.)

– Нет! – москвич, к своему ужасу со всей ясностью понял, что с ним произошло то же самое, что и с летчиком. Он попал в параллельный мир.

– Послушайте, надо же что-то делать. Давайте подумаем, как нам отсюда выбраться. Самолет Ваш в порядке?

– Нет, что-то с подачей топлива. Пойдемте, он тут на соседней поляне, практически рядом с дикарями.

Самолет оказался непривычно маленьким бипланом…»

– Что такое биплан? – Вите интересно было все.

– Бипланами называются самолеты с двойными крыльями, помнишь, мы такой однажды видели, ты меня еще спросил, что это за штука.

«…Когда они подошли к самолету, то увидели, что он украшен ветками деревьев и цветами, а перед ним на плоском камне лежал кусок мяса…»

– Дикари, наверное, подумали, что самолет – зверь, и, чтобы он на них не набросился, дали ему поесть, – сделал заключение Витя.

– Может, ты и прав. Во всяком случае, несколько мужчин в звериных шкурах и с каменными топорами стояли неподалеку, и вид их был не совсем геройским.

– А почему у них топоры каменные? – удивился Витя.

– Железо появилось у людей только через несколько тысяч лет.

– Почему Вы решили, что попали в матриархат? – спросил летчика москвич.

– Сейчас увидите, потерпите.

От деревни с криками шли женщины. Одеты они были в такие же шкуры, как и мужчины. У той, что шла впереди, правая рука была раскрашена белыми и красными полосами, а на голове каким-то образом держался череп рыси. Когда пришли женщины, мужчины поспешили в деревню.

– Видите, как они послушно удалились, – заметил летчик.

– Это ни о чем не говорит. Посмотрим, что будет дальше.

Женщина с черепом рыси на голове удивилась, что появился еще один мужчина. Она подняла правую руку и что-то крикнула, показывая на мясо. Через некоторое время из деревни принесли еще два куска мяса. Молодая девушка с нарисованным на лбу третьим глазом взяла один кусок и предложила его летчику. Тот вежливо отказался, приложив руку к сердцу. Женщина с черепом рыси на голове грозно насупила брови…»

– Почему она рассердилась? – удивился Витя.

– Скорее всего, она не поняла, почему летчик отказался от мяса.

– А почему он отказался?

– Да кто ж его знает. Может, он подумал, что это мясо побежденного врага.

– Мясо человека? – ужаснулся Витя.

– Ты забыл, куда занесло летчика. Люди в те времена не считали людоедство зазорным. Они сами еще не очень понимали, что они уже не звери. А может, летчик просто не любил сырого мяса.

– И чего?

– Потом от мяса вежливо отказался москвич. Правда, он этот кусок положил перед самолетом, жестами объяснив дикарям, что мясо следует отдать ему.

– Давайте быстро в самолет, – шепнул он летчику.

– Не заведется, – сказал пилот.

– Попробуем, – сказал москвич и тоже забрался в самолет. Странно, но мотор заревел, дикари в ужасе попадали на землю.

– Куда летим?

– В нашем случае это не имеет никакого значения, – крикнул москвич. Летчик вырулил на поляну, мотор заревел еще громче, побежал по ней и взлетел. Внизу лежали дикари, где-то бродили мамонты, а самолет нырнул в небольшое облако.

– Какая-то река, – крикнул пилот, показывая вниз.

– Мы от них улетели, – крикнул летчику москвич, – это шоссе. Видите – автомобили.

Самолет, сделав вираж, пошел на посадку и сел на поле. Мотор заглох.

– Давайте, что ли, познакомимся, наконец, – сказал пилот.

– Я Константин.

– А я Максим. С возвращением».

– Ничего себе история, – тихо сказал Витя. – А параллельный мир, где рыцари, может быть?

– Конечно, может, – сказал Витин отец.

– А для дикарей, ну, тех, которые там остались, мы параллельные?

– Даже не сомневайся, – улыбнулся Витин отец.

Главное занятие в жизни

– Когда мне стукнет четырнадцать лет, считайте, что именно то, от чего вы меня предостерегаете, и будет моим главным занятием в жизни. Имейте это в виду, – предупредила своих родителей Поля Н.

– Ну вот что, дорогая моя, пока не «стукнуло», сними все это, – сказала непреклонная мама.

– И это тоже? – вознегодовала Поля.

– А это в первую очередь.

– И на кого я буду похожа? – дрогнувшим голосом спросила Поля.

– Да ты, никак, плакать собралась?

– И буду, вы же совсем меня не понимаете. Мне надо развиваться эстетически, а вы не хотите не только развивать, но и видеть мои способности.

– Послушай, а с чего это ты зовешь себя Полей Н.?

– С того. Больно много их развелось. Только в нашем классе две.

– Это у тебя теперь фамилия такая? – примирительно спросила мама.

– Никакая не фамилия, просто временно я буду неизвестной Полей Н., чтобы не мешали работать, я имею в виду, творчески.

– Понятно. А мне ты не могла бы уделить с полчаса? Мне надо с тобой посоветоваться насчет юбки.

– Ладно уж, переводи свои стрелки, – хлюпнув носом, сказала Поля.

– Ты думаешь, мне не было бы приятно видеть тебя знаменитой модельершей? Еще как приятно, но для этого тебе еще надо развить вкус, посмотреть книжки по искусству, закончить школу, наконец, и уж потом…

– Вообще-то, я уже лауреатка районного конкурса юных талантов, и именно за «этот проект» я и получила диплом, а ты заставила меня «это» снять в первую очередь. А решало, между прочим, жюри.

– С жюри я не согласна, – сказала мама. – Вот если бы это был конкурс «Рассмеши всех», то я бы первая проголосовала за то, чтобы тебе дали главный приз.

– Мне его дали за оригинальную идею.

– Разрезать плащ в пяти или шести местах и обшить разрезанные края золотой тесьмой, а на голову напялить цветочный горшок – это оригинальная идея?

– Конечно, ведь никто же, кроме меня, до этого не додумался.

– Естественно… – сказала мама.

– А «горшок», – предупредила мамин вопрос Поля, – меня научила вязать Антонина Михайловна. Он называется «непманка».

– А что с тобой случится в четырнадцать лет?

– Ничего особенного, я получу паспорт и буду самостоятельной. Я такое уже придумала, и следующий мой проект будет… Но об этом я тебе пока не скажу, – сказала Поля. – И какую же ты хочешь юбку?