Читать книгу "Истории для взрослых и не очень"

Свирель от Сатира

Один шапочно мне знакомый мужик из деревни километрах в пятнадцати от нас, будучи в пристойном подпитии, рассказал мне историю, приключившуюся с ним еще в те времена, когда жена его своей красотой затмевала местных девчонок и не была его женой. Она даже не смотрела в его сторону.

– Да и смотреть-то на что? Конопатый, белобрысый и не гармонист, – сознался он. – Но пастух я был хороший, хотя и из технической интеллигенции, городской человек. Коровушек баловал, уводил их в такие вкусные луга, что домой их не тянуло. Хозяйкам это не нравилось. А коровы старались, такое молоко давали – чистые сливки.

– И вот как-то лежу я у речки, на облака смотрю, от слепней березовой прядью отмахиваюсь и, уверенный в том, что мои коровушки никуда от меня не денутся, заснул. На сколько, сказать не могу, не помню; а как проснулся, вижу, около меня мужик сидит, еще не старый, лохматый, большой, с зелеными, как у тетки Матрены, глазами, в естественном, ничем не прикрытом виде, сидит, облокотясь на лохматое и как бы кудреватое колено. «Лето, а ты в теплых штанах», – удивился я. Что босой – ладно, думаю, но вижу, не ноги у него мужицкие натоптанные, а копыта раздвоенные. Руки сильные, плечи крепкие, словом, страшноватый мужик. На голове рога закрученные, почему сразу не заметил? Страшноватый да не страшный.

– Ты кто? – интересуюсь я. – Кондотьер, кентавр? (Я кое-какие книжки читал.)

– Нет, – говорит он. – У кентавра всё лошадь, только спереди умный мужик с руками. А я – Сатир, разве не видишь?

– Из журнала «Крокодил»? – уточняю я, и вдруг меня пробило: «Что за глупость несу! Какой к черту журнал!», аж холодно от страха стало. Но он меня успокоил. «Ты меня не бойся, – говорит. – Оказываю тебе честь. Хочу с тобой выпить. Как ты?»

– Нет, – говорю, – в жару не тянет. Самогонку будешь? (Всегда беру с собой, мало ли что.)

– Давай, – говорит, – никогда не пил самогонки.

– О-о-о… Как омерзительно пахнет.

– Ничего, пей, от тебя тоже козлом несет.

А он злобно посмотрел, глаза его аж цвет поменяли: «Я чего-то не понял?» И зубы оскалил. И не сообразишь, улыбается или укусить хочет.

– Кто я?

Я взял себя в руки.

– Ты, – говорю, – Сатир, бог и, говорят, бабник.

Так он кругами на своих полусогнутых забегал, башкой своей рогатой закрутил… Потом успокоился. Опять сел.

– Ладно, – говорит, – забыли. После твоей дряни и в голову всякая дрянь лезет. Я тебя не предупредил: напившись, я в такую скотину превращаюсь, самому тошно. К бабам начинаю приставать, это правда. Ты знаешь, я и тут приглядел одну. Хорошая, аппетитная…

И перечисляет все, что ему в ней приглянулось. И из его слов получается, что эта наша, деревенская, ну та, красивая, из-за которой я ночами не спал… Я как-то реально вдруг увидел, как он ее будет пользовать. Ах ты, думаю, козел вонючий, не посмотрю, что ты бог. Вижу – в костровище дубина обгорелая валяется. Незаметно ногой ее к себе подвинул, рукой дотянулся, другой приладился и как по рогам его завитым ёбну (извини)! Он опять поднялся, задрожал, бородой затряс, я и опомниться не успел, поднял он меня, ну, думаю все, жизнь прожил… К счастью, он, как будто чего вспомнив, осторожно меня на землю поставил.

– Все, – говорит. – Пора со всем этим завязать, и с пьянством, и с блядством, здоровье уже не то. В моем возрасте… – и он тяжело-претяжело вздохнул. – Про меня плохого не думай… Та бабенка, на которую я глаз положил, твоею будет, и поймешь ты тогда, какой я миф. И гармонистом, само собой, станешь – лучшим на весь ваш околоток. На вот, свирель мою возьми, подарок Аполлона, мне она без надобности, а тебе на удачу.

И снимает с шеи.

– Нет, – говорю, – свирель не возьму, никто ведь не поверит, что от тебя, а за жену мою будущую спасибо.

– Ладно, живи.

Хлопнул меня по спине и пропал.

Смотрю, а свирель на кожаном крученом ремешке у ног моих валяется. Вот история, хочешь – верь, не хочешь – дело твое. А свирель – вот она, и вот опять же, можешь мне не верить, но я ею суставы лечу. Приложу к больному месту, и все как рукой снимет.

– Забавный у вас пастух, – говорю я продавщице из ларька на автобусной остановке. – Такого мне рассказал.

– Да, забавный. Бич, его давно когда-то к нам из города выслали за пьянство. Но сейчас он уже практически и не не пьет, хороший, спокойный. С полмесяца как к нему по четвергам тарелка прилетает, огромная – жуть. Мы поначалу очень испугались, думали, повылезают оттуда какие-нибудь злобные уроды, что тогда. Потом, когда поближе с ними познакомились… Почти такие же, как мы, только посвежее и покультурнее, учатся по-нашему говорить.

– Вы что, серьезно? Какая тарелка?

– Да у нас ее все видели, даже подходили к ней поближе. Милицию вызывали, так испугались.

– И что милиция?

– Они было тоже испугались, потом говорят: «Потерпите немного, улетят».

– И сколько же вы уже терпите?

– Да недели с две. Если вам интересно, можете сами до него добраться, он за оврагом живет. Сами все увидите. У нас ведь глушь, а тут крутяк, кино снимают, сходите.

Кнут Амундсен

Мы останавливаемся около сосновой рощи, выходим из машины и по тропинке через заросшую высокими цветами и травами поляну идем к крутому берегу. Вот она. На нее нельзя смотреть и не видеть. К ней нельзя привыкнуть и не замечать. Она женственна, ее обводы, отражаемые глубокой водой, странным образом сообщают, что ее невесомость обманчива, что ей едва хватает глубины, чтобы не касаться килем илистого дна. Ее красного дерева скорлупа образует уютную полость, освещаемую четырьмя крошечными овальными иллюминаторами. Два узких, стоящих друг против друга дивана наводят на мысль, что они имеют весьма опосредованную связь со свежим ветром, сверкающими брызгами, щелкающим парусом и скрипом такелажа. Они для других ощущений, для каких именно, мы и стараемcя понять во второй уже раз с моей кареглазой Елизаветой. Яхта не наша, мы ее заимствуем… Кто такая Елизавета? Да. Вопрос. Ее принесло ко мне с другой планеты, ни поблизости, ни далеко такой другой нет… Беловолосая, загорелая до той степени достаточности, когда кожа еще не измучена солнцем, нежна и шелковиста. Она улыбчива, у нее лицо счастливой женщины. Мне ни к чему перечислять все ее достоинства, это мое достояние, я обладатель сокровища, которому нет цены. Я лежу на спине, разглядывая на выгнутом потолке шевелящийся каштановый блик.

– Милый мой, – говорит она, лаская меня глазами. – Мы же не умрем сегодня?

– Кто его знает, если от счастья умирают, я могу умереть в любую секунду..

– И ты не хочешь, чтобы было завтра?… Вот и не умирай.

Пахнет соснами, горячими досками причала, прижатого к заросшему земляникой, высокому и крутому, как городской вал, берегу. Я закрываю глаза. Я не лежу, я парю. Лиза уже в рубашке, льняной, короткой, облепленной кармашками, на ней белая, умопомрачительно короткая юбка. Она наклоняется ко мне, щекочет меня волосами, аккуратно целует накрашенными губами.

– Тебе мало? – шепчет она.

– Не знаю, но я забыл, какой сейчас год.

– Високосный, – говорит она.

– Значит, завтра пойдет снег, грянут морозы и он замерзнет. Совсем.

– Нет, – говорит она. – Он завтра приедет.

– Вот завтра я его и убью.

– Видно будет, – говорит она и потихоньку закрывает за собой двустворчатые дверцы каюты. Мы идем с Лизой по мосткам босиком. «Какая молодец, – думаю я, – да любая юбка на сантиметр длиннее была бы беспардонной попыткой с ее стороны лишить меня эстетического удовольствия видеть ее стройные, ну, может быть, чуть полноватые ноги».

– Ничего не полноватые, – говорит Лиза.

– Извини, – говорю я. – Мне показалось, теперь вижу, что неправ.

Мы поднимаемся по крутой деревянной лестнице наверх. К нашей машине крадется джип.

– Моей любви хватит, чтобы его убить.

– Ты на это неспособен, – читает мои мысли Лиза.

Она прижимается ко мне.

– Ну скажи, чем тебя не устраивают наши с тобой отношения?

– Наши устраивают. Но я или сойду с ума, или…

– Не сходи. Он это заметит и тогда сам тебя убьет. Ты же знаешь, кто он.

– Да. Придурок.

Из джипа вылезает Лизин муж. Его улыбка не сулит мне ничего хорошего. Я останавливаю Лизу и демонстративно целую. Это мой последний поцелуй. Неслышный выстрел валит меня в траву.

– Лиза, прощай, – шепчу я и умираю.

Я открываю глаза. Она улыбается. Она присаживается около меня, лежащего в траве.

– Сколько тебе лет, Кнут Христиан Амундсен?

– Лиза, какой Кнут?

– Ну ты же так представился, когда мы с тобой познакомились, ты сказал, что твой прикованный к постели прадед – великий покоритель Арктики и Антарктики. И я почти поверила, глядя на твои веснушки и нос картошкой.

– Я тогда бредил. Когда я тебя увидел, у меня съехала крыша.

– Так сколько?

– Тебе примерно?

– Нет, точно.

– Ладно, приблизительно сорок восемь. И не смейся, я просто выгляжу моложе.

– И сколько от этой приблизительной цифры надо отнять, чтобы было приблизительно правильно?

– Отними сорок.

– Я тебе верю, ведешь себя как мальчишка.

– А тебе?

– Ты не в курсе? С женщинами об их возрасте не говорят, но по сравнению с тобой я старуха.

– Разве?

– Скажи, а твой приятель, хозяин яхты, – богач?

– Да. Он очень богат, ведь его отец – побочный сын, приемной дочери Руперта Мердока.

– Бедный, ты совсем плох, – говорит Лиза.

– Я умер.

– Опять?

– Да. От любви к тебе.

– Окончательно?

– Нет, меня еще можно спасти. Ты должна вдохнуть в меня жизнь.

– Как?

– Изо рта в рот, как утопленнику. Что может быть прекраснее, когда твоя любимая женщина таким образом спасает тебя от беды. Продолжай, продолжай, я еще очень слаб.

– Достаточно, твоя жизнь вне опасности. У меня плохие предчувствия. Что-то должно случиться.

– Лиза, успокойся. Как тебе короткое путешествие на воздушном шаре?

– Ты приглашаешь меня полететь с тобой на воздушном шаре?

В ее кротком вопросе и в ее тревожном беспомощном взгляде столько любви, что ее тревога передается и мне.

– Приглашаю, пора уже наши отношения поднять на более высокий уровень.

– И ничего, что там будет третий? Лиза пытается не думать о плохом.

– Ты имеешь в виду пилота?

– Да.

– А мы будем вести себя скромно, мы будем сдержаны.

– Неужели тебе не все равно, что подумает о нас пилот воздушного шара?

– Конечно, не все равно, он рафинированный молодой человек, француз, но он как-никак еще и мой кузен по материнской линии. Конечно, он будет мне завидовать.

– Да-а!

– Кстати, его фамилия – Монгольфье, он потомок известных французских фабрикантов.

– Уж не тех ли, которые изобрели воздушный шар?

– Как, ты знакома с моим кузеном?

– Нет, я хорошо знаю и люблю одного из родственников Амундсена.

– Ну, тогда все в порядке? О времени отправления воздухоплавательного аппарата я сообщу тебе послезавтра.

Послезавтра я сижу в машине. К правому зеркалу я привязал воздушный шарик. Сижу с закрытыми глазами, представляю себе Лизу, читающую мою записку, вложенную в него. Я улыбаюсь.

– Улыбаешься? – Лизин муж наставил на меня итальянский револьвер с глушителем. «Вот и все», – говорит он и стреляет. Меня больше нет. Через пятнадцать минут к машине подходит Лиза. Увидев бледно-голубой шар и в нем записку, она приветливо шевелит перед лицом пальцами, приветствуя меня. Я невозмутимо мертв.

– Какой же ты все же дурак, Кнут Христиан… – шепчет она.

– Ну нет, – превозмогая себя, я открываю глаза и даже зеваю. Лиза подходит ко мне. Я жду, когда она меня поцелует. Да, целует.

– Нет, не так, – говорю я. – Придется перецеловать.

– Согласна.

Она, придерживая рукой прядь волос, целует меня горячо, но как-то не так, как обычно.

– Кнут, я с тобой прощаюсь. Больше не умирай. Спасибо тебе за счастье. Три недели всего и на всю жизнь.

Она ушла и не оглянулась.

Робинзон, прощай! Пятница, прощай!

Когда-то, когда мы жили в бараке, в меня влюбилась наша соседка. Нет, нет, конечно, нет – это я, пятиклассник и балбес, в нее влюбился, в результате чего жизнь моя упростилась до невозможности. Мои домашние обязанности – сходить в булочную, пока не кончился хлеб, снять на улице, если высохло, бельё, подмести, почитать, не забыть поесть (просто смешно) и быть дома, когда мамка вернется с работы из своей закопченной, горячей и пыльной литейки, где она занималась изготовлением пустот, то есть работала стерженщицей – мои обязанности выполнялись мною автоматически, не отвлекая меня от главного – мечтать о девушке, которую звали Робинзоном. Ее так звали за то, что, когда она купалась в пруду, иногда весело кричала: «Ну где же ты, мой необитаемый остров?» Я про нее слышал, но никогда ее не видел. И надо же, такое счастье.

Наш прекрасный пруд (бывший карьер) был удобен для взрослых и всякой остальной мелочи. Там, где купались взрослые, берег был повыше и имел нависающую над водой широкую доску для ныряния. Вот на этой доске я ее первый раз и увидел. Какой-то взрослый, незнакомый мне парень крикнул: «Ленка, покажи класс!»

Когда она, подпрыгнув на доске, красиво сгруппировалась и без брызг вошла в воду, я понял, что мне на это надо посмотреть еще раз. И кого же я увидел выходящей из воды? Отлично ныряющая незнакомка оказалась нашей соседкой, «Еленой прекрасной» – так звала ее ее бабушка.

– Лена? – удивился я.

– Ты? – удивилась она.

– Значит, так, – приказала она, – я пойду нырну еще раз, ты не уходи…

Когда она встала на доску, красиво сгруппировалась и без брызг вошла в воду, я был уверен, что вынырнет Робинзон. Я ждал. Вынырнула Лена, раскинула руки и крикнула: «Ну где же ты, мой Пятница?»

Запахнув длинную юбку, она присела передо мной на корточки.

– Кто такой Робинзон, знаешь.?

– Знаю теперь – это ты, так тебя все зовут.

– Не совсем так. Робинзон – мужчина, оказавшийся один на необитаемом острове. Это было давно. Скажи, я похожа на мужчину?

– Конечно, нет.

– Робинзон – это прозвище. Скорее всего, ты не знаешь, но у Робинзона однажды появился друг, и произошло это в пятницу, поэтому Робинзон назвал его…?

– Пятницей, – сказал я.

– Мы с тобой друзья?

– Да, с моего первого класса.

– Слушай, если я Робинзон, у меня просто должен быть друг, ведь так? Как ты думаешь, о чем я хочу тебя попросить?

– Стать Пятницей?

– Молодец. – Она прижала меня к себе и поцеловала. Теперь пойдем домой и сообщим твоей маме, что ты теперь Пятница.

– А она знает, что ты Робинзон?

– Догадывается.

– И что мне ей сказать?

– Я думаю, что ей следует сообщить, что у Робинзона появился друг. Как ты думаешь, она догадается, кто?

Мамка сидела на скамейке около крыльца.

– Мамк, ты знаешь Робинзона?

– Конечно, знаю.

– Вот, у него сегодня появился друг. Как его зовут? Угадай.

– Попробую. У нас сегодня что? Воскресенье, стало быть его зовут «Воскресенье», правильно?

– Неправильно! – возмутился я. – Его зовут «Пятницей»!

– Евгения Ивановна, давайте рассудим по другому, – предложила Лена. – У Робинзона появился друг, и он так обрадовался, что перепутал от счастья дни недели. Было воскресенье, а он решил, что пятница, поэтому он так его и назвал. Ничего, что у нас сегодня воскресенье, друга-то Робинзона все равно зовут «Пятницей».

– Конечно, ничего, – сказала мамка. – Какая разница, главное, что у Пятницы сегодня появился друг – Робинзон, и я этому рада.

– А почему я не знал, что Лена – Робинзон?

– Не знаю, но ты не переживай, – сказала мамка. – Разве тебе мало того, что рядом с нами живет такая красавица, как Лена?

Мне показалась, что на этот вопрос мне отвечать не обязательно.

– Робинзон, мы же когда-нибудь поплывем с тобой на необитаемый остров за приключениями?

– Обязательно. Но я плавать не умею, ты научишь меня плавать?

– Научу, – сказала она. – Завтра вечером, сразу, как приеду из Москвы.

Москва рядом, через три остановки на поезде… Я из окошка увидел, что она приехала, и сердце мое сильно застучало.

– Мамк, – сказал я. – Сегодня Робинзон научит меня плавать, как ты думаешь, у меня получится?

– Конечно, даже не сомневайся, – сказала она. – Только далеко не заплывайте.

– Ладно.

На пруду никого не было, вода была теплой, как раз подходящей для того, чтобы учиться плавать. Робинзон пришла уже в купальнике.

– Ну что, полезли? Имей в виду, тут глубоко, так что поплывем сразу. Не испугаешься? На, держи наволочку, с ней поплывешь. Как, я тебе сейчас покажу. Иди ко мне, держись пока за траву.

Она сильно намочила наволочку. Двумя руками расправила ее, стукнула об воду, и она надулась.

– Ну, иди, смелее. Будешь в воде держать ее левой рукой, держи и не отпускай. Я рядом, ничего не бойся и болтай ногами.

Удивительно, но я поплыл, почувствовал что-то, совсем мне незнакомое, мой организм намекнул мне, что я могу больше, чем только ходить вертикально. Я был в восторге и свои новые ощущения накрепко связал с Робинзоном.

– Только молчи, а то воды хлебнешь, – предупредила она.

Мы плавали минут десять.

– Все, Пятница, на первый раз хватит, выходим.

На берегу она достала из соломенной сумки простынку.

– Пока солнышко, позагораем, ложись рядом.

– Нет, я лучше посмотрю на тебя сверху.

– Тоже мне великан, сверху. Зачем?

– Робинзон, ты знаешь, за что я тебя полюбил?

– За что?

– За красоту и за то, что ты мечтаешь уплыть со мной на необитаемый остров. И знаешь еще, за что? За то, что ты женщина.

– А за что больше?

– За красоту. А ты меня за что?

– А я разве тебя полюбила?

– А как же, разве я не вижу.

– Тогда я полюбила тебя за смелость.

– Знаешь, что Робинзон, – сказал я. – Я знаю, что я трус. Трусов любить нельзя.

– Послушай, если трус говорит, что он трус, значит, он настоящий мужчина. И когда понадобится совершить мужской поступок, он его совершит. Вот ты, я думаю, такой, и перестань говорить всякую чушь. Скажи, как бы ты относился к герою, если бы он только и говорил, что он герой?

– Я перестал бы считать его героем, я стал бы его считать хвастуном… И ты тоже, если бы его любила, перестала бы его любить.

– К сожалению, Пятница, когда ты подрастешь, ты поймешь, что женщины частенько любят не только героев, но и хвастунов, и даже негодяев.

– Я этого, наверное, не пойму, даже когда подрасту.

– Это было бы здорово, – сказала она.

Пока еще было лето, жаркое и прекрасное. Однажды, когда над Карабановкой пролетел планер и потом сделал круг над нашими бараками, я ни с того ни с сего загадал желание. Нет, причина была. Я давно уже не видел Робинзона и понял, что, долго не видя ее, жить не могу. Оказывается, видеть ее для меня важнее, чем мечтать о велосипеде, обещанном мне отцом. Вот я и загадал.

– Если планер появится еще, я ее увижу сегодня. Если не появится, то не увижу никогда.

Планер так и не появился. А мне сразу же стало грустно. Я сидел на скамейке и представлял себе, как она спрыгивает с нижней ступеньки вагона и идет по кирпичной дорожке к нашему бараку. Такая красивая, что от радости за нее мне хочется плакать. У нее душистые каштановые волосы и нежный язык. Я это почувствовал, когда она хотела вытащить им из моего глаза соринку… Вот подходит она к нашему бараку, я не спеша подхожу к ней, и она спрашивает:

– Ты что, не рад меня видеть?..

Я же не смогу сказать ей, что очень по ней скучал. Мужчина должен вести себя сдержанно… Но она в тот вечер так и не приехала. Я ждал ее дотемна, пока мамка не вышла.

– Иди поужинай, да и спать пора.

– А вдруг на Марке на нее бандиты напали?

– Слушай, Пятница, – говорит мамка, – она взрослая девушка. Может быть, она в гостях была и на поезд опоздала, ночевать у подруги осталась. Да мало ли что.

Мне было неприятно, когда мамка меня Пятницей назвала. Я считал, что только Робинзон может так меня называть.

Ее и на следующий день не было, и на следующий. Она приехала только в субботу, веселая и нарядная, забежала к нам и сказала мамке: «По Пятнице соскучилась, отпусти его сегодня со мной на пруд. Когда я его еще увижу. Завтра замуж выхожу, от вас в Москву уеду».

Когда я пришел домой от Тольки Абатана, все мне мамка и рассказала… Я еле дождался вечера, все боялся, что дождик пойдет. У меня в коллекции открыток была одна иностранная, с лежащей на простынке Венерой. Венера почти такая, как Робинзон, лицом очень на нее похожа. Когда Робинзон за мной зашла, я взял ее с собой, чтобы узнать, кто из них красивее. Купались мы долго, пока не пошел дождь. Потом стали быстро одеваться, и я вспомнил, что не успел сравнить Робинзона с Венерой. Я ей ее показал, и она спросила, зачем она мне. Я ей говорю: «Для сравнения с тобой». Она говорит: «Но я же как мокрая курица».

– Ну ведь ты высохнешь. Ладно, мне же уже все равно. Какая Венера. Она же воображение художника, а ты настоящая. Да еще замуж выходишь. Вот ты выходишь замуж, так?

– Так.

– И что мне теперь делать? Ты уедешь в Москву и будешь там со своим мужем жить. Но я-то тут все время о тебе буду мечтать, переживать. Мне станет плохо, и, когда меня совсем больного отвезут в больницу, доктор там меня послушает. «Все, батенька, – скажет он, – слишком поздно». Тебе, конечно, сообщат. Но ты приедешь к уже холодному моему телу.

– Пятница, ты хочешь сказать, что так меня любишь, что жить без меня не сможешь, так?

– Да, не смогу.

– И как нам быть? Ведь я тебя тоже люблю.

– Тогда все очень просто. Пока он тебе не муж, ты объясни ему, как я тебя люблю. Он, конечно, расстроится, но подумает и скажет: «Хорошо, я тебя тоже очень люблю, но он сильнее, и я не буду мешать вашему счастью», вот и все. Ты подождешь, когда мне исполнится восемнадцать, и мы поженимся. А пока ты подтянешь меня по арифметике.

Такая история произошла со мной давным-давно.

После армии, став взрослым, я пытался найти ее и боялся, что мое детское очарование этой удивительной девушкой исчезнет, если я увижу обыкновенную женщину. Я нашел ее. Я ее узнал, и она узнала меня, и это было так хорошо, что мы расцеловались. Жизнь прекрасна. Робинзон оказалась еще более привлекательной, чем тогда, когда была нашей соседкой, молодой женщиной, у которой сейчас все было хорошо.

– Робинзон!

– Пятница!

– Прощай.

– Прощай.

Больше мы не виделись.