Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

Маргарит тихо хрипло воет.

Терещенко оглядывается от дверей и видит огромный живот жены в синих прожилках вен.

Врач достает из саквояжа блестящие щипцы, расширитель…

Гостиная.

Терещенко курит, сидя на подоконнике.

Пепельница полна окурков.

Издалека доносятся неясные голоса, потом негромкий звук, похожий на мяуканье.

В дверях появляется служанка.

– Доктор зовет, – говорит она.

Лицо у служанки испуганное.

Терещенко вскакивает.

– Не волнуйтесь, Михаил Иванович! – произносит горничная торопливо. – Жива она, жива…

Спальня. Свет снова приглушен.

Врач снова у стола – теперь он собирает инструмент.

Маргарит лежит в кровати белая как мел, но в сознании. Она так слаба, что не может поднять руки. Терещенко делает несколько шагов и замирает.

На руках у второй горничной ребенок, завернутый в пеленки.

– Поздравляю вас, – говорит доктор. – У вас дочь, Михаил Иванович. Удалось обойтись без наложения щипцов, ребенок здоров. Деликатная, правда, барышня, не кричит, а шепчет…

Врач улыбается.

– Маргарит? – спрашивает Терещенко одними губами.

– Она в порядке, кровь я остановил. Правильно, что позаботились о кормилице. Мадам сейчас слишком слаба, чтобы кормить грудью.

– С ней все будет в порядке?

– Я не Господь Бог, но думаю, что опасность миновала.

– Я могу… Я могу взять ее на руки?

– Берите, конечно.

Мишель берет ребенка из рук горничной.

Маленькое сморщенное личико, темные волосы на макушке, между припухшими веками поблескивают глаза.

Терещенко глядит на жену, подходит к кровати и кладет девочку рядом с матерью.

Потом достает из кармана колье с купленным в Амстердаме бриллиантом и кладет Маргарит на грудь.

– Спасибо тебе, – шепчет он со слезами на глазах.

– Мы назовем ее Мишель, – едва слышно произносит Маргарит. – Как тебя…

Крошечная ручка девочки сжимает блестящую россыпь камней.

– Мишель, – Терещенко словно пробует имя на вкус. – Мими. Мишет…

Ванная комната.

Доктор моет руки. Пена в раковине окрашена в розовый цвет. На лице акушера усталость, под глазами темные круги, но он напевает арию Фигаро приятным низким голосом.

В дверь заглядывает Терещенко, и доктор видит его отражение в зеркале.

– Что-то случилось?

– Нет, что вы… Жду вас, доктор, чтобы отметить новый 1917-й год. В не откажетесь со мной выпить?

– Как можно от такого отказываться, Михаил Иванович!

В столовой на столе запотевший штоф, розетка с черной икрой, розетка с маслом, нарезанный хлеб.

Терещенко передает акушеру внушительных размеров конверт.

– Благодарю вас, Михаил Иванович, – с достоинством произносит доктор, пряча конверт во внутренний карман пиджака.

– Это я вас благодарю, Арон Давидович.

Водка льется в запотевшие рюмки.

– Вы не возражаете?

– Я совершенно далек от религии, Михаил Иванович. Ну, с Новым годом вас. Пусть ваша дочь проживет долгую и счастливую жизнь и увидит 2017-й.

– Дай ей Бог… – говорит Терещенко. На его глазах слезы, и он не особенно это скрывает. – С Новым годом вас, доктор… Пусть этот год принесет нам мир, благоденствие и спокойствие!

– Обязательно принесет, – говорит доктор и выпивает. – Это будет хороший год.

31 марта 1956 года. Монте-Карло. Прибрежное кафе

– Роскошный подарок! Подарить жене королевский алмаз! – говорит Никифоров. – Вы широкий человек, Михаил Иванович… А я-то думал, что вы в 15-м закрыли «Сирин» потому, что у вас не было денег содержать столь расходное предприятие.

– Ерунда, – резко отвечает Терещенко. – Деньги были и тогда, и в 17-м, но я перестал болеть издательским делом, нашлись вещи куда важнее и интереснее…

– Можно полюбопытствовать, какие?…

– Можно! Политика. Политика захватила меня целиком и полностью. И, хоть это сейчас звучит смешно, оппозиционная деятельность!

– Действительно, звучит несколько странно…

– Не думаю. Смешно – согласен, но не странно. Тогдашний министр юстиции господин Щегловитов с вами бы не согласился. Он несколько раз порывался арестовать меня за участие в заговорах…

– А вы действительно участвовали?

– Конечно. Мы с Гучковым создавали планы отстранения Николая Александровича от власти, заручившись поддержкой генерала Алексеева! Вы слышали о нем?

Никифоров делает неопределенный жест рукой.

– Я не историк. Я – журналист.

– Понимаю. Был такой деятель… Сначала на нашей стороне, а потом все, о чем мы только помышляли, передал государю. В нашем заговоре принимал участие Великий князь Михаил, так что скандал вышел грандиозный!

– И вас не арестовали? Не сослали в Сибирь? Не расстреляли? – удивляется Никифоров. – Странный какой-то у вас был заговор!

– Если бы император умел расстреливать с такой легкостью, как ваш Ленин, возможно, ничего бы с ним не случилось. И сегодня в России правили не бонзы от вашей партии, а кто-то из его наследников.

Никифоров качает головой.

– Вы строили против него заговоры, а теперь жалеете о самодержавии?

– Да, – отвечает Терещенко зло. – Жалею. Конституционная монархия – вот что было нужно России. Просвещенная конституционная монархия, а не диктатура, которую вы по недоразумению назвали пролетарской. У самодержавия были правила, у вас никаких правил не было – только революционная целесообразность. Вы не стеснялись убивать безо всяких рефлексий…

– Однако вы живы! – примиряюще произносит Никифоров.

– Значит, убить меня на тот момент было нецелесообразно, – парирует Михаил Иванович. – Или не получилось…

– А пытались?

Терещенко, не удержавшись, фыркает.

– Не один раз…

– Простите, Михаил Иванович, я ни в коей мере не сомневаюсь в ваших словах, – начинает Никифоров вежливо, – но мне трудно представить ситуацию, в которой… в которой…

– В которой бы меня в конце концов не достали бы?

Сергей улыбается, но улыбка кривая – он не знает, как вести разговор дальше.

– Ну, что-то вроде того…

– Если честно, – говорит Терещенко, – я и сам не знаю. Я ведь не умею бегать от смерти, месье Никифоров. Все эти шпионские игры, террористы, ледорубы… Меня должны были убить еще в семнадцатом. У Ленина на мой счет были свои планы…

– Однако приказ о вашем освобождении из Петропавловской крепости подписан его именем.

– Это не его милость и не моя заслуга.

– А чья?

– Моей жены и моей матери.

– При чем тут они?

Терещенко улыбается. Это странная улыбка – горькая и одновременно мечтательная.

– О, это совершенно уникальная история, мы обязательно до этого дойдем… Еще бутылку?

– Не откажусь.

Официант спешит к ним, повинуясь жесту Михаила Ивановича.

– В то утро, когда ко мне приехал Гучков, – говорит Терещенко, доставая из портсигара очередную сигарету, – мы еще не понимали, что Рубикон перейден…

25 февраля 1917 года. Петроград. Невский проспект

Огромная толпа, заполняющая проспект от края до края, катится по Невскому проспекту. Над толпой транспаранты «Долой царя!», «Хлеба, мира, свободы!», «Да здравствует республика!», «Долой правительство!». Навстречу им выдвигается несколько рот солдат и казачья полусотня. Солдаты выстраиваются в боевой порядок и изготавливаются к стрельбе. Толпа продолжает надвигаться – в ней рабочие, студенты, женщины, много молодых людей, есть и старики.

«Хлеба! Хлеба!» – скандирует толпа.

Солдаты берут винтовки наизготовку.

Казаки, переглядываясь между собой, выезжают между толпой и солдатами, начинают гарцевать, закрывая людей от направленных на них стволов.

Что-то кричит офицер, командующий ротой, но солдаты опускают оружие.

«Армия с народом! Армия с народом!» – скандирует толпа.

Ритм ей задает молодой студент с красным знаменем в руках. Он машет флагом, толпа кричит, казаки уже не закрывают ее от солдат, в этом нет необходимости. Военные расступаются, пропуская демонстрантов сквозь строй.

Людская масса ползет дальше. Звучит «Марсельеза».

25 февраля 1917 года. Знаменская площадь. Петроград

Огромное столпотворение. Те же знамена, транспаранты, лозунги. С постамента памятника Александру III выступает очередной оратор. Слышны отдельные слова: война, царизм, советы, голод…

Толпа гудит, как улей – здесь многие тысячи людей, колоссальный митинг, все возбуждены, и никто друг друга не слышит.

Со стороны Лиговского проспекта на площадь выходит полицейский отряд, сопровождаемый казачьей полусотней.

Урядник, оглядывая море голов, заполнивших площадь от края до края, выдыхает:

– Гошшшподи…

Полицейские неловко топчутся, пытаясь оттеснить толпу, но это совершенно нереально. Их не боятся, да и они сами видят, что стоит людям двинуться в их сторону, и ряды полиции будут сметены, несмотря на конников-казаков.

Один казак говорит другому:

– Нагайки они нам выдали, народ разгонять… Да разве его разгонишь?

Второй казак качает головой.

Первый продолжает:

– Их злить нельзя, слышь, браток! Они нас голыми руками вместе с конями порвут… Христом-Богом клянусь! Порвут, как пить дать!

Полицейский пристав пытается вырвать красный флаг у одного из демонстрантов, тот сопротивляется.

Пристава отбрасывают прочь.

Он вскакивает и бросается на обидчика.

Толпа начинает реветь. Полицейский вырывает древко из рук противника и ломает его об колено. Людская масса начинает надвигаться на полицейский отряд и казаков. Вот-вот начнется стрельба – полицейские испуганы, толпа свирепеет. Еще несколько минут, и она сомкнется вокруг конных и пеших.

Пристав тянет из кобуры револьвер на шнурке.

– Вот дурак! Вот дурак-то! – причитает первый казак и достает из ножен шашку. – Уймись, дурак!

Он уже орет.

– Уймись, мать твою! Затопчут нас!

Пристав поднимает оружие – и в тот же момент казак рубит его шашкой по шее.

Толпа восторженно ревет.

Пристав хватается за рану, сослуживцы пытаются спрятать его за рассыпающийся строй, но из толпы выскакивают несколько человек, вооруженных лопатами, и начинают добивать раненого, а людская масса накатывается на полицейских – пеших и конных, выдавливая их с площади. Казака, зарубившего пристава, стягивают с коня и несут на руках, качать. Десятки рук подбрасывают его вверх под громкие крики «Ура!!!».

Отряд полиции и казачья полусотня быстро отходят по Лиговскому проспекту.

На постамент памятника Александру III взбираются люди и водружают на статую царя красный флаг.

25 февраля 1917 года. Петроград. Мариинский театр

Зал почти пуст. Дают симфонию Стравинского. В оркестре тоже много пустых мест, но люстры сверкают, музыка звучит так же торжественно и красиво, как прежде.

В ложе перед оркестром сидят Терещенко с Маргарит. С другой стороны в такой же ложе – посол Франции Морис Палеолог с дамой. Палеолог, встретившись взглядом с Терещенко, делает приглашающий жест. Терещенко улыбается и кивает.

Антракт.

Палеолог целует руку Маргарит.

– Очаровательная мадмуазель Ноэ… Месье Терещенко, позвольте представить! Виконтесса де Альгуе, супруга моего секретаря. Она любезно согласилась сопроводить меня сегодня на концерт Зилоти.

– Мадам… – Михаил целует виконтессе руку.

Обе пары стоят в фойе театра. Вокруг них почти никого нет.

– Пройдемся? – предлагает Палеолог.

Они медленно идут – мужчины чуть впереди, женщины на шаг сзади.

– И как вам Стравинский? – спрашивает посол у Терещенко.

– Если честно, месье Палеолог, я больше люблю балет… – говорит Мишель, улыбаясь.

– Вполне откровенно, – усмехается посол. – Мне произведение показалось неровным, нервным… Но, возможно, это обстановка так действует… Сегодня на Невском убили трех полицейских и трех манифестантов… А такой пустоты в театре я не помню за все годы своего пребывания в России!

– Я тоже такого не припомню, – соглашается Терещенко. – И неудивительно! Я едва уговорил Маргарит отвлечься. Ее пугают выстрелы в городе.

– Как вы относитесь к происходящему, месье Терещенко? Вы тоже, как ваш министр Протопопов, считаете события последних дней обычными беспорядками?

– Вы всерьез воспринимаете слова человека, который готов каждый день советоваться с духом Распутина? – вопросом на вопрос отвечает Мишель. – Конечно же нет, месье Палеолог! Мы имеем теперь дело с крупным политическим течением. Если император не даст стране скорых и широких реформ, то волнение перейдет в восстание. А от восстания до революции один шаг…

– Император провел два месяца в Царском Селе и только вчера перебрался в ставку, – замечает посол резонно. – Если не пользоваться языком дипломатии – это называется самоустраниться. Боюсь, что время для широких реформ уже упущено, месье Терещенко, а шаг, отделяющий восстание до революции, увы, сделан. Это я говорю вам не как официальное, а как сугубо частное лицо. Как посол Франции я желаю императорской фамилии здравствовать и долгого царствования, а вот, как человек, неплохо знающий историю, готов утверждать, что в лице Протопопова Романовы нашли своего Полиньяка… И это очень прискорбно и для меня, и для Франции.

– Понимаю вас, месье Палеолог. Если хаос в столице будет продолжаться, то ничем хорошим для России подобное не закончится… Я понимаю, что вы, как представитель союзной державы, не можете оставаться равнодушным.

– Собственно, об этом я и хотел вам сказать… Я много хорошего слышал о вас, месье Терещенко, и рад нашему знакомству, которое только укрепило меня во мнении, что вы – человек в высшей степени порядочный и ответственный… Дослушайте меня, я знаю, что говорю! Учтите, месье, если события начнут развиваться быстро, а они начнут, не сомневайтесь, то вам предстоит сыграть в них определенную роль. Полагаю, что соразмерно вашим талантам и роль будет значительна. Так вот, я очень прошу вас не забыть об обязательствах, которые налагает на Россию война.

– Вы можете положиться на меня, – говорит Терещенко серьезно. – Я никогда не забываю об обязательствах.

– Видите ли, месье Терещенко, – говорит посол, не отводя взгляда. – Мнение человека как государственного деятеля далеко не всегда совпадает с мнением того же человека, но как лица частного. Прав был ваш царь Алексей Тишайший – у царя и у человека грехи разные. То, что кажется вам сейчас совершенно естественным, может оказаться неприемлемым, как только вы вступите в должность. Поэтому хочу вам напомнить как частное лицо частному лицу: ту кашу из топора, что начинают готовить у вас на улицах, можно расхлебать только вместе с верными союзниками. Задача немцев – вывести вас из игры, оставив нас наедине с Германией, а вас – наедине с вашей революцией. Для осуществления этого плана они не пожалеют никаких денег, никаких сил.

– Я вас услышал, господин Палеолог.

– Называйте меня Морис, месье Терещенко, – вежливо улыбается посол. – А я, если позволите, буду называть вас Мишелем.

– Конечно же… Морис, вы меня очень обяжете!

– Ну а теперь, – говори Палеолог, – почему бы нам не вернуться в зал и не дослушать произведение вашего нервного гения?

После концерта. Площадь перед Мариинским театром

Из здания театра выходят Палеолог и Терещенко с дамами.

Площадь пуста. Перед входом только два автомобиля – Терещенко и посла.

Мужчины жмут друг другу руки. Дамы раскланиваются. Авто разъезжаются.

Автомобиль Терещенко

За рулем шофер. Мишель с Маргарит на заднем сиденье.

Машина едет по городу. Сугробы. Расстрелянные фонари. Забитые фанерой витрины. Фары рассекают тьму.

Маргарит прижимается к груди Терещенко.

– Какой страшный город, какая холодная страна… Мишель, я хочу уехать отсюда. Я боюсь… Я чувствую, что произойдет что-то страшное.

– Не выдумывай, – говорит он. – В России всегда что-то происходит и всегда это что-то оканчивается ничем. В этот раз тоже все обойдется, вот увидишь!

Машина Палеолога

Морис и виконтесса де Альгуе на заднем сиденье авто.

Автомобиль проезжает по заснеженной набережной Мойки. Возле моста – полицейский пост. Машина едет дальше. Перед Литовским замком множество солдат. Палеолог откидывается на спинку сиденья.

– Что скажете, милая Кристин?

– Похоже, месье Морис, мы сегодня видели последний вечер режима…

– Боюсь, что не смогу вам возразить, – говорит посол, глядя в окно.

Автомобиль едет по Фонтанке, мимо ярко освещенного дома, возле которого застыла целая вереница автомобилей. На дверце одного из них – княжеский вензель.

– Автомобиль великого князя Бориса, – говорит Палеолог и качает головой. – Как это знакомо, виконтесса, как все повторяется… В городе восстание, а супруга князя Радзивилла не в силах отменить свой званый вечер… Как же, как же! Она так долго трудилась над схемой рассадки гостей! А ведь по словам Ренака де Мелана, в Париже тоже многие веселились. Это было вечером. 5 октября 1789 года…

Автомобиль посла ныряет в ночь.

За окнами дворца Радзивиллов мелькают тени танцующих и звучит музыка.

Глава пятая
Смотрите, кто пришел…

26 февраля 1917 года. Государственная Дума. Телеграфная

Трещит телеграф. Рядом с ним – телеграфист, отправляющий телеграмму, стучит ключом.

Его Императорскому Величеству

действующая армия

Ставка Верховного Главнокомандующего

Всеподданнейше доношу Вашему Величеству, что народные волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры…

Стреляющие друг в друга войска, толпы людей с красными флагами, распевающие «Марсельезу», солдаты, убивающие офицеров, полицейские, в которых стреляют люди в штатской одежде, казаки, которые пытаются разогнать толпу, но их стаскивают с лошадей и убивают на месте, баррикады, горящие лавки, трупы на улицах.

В городе властвует анархия – тот самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный, но под красными знаменами и под звуки французского революционного гимна.

Основы их – недостаток печеного хлеба и слабый подвоз муки, внушающий панику, но главным образом полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжелого положения…

Застывшие в снегах паровозы с размерзшимися котлами, опустевшие мастерские, депо, занесенные метелью железнодорожные пути, порванные телеграфные провода. Картины зимней замерзающей России, в которой в ту зиму температуры достигали 43-х по Цельсию. Города с заметенными улицами, очереди за хлебом…

…На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно временно ценою пролития крови мирных граждан, но которых при повторении сдержать будет невозможно. Движение может переброситься на железные дороги, и жизнь страны замрет в самую тяжелую минуту. Заводы, работающие на оборону Петрограда, останавливаются за недостатком топлива и сырого материала, рабочие остаются без дела, и голодная безработная толпа вступает на путь анархии, стихийной и неудержимой. Железнодорожное сообщение по России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28 ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого сырья. На Урале из 92 доменных печей остановились 44 и производство чугуна, уменьшаясь изо дня в день, грозит крупным сокращением производства снарядов. Население, опасаясь неумелых распоряжений властей, не везет зерновые продукты на рынок, останавливая этим мельницы, и угроза недостатка муки встает во весь рост перед армией и населением.

Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок.

ГОСУДАРЬ, спасите Россию, ей грозит унижение и позор.

Война в таких условиях не может быть победоносно закончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец.

ГОСУДАРЬ, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять все население.

За таким правительством пойдет вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей.

В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно.

Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко.

26 февраля 1917 года. Могилев.

Ставка Верховного Главнокомандующего

Царь Николай читает телеграмму, одна половина его лица слегка подергивается, выдавая крайнюю степень раздраженности. Закончив, он кладет телеграмму на стол, встает и подходит к окну.

За его спиной остается стоять Владимир Борисович Фредерикс, министр Императорского двора.

– Опять этот истеричный толстяк Родзянко пишет мне всякую чушь, – говорит император неприязненно. – Вторая истерика за день – не многовато ли для государственного деятеля?

Фредерикс молча глядит в спину императору и видит отражение лица Николая в оконном стекле.

– Что говорит о хлебе наш градоначальник Балк? – спрашивает государь.

– Александр Павлович уверен в том, что запасов зерна в городе как минимум на 22 дня.

– Об этом объявляли?

– Да, государь.

– В чем же причина бунтов?

– Боюсь, что тут господин Родзянко прав. Власти не верят.

– Много ли народа на улицах?

– Согласно докладу генерала Хабалова, бастует более трехсот тысяч.

– Как я понимаю, мое распоряжение о наведении порядка в столице решительными методами осталось неисполненным?

– Ваше Императорское Величество, в течение последних дней Охранным отделением по приказу генерала Протопопова арестовано полторы сотни неблагонадежных лиц и профессиональных революционеров, занимавшихся агитацией среди солдат и подрывной деятельностью. Александр Дмитриевич полагал, что восстание обезглавлено…

– У правительства был план, – говорит Николай Александрович с плохо скрываемой болью в голосе. – Почему же допустили такое?

– Не все обстоятельства можно предусмотреть, Ваше Императорское Величество, вы как человек военный это понимаете. Слишком многие случайности обернулись против нас. Это тот вариант, когда дела на фронте куда лучше дел в тылу. Фронт цел и стоит, тылы сгнили.

– Вы опять скажете, что Родзянко прав…

– Увы, государь… Он прав. Нужно правительство народного доверия, бунтовщиков, как предлагает Беляев, надо не арестовывать, а показательно казнить! Нужно отвести войска из столицы, чтобы они не разложились окончательно…

– И оставить столицу на разграбление плебсу?

Царь в гневе поворачивается к Фредериксу: губы плотно сжаты, глаза прищурены.

Фредерикс не отводит взгляда.

– Ваше Величество, Луи Тьер таким образом спас войска во время Парижской Коммуны. Если солдаты перейдут на сторону восставших, то ситуация станет необратимой. Сегодня Волынский полк выполнил свой долг, но станет ли он стрелять завтра? В казармах брожения, солдаты не хотят убивать свой народ, и, боюсь, взывать к чувству долга будет пустой тратой времени. Это не фронт. Как объяснить людям, что толпа на улицах для державы страшнее кайзеровской пехоты? У нас всего три с половиной тысячи полицейских против 160 тысяч военных на зимних квартирах. Государь, возьмите управление в свои руки! Ваши министры – всего лишь люди. Они напуганы, они допускают неверные решения. Нельзя полагаться на них целиком и полностью! Народ все еще любит вас, дайте же ему повод вам поверить!

Николай Александрович молчит, потом снова отворачивается к окну.

– Поздно, – говорит он. – О каком доверии можно говорить, Владимир Борисович, если меня предали самые близкие? Мои родственники участвовали в заговорах против меня, депутаты Думы плели интриги с целью сменить меня на кузена… Мою жену ненавидели и открыто строили планы ее убийства, говорили гадости о ней и обо мне! Делалось все возможное, чтобы народ потерял уважение к власти как таковой. Ее ненавидят, меня – не хотят! А теперь вы предлагаете мне вернуть веру народа, залив Петербург кровью?

– Именно так, государь. Это лучше, чем потом залить кровью страну. Ничто так не отрезвляет возможных предателей, как тело их соратника на виселице. Если вы хотите восстановить порядок, вам придется быть жестоким.

– Хорошо, – говорит Николай Александрович. – Дайте телеграмму генералу Хабалову, министру Протопопову – решительно применить силу к бунтовщикам. Вывести на улицы верные мне части. Средствами не гнушаться. Зачинщиков расстреливать на месте. Направить в Петроград военные части с Северного фронта под командованием генерала Иванова для наведения порядка и законности. Как только части генерала Иванова войдут в город, немедленно вывести из него полки, участвовавшие в столкновениях. Генералу даровать самые широкие полномочия. Практически – любые. Подготовьте текст. Дайте мне прочесть. Я подпишу.

Квартиры лейб-гвардии Волынского полка.

27 февраля 1917 года

Пустой плац, белый от снега. Множество следов – видно, что тут недавно пробежали сотни людей. Посреди плаца два тела – мертвые в офицерской форме. Один из них – штабс-капитан Лашкевич. Под телами примерзшая кровь, на которой уже лежит тонким слоем изморозь.

Кричащие люди, толпы восставших, обнимаются с солдатами, солдат все больше и больше.

Стреляют из окон пулеметы, толпа разбегается, но пулеметные точки подавляют прицельным ружейным огнем, выкатывается пушка, орудует возле нее расчет.

Снаряды рвут фасад дома.

Бегут по лестницам вооруженные люди, врываются в квартиру, где засели пулеметчики. Крики, шум, хлопают выстрелы, кто-то отчаянно визжит, кто-то матерится…

Из окна вниз летят тела – некоторые неподвижны и падают камнем, некоторые еще кричат и машут руками.

Восторженно ревет толпа.

Выскакивает навстречу бунтовщикам кавалерийский разъезд. Залп – и половина казаков летит на землю ранеными или убитыми, падают кони.

Артиллерия бунтовщиков бьет по баррикаде, за которой полицейские – те, кто остался в живых, бегут.

Застава Московского полка. Бунтующие солдаты и рабочие замирают перед ней, но по ним не стреляют. Толпа идет сквозь заставу, и в нее вливаются все новые и новые люди в шинелях и с винтовками – словно ручейки в реку. И эта река заполняет улицы от края до края.

Короткий, но яростный штурм Арсенала. Выносят двери. Щелкают револьверы, люди кричат, врываясь в здание.

Ящики с винтовками и револьверами, которые раздают людям. Много, очень много ящиков с оружием и патронами – их выносят из Арсенала прямо на снег. Теперь над толпой колышутся не только знамена, но и стволы винтовок, штыки.

Толпа стала армией, группы в ней – отрядами.

Вот отряды рассыпаются по городу, вот строят баррикады, вот врываются в правительственные здания, беспощадно убивая полицейских, стоящих на их пути.

Над городом стоит оружейная трескотня. Бухают пушки. Багрово светятся пожары. И валится, валится, валится с низкого серого неба мелкая перхоть сухого снега. Весь воздух наполнен им, уцелевшие фонари едва могут пробить эту завесу.

Горит Литовский замок. Вооруженные люди открывают двери камер, выпуская заключенных. Вот толпа врывается в Кресты.

Восставшие захватывают полицейский участок. Жандармы, не успевшие сбежать, сдаются. Тех, кто сопротивляется, или бьют прикладами или стреляют на месте.

Вооруженные бунтовщики врываются в здание телефонной станции. С визгом бегут от них телефонистки. Девушек не трогают, только улюлюкают им вслед.

Захвачен телеграф. Вооруженные люди занимают здание вокзала.

Город заснежен, но на снегу всюду хлопья пепла. Мерцают пожары. Метет.

Ставка верховного главнокомандования

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ

Занятия Государственной Думы указом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА прерваны до апреля. Точка. Последний оплот порядка устранен. Точка. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. Точка. На войска гарнизона надежд нет. Точка. Запасные гарнизоны гвардейских полков охвачены бунтом. Точка. Убивают офицеров. Точка. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому Министерства Внутренних Дел и Государственной Думе. Точка. Гражданская война началась и разгорается. Точка. Повелите немедленно призвать новую власть на началах доложенных мною ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ во вчерашней телеграмме. Повелите в отмену ВАШЕГО ВЫСОЧАЙШЕГО указа вновь собрать законодательные палаты. Точка. Возвестите безотлагательно эти меры ВЫСОЧАЙШИМ манифестом. Точка. ГОСУДАРЬ, не медлите. Точка. Если движение перебросится в армию – восторжествуют немец и крушение России, а с ней и Династии – неминуемо. Точка. От имени всей России прошу ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО об исполнении изложенного. Точка. Час, решающий судьбу ВАШУ и Родины, настал. Точка. Завтра может быть уже поздно.

Председатель Государственной Думы Родзянко.

Февраль 1956 года. Архив КГБ СССР.

Комната для чтения документов

– Терещенко получил должность министра финансов, – говорит капитан. – Это случилось еще до отречения царя, то есть официально он – последний министр финансов царской России. Через три дня ему должен был исполниться 31 год. Неплохо, правда?

– Более чем… – отвечает Никифоров. – Только вот момент неподходящий. Знаешь, я последнее время мечтаю порулить истребителем. Очень хочется, просто руки чешутся. Но оказаться за штурвалом падающего самолета – это не то, на что я рассчитываю. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю…

– А он понимал? Как ты думаешь?

– Не знаю. А вдруг у него не было времени подумать? Одно дело – читать документы того времени и совершенно другое – жить во всем этом. Наверное, это было страшнее, чем в пикирующем самолете, но они искренне полагали, что смогут все поправить.

– Или очень хотели власти, – замечает Никифоров.

– Или очень хотели власти, – соглашается капитан. – А кто ж ее не хотел?

Ночь на 1 марта 1917 года. Петроград. Государственная Дума

У входа в Таврический дворец полковой оркестр играет «Марсельезу». Холодно. Липнут к металлу духовых губы. Простуженно ухает барабан, звенят медью тарелки. Музыкантам холодно. Вокруг много горящих костров, но тепло до оркестра не доходит. С неба продолжает сыпать, изредка с Невы долетают порывы ледяного ветра с залива.

К дирижеру подходит человек в завязанном башлыке и что-то говорит тому на ухо. Звучат последние такты «Марсельезы», и оркестр, подобрав инструменты, освобождает место музыкантам из другого полка. Снова играют французский гимн.

Отстоявшие «вахту» музыканты греются у костров.

2 марта 1917 года. Особняк мадам Терещенко. Петроград. Утро

Елизавета Михайловна встречает сына в гостиной. Она по-прежнему суха, строга, с прямой спиной и холодным малоподвижным лицом.

– Мама!

Михаил целует матери руку и пытается ее обнять, но мадам Терещенко слегка отстраняется.

– Мама! Ты можешь гордиться, и все наши предки могут гордиться! – говорит Терещенко улыбаясь. – Я стал министром финансов России!

– Министром финансов? – переспрашивает Елизавета Михайловна. – Ну что ж… Это действительно новость. Поздравляю. Ты всегда был тщеславен, и этот пост – то, что тебе нужно.

Терещенко снова пытается ее обнять.

– Не стоит. От тебя пахнет ее духами. Сначала ты пришел к ней, а уже потом ко мне. К своей матери. Так, Михаил?

– Она моя жена, мама! Она мать моего ребенка!

– Она мать твоего ребенка. Но тебе она не жена.

– Ты опять за свое? Ты не можешь просто порадоваться за меня? За всю нашу фамилию? Ты же понимаешь, что теперь наш род действительно вошел в историю?

– С такой новостью в первую очередь приходят в семью. Но я за тебя рада. Надеюсь, государь будет доволен твоим трудом и оценит его по достоинству.