Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

Битсби выходит.

Толстяк нажимает кнопку на столе. Входит секретарь – седой и солидный мужчина за сорок. Толстяк протягивает ему папку.

– Копию – Ротшильду, – приказывает хозяин. – Пусть отправят вечерним пароходом. Гриф – совершенно секретно. Везет курьер. Передать в руки лично. Еще копию – ко мне в спальню, почитаю на сон грядущий.

– Слушаюсь, сэр. Сопроводительное письмо будет?

Толстяк задумывается на миг.

– Да. Напишите так… Дорогой друг! Направляю тебе обещанное. Надеюсь, что смог тебе помочь. С наилучшими пожеланиями. «С».

16 апреля 1917 года. Петроград. День. Терещенко и Гучков едут на заднем сиденье автомобиля Терещенко

За окнами авто картина оттаивающего после зимы Петрограда. Черные пористые сугробы, лужи, грязь. Видно, что за улицами никто не следит – выглядит столица запущенной.

Машина едет мимо Александро-Невской лавры. Вдоль проезжей части идет манифестация – по виду это церковные странники, пришедшие в лавру на Светлую неделю. В руках у них красные транспаранты и флаги с надписями:

«Христос Воскресе! Да здравствует Свободная церковь!», «Свободному народу – Свободную церковь!»

– Я чувствую, что схожу с ума… – говорит Гучков, отворачиваясь от окна. – Позавчера я видел демонстрацию проституток на Литейном. Жаль, Лев Николаевич умер… Какой финал для «Воскресенья» пропал всуе.

– Это пройдет, – отвечает Терещенко. – Люди переболеют.

– Демократия – это не болезнь, – возражает Александр Иванович. – Просто это – не демократия. Похоже, Миша, мы допустили роковую ошибку. Происходящее не царапина, скорее – гангрена.

– Ты перестал верить?

– Ну почему же… Скорее, я до конца поверил. Миллион двести тысяч дезертиров, которые разбрелись по всей России, захватывают поезда и вокзалы, грабят и убивают. Где офицеры? Кто их слушает? У нас солдаты – свободные люди! Они не хотят на фронт, они не хотят воевать за интересы России! Митинг, красные знамена, эшелон едет в тыл. Несогласные гниют в угольных ямах. Штык – лучший аргумент, приказ № 1 – образец демократии. На подъездных путях возле Петрограда 4000 вагонов с мукой! 4000 вагонов! В городе – перебои с хлебом, но ломовые извозчики не хотят разгружать мешки! Мы – свободные люди, говорят ломовые извозчики! Мы не хотим разгружать хлеб! А когда Совет их уговаривает, тут же на митинг выходят пекари! Они тоже свободные люди! Они не хотят печь хлеб! Зачем? Пусть в городе громят лавки, пусть убивают и грабят! Ведь это свободные убивают свободных! Только рабы соблюдают порядок, да?

– Ты сгущаешь краски, Александр Иванович…

– Я недоговариваю. А ты делаешь вид, что не видишь или слишком занят бумажками, чтобы понять – сейчас не на фронте делается история, она делается здесь, в столице! На фронте мы видим лишь последствия разложения. Оглянись, Михаил Иванович! Полиции нет на улицах. Городовые, до сих пор не убитые нашими демократами, разбежались от греха подальше. Кто теперь защищает мирных обывателей? Красная гвардия! Сборище деклассированных типов и апашей! Тюрьмы пусты, Миша! Они нарушают свободы! Скоро мы увидим демонстрации уголовников с новыми лозунгами – мы не хотим жить согласно закону! Мы – свободные люди!

– Вчера я наблюдал, как люди собирались на митинг против пацифистов в Совете. Были плакаты «Пацифисты позорят Россию! Долой Ленина!»

– А сегодня, – с горечью говорит Гучков, – эти же люди аплодируют Ленину. Миша, такие вещи не должны решаться на митингах. Это – политика страны. Обыватель не должен иметь на нее влияния, пока нет государственных институтов, это влияние ограничивающих. Это в Англии – демократия и свобода. Это во Франции – демократия и свобода. В Америке… А в России ничего этого нет, зато есть анархия. А анархия в армии – верный путь к утере государственности. Разве мы этого хотели?

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. Я не вижу выхода.

– Ты устал, Александр Иванович.

– Да, господин министр, я устал. Я ухожу.

– Ты шутишь?

– Нет, не шучу. Я не хочу иметь никакого отношения к катастрофе, что произойдет дальше. Глупо требовать результатов от пловца, связанного по рукам и ногам. Прошу тебя, Михаил Иванович, как друга – пока воздержись от огласки нашего разговора. Я сам сделаю заявление.

– Прости меня, Александр Иванович, – говорит Терещенко. – Я знаю, что ты отважный человек и много раз смотрел смерти в глаза. Но… Неужели ты струсил?

Не щеках Гучкова играют желваки, кулаки невольно сжимаются, но он сдерживается, глядя прямо перед собой.

– Если бы это спросил не ты… Никто и никогда… Не посмел… – отвечает он сдавленным голосом. – Я не струсил, Миша, я протрезвел. И я не ухожу от власти, ее у нас просто нет. У Совета – все рычаги, но ни капли ответственности. У меня же – полная ответственность, но ни одного рычага. Когда вопросы государственные решаются на митингах, то развал всей системы совершенно неизбежен. Наше падение – это вопрос времени, не более. Я не хочу принимать участие в фарсе. И ты прости меня, Михаил Иванович, что я тебя во все это втянул…

16 апреля 1917 года. Петроград. Улица Миллионная. Поздний вечер

В густой тени стоит мужчина в коротком пальто и картузе. Фонарь разбит, в полутьме виден только огонек тлеющей папиросы. Рядом с человеком в картузе останавливается пролетка, и он быстро запрыгивает в нее.

В пролетке еще два пассажира. Когда пролетка катится мимо уцелевшего фонаря, можно рассмотреть сидящих в ней людей.

Один – в морском бушлате и бескозырке, с одутловатой физиономией запойного пьяницы, второй – в армейской полушинели, перетянутой двойной портупеей, плосколицый, рябой, с неожиданно пышными черными усами. Извозчик явно на извозчика не похож – худое безбородое лицо со шрамом на левой щеке, нервное, дерганное. Один глаз прикрыт провисшим веком, но второй – бегающий, живой, злой. Тот, что стоял под фонарем, от своих попутчиков отличается – внешность у него неожиданно интеллигентная, и благообразное лицо портит только постоянно искривленный тонкогубый рот, в котором поблескивает золотая фикса.

– Второй этаж, – говорит фиксатый. – Хозяин – дома, на машине приехал. Охраны нет.

– Слушай, Профессор, а может, ну его? – обращается к фиксатому извозчик. – Улица не та, дом не тот, клиент на машине… Может, у него дома десять служивых с наганами? Лучше меньше, да лучше! У меня вот три наколки есть на хаты, где все чистяком! Возьмем на раз! Хабара меньше, но и маслину не словим…

– Не кипишуй, Одноглазый, – говорит Профессор. – Все путем… Нет там солдат. Я второй день за хатой смотрю – прислуга, жена с ребенком, авто… Куш за сто – возьмем много. Там и рыжье будет, и камни…

– А ежели хозяин борзеть будет? – спрашивает человек в черном бушлате.

– Порешишь ты его, Сазан, – небрежно говорит фиксатый. – И все. Ты что? Борзых мало видел? Батя?

– Ась? – отзывается человек в портупее.

– Мы с тобой первыми пойдем в квартиру. Ксиву готовь! А вы, братва, держитесь на полшага сзади. Как они дверь откроют, вламывайтесь за нами и бейте прикладами все, что подвернется. До того как возьмем рыжье с камнями, никого не убивать. Не стрелять. Если что, бейте по голове или штыком… Но без шума. Ясно.

– А кто на стреме? – спрашивает одутловатый.

Ему явно не хочется идти в подъезд.

Пролетка останавливается у особняка Терещенко.

Из тени выскальзывает невысокий человек в одежде извозчика. Берет коня под уздцы, и становится видно, что это женщина – сравнительно молодая, симпатичная, но с очень злым лицом.

– Вот она и постоит, – говорит фиксатый. – Тебе, что ли, лосю, на стреме стоять? Зина, ждешь здесь. Если что, свистишь. Или начинай шмалять, мы подтянемся.

Четверо мужчин выходят из пролетки. У двоих в руках трехлинейки с примкнутыми штыками – они держатся чуть позади. Фиксатый и человек в портупее идут первыми.

16 апреля 1917 года. Квартира Терещенко. Ночь

Терещенко и Маргарит в гостиной.

– Подумай, Марг, – говорит Михаил Иванович. – Речь ведь идет не о твоей или моей безопасности, мы говорим о безопасности Мишет. Я, как ты помнишь, был сторонником твоего приезда сюда, но… Даже Ротшильд говорил со мной о твоем отъезде во Францию…

Михаил по обыкновению курит у окна, Маргарит сидит на кушетке. Она уже одета по-домашнему – в красивый шелковый халат. Терещенко же только снял пиджак и распустил галстук. Он в жилете, брюках и рубашке с расстегнутым воротом. Вид у него усталый, даже изможденный. Глаза покрасневшие, с набрякшими веками.

– Я не уеду, – отзывается Маргарит твердо. – Давай даже не будем обсуждать такую возможность. Жена должна быть рядом с мужем в тяжелые моменты. Это ее обязанность – делить невзгоды.

– Марг, милая, – мягко продолжает убеждать Терещенко. – Это предрассудки, я не хочу от тебя жертв. Переехав в безопасное место, ты просто облегчишь мне жизнь. Я боюсь за тебя и Мими. Поверь, у меня есть основания переживать за вашу судьбу. Я не чувствую себя свободным, понимая, что из-за моих действий можете пострадать вы.

– Ты сгущаешь краски, Мишель, – возражает Маргарит. – Почему это должно коснуться нас? В Петрограде работают магазины и лавки, открыты театры… Ты же сам знаешь, что в хороших домах даже балы дают! Почему мы не можем жить своей жизнью? Ты, Мими и я? Зачем куда-то уезжать, когда и здесь все начинает налаживаться? Мне кажется, в феврале все было куда хуже!

– Я и в феврале просил тебя уехать. И в марте. И сегодня прошу: возьми Мишет в охапку – и поезжайте в Париж. Здесь ничего не налаживается. А когда все закончится, вы вернетесь. Или я приеду к вам…

Маргарит подходит к Терещенко и обнимает его сзади.

– И кто позаботится о тебе? – спрашивает она. – Кто накормит тебя, согреет воду для ванной, обнимет тебя ночью? Не пугай сам себя, и с нами ничего не случится…

Через окно видно, как возле дома останавливается пролетка и из нее выходят люди. У двоих за плечами поблескивают штыками трехлинейки.

Терещенко с Маргарит сверху наблюдают, как приехавшие входят в их подъезд.

16 апреля 1917 года. Подъезд дома Терещенко. Ночь

Навстречу вошедшим людям поднимается консьерж – седой старик с коротко стриженой бородой и, если судить по манерам, хорошо воспитанный.

– Господа?

Тот, кого Фиксатый назвал Батей, протягивает консьержу бумагу.

– Мандат имеем…

Консьерж всматривается в напечатанные на коричневой бумаге строки:

– Простите, но тут же не тот адрес… И дата месячной…

Он поднимает голову, и Батя точным и быстрым движением вгоняет ему под подбородок тонкое жало пики, сделанной из трехгранного штыка. Консьерж начинает валиться на пол, но ему не дают грохнуться, подхватывают и аккуратно укладывают мертвое тело на плитки пола. И лишь потом Батя вынимает лезвие из головы жертвы. Сталь скрежещет по кости, выскальзывая из раны.

«Пошли», – приказывает Фиксатый, и все четверо быстро взбегают по ступеням, за считанные секунды преодолевая пролет за пролетом.

16 апреля 1917 года. Квартира Терещенко

– Ложись-ка спать, милая, – просит Терещенко жену. – Я в ванную… А потом приду. Нет сил сегодня работать, глаза слипаются.

– Я тебя дождусь… – говорит Маргарит, перейдя на французский. – Соскучилась. Тебе налить выпить?

– Пожалуй…

– Звонила твоя сестра, – рассказывает Маргарит, наливая коньяк в бокал. – Голос мне не понравился. Усталый… Она должна родить со дня на день, ты же знаешь?

– Знаю. Мама говорила. Они созваниваются.

– Не думаю, чтобы часто. Пелагея мечтала вырваться из-под ее опеки и вырвалась. Я ее очень понимаю.

– Ты зря держишь обиду на мою мать…

– Я? Мишель, давай не будем обсуждать эту тему. Мы – это мы, она – это она. Ты не находишь странным, что она до сих пор не соизволила посмотреть на свою внучку? Ни словом не обмолвилась со мной. Мы не просто соседи – мы родственники. Наши дома не в тысяче верст друг от друга – в пяти минутах ходьбы. Я давно простила ей то, что она терпеть не может меня, но Мими-то чем провинилась?

Раздается звонок в дверь.

– Что за черт! – с раздражением произносит Терещенко. – Зачем ночью присылать ко мне курьеров?

И идет к двери.

– Мишель! – окликает его Маргарит. – Не открывай. Дело подождет до утра…

– Не могу, дорогая…

16 апреля 1917 года. Подъезд дома Терещенко

У дверей в его квартиру стоят люди. Трое, возглавляемые Фиксатым, прямо напротив дверей, а четвертый – Батя – прижался к стене сбоку, держа наготове окровавленное жало самодельного стилета.

16 апреля 1917 года. Квартира Терещенко

Михаил Иванович подходит к дверям.

– Кто здесь?

– Патруль Красной гвардии!

Голос отвечающего звучит слабо, приглушенный деревянным массивом.

– И чем обязан?

– Только что в ваш подъезд вбежал человек… Откройте, нам надо проверить!

– Здесь его нет, – отвечает Терещенко. – И дверь я вам не открою. А если у вас есть ко мне вопросы – зададите их утром.

– Откройте, или мы взломаем дверь!

– Погодите!

Терещенко отходит от двери и вполголоса говорит жене:

– Звони в участок! Возьми Мими и няню, закройся в моем кабинете и никому, кроме меня, дверь не открывай.

Маргарит испугана, но не настолько, чтобы впадать в ступор. Пока она бежит в спальню дочери, Терещенко достает из ящика бюро пистолет и возвращается к двери, по дороге гася свет в прихожей, но не успевает приблизится, как гремят выстрелы. Из дверного полотна летит щепа, но массивный замок выдерживает первое попадание.

За спиной Михаила раздается детский плач, звучат торопливые шаги, но он не оборачивается. Пистолет в его руке наведен на дверь, ствол слегка подрагивает, выдавая напряжение.

Снова выстрел. Дверь распахивается. Терещенко ловит на мушку темную фигуру в проеме и стреляет два раза подряд. В ответ щелкают револьверные выстрелы. Терещенко снова палит в проем. Тот, в кого он целил, наконец-то оседает. Пули, выпущенные в Михаила, выбивают куски штукатурки из стен. Прихожая заполнена пороховым дымом. Выстрел, еще и еще…

Вдруг к звукам перестрелки добавляется еще один, более всего похожий на щелканье кнута. За дверями кто-то пронзительно визжит… Терещенко замечает движение в проеме и быстро стреляет в сторону тени три раза подряд. Тень шарахается в сторону. Звонкий щелчок – тень падает. Михаил целится в сторону нападающих и видит, что затвор завис в заднем положении – оружие разряжено.

В подъезде кто-то кричит, матерится. Грохочет выстрел из «трехлинейки», ему отвечает щелканье кнута. Раз, другой… Потом в темноте кто-то жалобно вздыхает и звякает о плитки пола металл – падает винтовка.

– Михаил Иванович! – зовет Терещенко по-французски чей-то голос из подъезда. – Выходите, все кончено.

Не выпуская из рук разряженный пистолет, Михаил медленно движется к выходу.

В дверях лежит умирающий человек. Он еще жив, но в него попали три пули – одна в грудь, другие в горло и в лицо, чуть правее носа. Это тот, кого называли Батей. Умирающий страшно и хрипло дышит. Из горла толчками идет кровь. Второе тело лежит ничком, спиной к двери – это налетчик в матросском бушлате… Терещенко перешагивает через них, пачкая туфли в разлитой крови.

В подъезде тоже висит пороховой туман. Их него выплывает лицо офицера во французской форме. Это старый знакомец Терещенко, сосед с первого этажа, подтянутый и галантный офицер из французского военного представительства, Пьер Дарси.

– Вы целы, Михаил Иванович?

– Кажется, да…

– Прекрасно! Мадам Маргарит в безопасности?

– Да, – говорит Терещенко сдавленно.

Третьему покойнику – тому, кто при жизни носил кавалеристскую шинель, пулей снесло полчерепа, и на плитки пола вытекает серо-розовая жижа мозга.

Михаил Иванович торопливо отходит в сторону и его тошнит.

– Вы в первый раз, что ли? – догадывается француз. – Месье министр! Скажу вам, попасть в голову из вашего пугача да в темноте – весьма неплохо для начала!

Терещенко еще раз выворачивает наизнанку.

– Курить будете? – интересуется француз. – Отвлекитесь, быстрее пройдет.

Михаил Иванович отрицательно мотает головой.

– Зря! – офицер закуривает. – Один ушел… Его внизу пролетка ждала. Жаль. Маленький, шустрый, золотой зуб во рту. Но – везучий… Medre! Я два раза в него стрелял, только ранил… Да закурите вы наконец, Мишель, легче будет! На войне как на войне: не вы к ним пришли – они к вам.

– Прости меня, Господи… – шепчет Терещенко, вытирая испачканный рот, но француз его слышит:

– Бога здесь нет, Михаил Иванович, не переживайте. Он не любит, когда рядом стреляют…

Глава шестая
Охота на Ленина

30 апреля 1917 года. Петроград. Посольство Франции в России

Морис Палеолог встречает зашедшего с улицы Терещенко. Тот в плаще, по которому все еще стекают капли дождя.

– Месье Палеолог!

– Здравствуйте, месье Терещенко! Благодарю, что откликнулись на мое предложение отобедать…

Слуга принимает у Терещенко плащ.

Он и Палеолог жмут друг другу руки.

– Мне доложили, что у вас в доме недавно была стрельба? – спрашивает посол.

– Да, к несчастью…

– К несчастью было бы, окажись вы ранены или убиты… А все остальное – к счастью. Надеюсь, ваши близкие не пострадали?

– Дочь испугалась, но все уже позади… Мне очень помог Пьер Дарси. Скажу прямо – он спас и меня, и семью. Не приди он на помощь, и я бы сегодня не смог отобедать с вами, – невесело шутит Терещенко.

– Это как раз тот редкий случай, – шутит посол в ответ, – когда навыки бретера и безрассудство сыграли положительную роль. Он бретер, бонвиван и выпивоха, но отважный малый, этот Дарси.

– Я обязан ему жизнью.

– Франция и французы всегда были верными союзниками России.

– Ну, я бы не стал так обобщать, – на этот раз Терещенко улыбается искренне.

– Вы, наверное, удивлены, – говорит Палеолог, пока они поднимаются по лестнице, – что я пригласил сегодня только вас одного?

– Не так чтобы очень, месье посол…

– Я уже не посол, господин министр. Я простой гражданин, хоть и на государственной службе. Во всяком случае, нового назначения пока не получил.

– Не думаю, что вы останетесь в стороне от дел, месье Палеолог.

– Скорее всего, вы правы, и надеюсь, что это произойдет быстро. Терпеть не могу безделье, а особенно вынужденное! Я планировал уехать к середине мая, но обстоятельства сложились так, что я отправлюсь на родину буквально через несколько дней, и до отъезда мне нужно сказать вам несколько слов наедине. Причина на то у меня есть, и я вам ее разъясню… Прошу вас!

В столовой посольской квартиры Палеолога уже накрыт стол.

Пока слуги подают, мужчины сохраняют молчание. Судя по всему, так здесь принято, потому что, исполнив обязанности, прислуживающие исчезают.

– Итак, – говорит Палеолог, – постараюсь быть краток. Вы лично симпатичны мне, месье Терещенко, я внимательно следил за вашей деятельностью на посту министра финансов. Мне нравился ваш профессионализм, я уверен в том, что мысль о приглашении вас в состав правительства была несомненной удачей господ Гучкова и Милюкова…

– Благодарю вас, месье Палеолог! Крайне лестно слышать столь высокое мнение о моей скромной персоне…

– Боюсь, что это будет последняя приятная вещь, сказанная мною сегодня, месье Терещенко. Я никогда бы не затеял этот разговор, оставайся я на своем посту. Но вместо меня здесь теперь будет месье Тома, а месье Тома, увы, социалист и очарован формой вашей революции, однако он не замечает ее внутренней сути. Ему нравятся красные флаги, «Марсельеза», Совет и обещания, поэтому он оптимист. А Рибо любит оптимистов. Ваш покорный слуга писал правительству правду, а тех, кто пишет правду, не любят.

Палеолог замолкает, намазывая на гренок паштет. Он не глядит на Терещенко, хотя тот смотрит на бывшего посла с изумлением.

Наконец Палеолог заканчивает с гренком, поднимает глаза на Михаила Ивановича и говорит спокойно:

– Вы проиграли, месье Терещенко. Буквально через несколько месяцев ваше правительство прекратит свое существование, а вслед за ним исчезнет и ваша республика. Она обречена на распад, просто вы еще этого не осознали. Сейчас вам надо опасаться не внешнего врага, а невероятно сильного сепаратистского движения внутри страны, с которым вы не сумеете справиться и от которого существует только одно эффективное лекарство – федерализм.

– Простите? – выдавливает из себя Терещенко.

– Охотно прощу, – улыбка у бывшего посла получается кривоватой. – Но сначала позвольте мне закончить. Поверьте, я не получаю никакого удовольствия вещая, тем более что никто не любит гонцов, приносящих плохие вести. Проблема вашего правительства в том, что все вы – образованные люди, патриоты и государственники, но, увы, никто из вас не обладает ни политическим кругозором, ни бесстрашием, ни смелостью, которых требует сегодняшнее ужасное положение. Обстоятельства все время сильнее вас. Сначала я думал, что надеждой России станет Петроградский Совет, а лидерами – Чхеидзе, Церетели, Зиновьев и Аксельрод, но Совет оказался еще хуже вашего беспорядка – деспотизм крайних партий, засилье анархистов и утопистов. Это тирания, а не демократия. Вы искренне хотели провести реформы, и я верю в чистоту ваших намерений, но, когда в гражданской и военной администрации царит анархия, реформы провести невозможно! Вы всерьез полагаете себя революционерами, пытаетесь говорить в их риторике, действовать, как они, но это дорога в никуда. Вы же умный человек, Михаил Иванович, неужели вам до сих пор непонятно, что вы сидите в летящем в пропасть авто? Русская революция может привести лишь к ужасной демагогии черни и солдатни, к разрыву всех национальных связей и полному развалу страны. При необузданности русского характера она вскоре дойдет до крайности и неизбежно погибнет среди опустошения, варварства и хаоса. Как вы полагаете, можно ли предотвратить такой процесс с помощью созыва Учредительного собрания? Или считаете панацеей военный переворот? Позвольте мне высказать сомнения, месье Терещенко, в эффективности таких решений.

Терещенко уже несколько оправился от шока.

– И что предложили бы вы, месье Палеолог?

– Вы ожидаете от меня готового рецепта?

– Хотелось бы… Но это же невозможно?

– Конечно, невозможно! Вы уже на стадии распада, и то, что вы называете торжеством свободы – на самом деле гангрена. Вы заигрались в революцию, Михаил Иванович. Демократия и хаос несовместимы, одно неизбежно убивает другое. Вы, возможно, и собираетесь что-то строить, но вопрос в том, что вам этого сделать не дадут.

– Мне казалось, – говорит Терещенко спокойно, – что вы поддержали нас с первых же минут, месье Морис. Вы, британцы, американцы… Или это все говорилось для того, чтобы мы не вышли из Антанты? Простите меня за прямоту, но мне кажется разговор у нас вовсе не дипломатический…

– Да уж… – кивает Палеолог. – Протоколировать сказанное я бы не стал. Мы были уверены, что выбранный вами путь правилен. Мы признали ваше правительство еще до того, как это стоило делать – исключительно, чтобы поддержать и ободрить. Конечно же, Михаил Иванович, я и не скрываю, что всегда и в любой ситуации отстаиваю интересы Республики. Но случилось так, что наши с вами интересы совпали. Я был бы счастлив видеть, как Россия из самодержавной стала конституционной монархией. Я не скрывал своей радости по поводу отречения Николая, полагая, что следующий монарх станет фигурой представительской, символом новой России, которой будут править люди просвещенные… Но я ошибся.

– Мы – не просвещенные люди?

– Вы не правите, месье Терещенко. Вы думаете, что чем-то управляете, а на самом деле плывете по течению. Даже Керенский, на которого мы полагали делать ставку, оказался не той фигурой. Ваш друг Гучков, вы сами… Весьма спорный выбор, как оказалось… Вы много сделали для того, чтобы Россия исполнила свои обязательства перед союзниками, и мы это ценим, но, любезный Михаил Иванович, Россия – это не вы, не Милюков, не Гучков и не Родзянко с князем Львовым. Россия – это Чхеидзе, Ленин, Аксельрод, спешащий через океан Троцкий. Вас ждет кризис – это дело нескольких недель. После кризиса вы начнете искать диктатора, но ваши военные слишком хорошо воспитаны для этой роли. Вам нужен свой Наполеон, но такого нет. У вас, Михаил Иванович, нет, но таковой легко найдется у ваших соправителей из Петросовета. Там и наполеоны есть, и робеспьеры, и мараты с дантонами. Людям, имеющим представление о нравственном императиве, никогда не совладать с теми, для кого само понятие нравственности – пустое место. И вы получите диктатуру, да такую, какой свет еще не видывал. Самые страшные диктатуры, месье министр, это те, что приходят на смену демократии. И чем беззубей демократия, тем ужасней диктатура, что идет за ней.

– И что вы предлагаете, месье Палеолог?

Палеолог некоторое время молчит, орудуя в тарелке ножом и вилкой.

– Забудьте о законе, – произносит он через некоторое время и поднимает взгляд на Терещенко. – Забудьте о гуманности и демократии. К ним можно будет вернуться после победы, если возникнет такая необходимость. Учитесь прагматизму и чеканности формулировок у Савинкова – революция не делается в белых перчатках. Кровь – это всегда кровь, как там ее не размазывай, как ручек не отмывай. Мало вы ее прольете, много ли… Все равно испачкаетесь. Так пролейте ее столько, сколько надо для того, чтобы победить!

– Утопить революцию в крови? – переспрашивает Терещенко. – Боже правый, месье Палеолог! От вас ли – просвещенного европейца, я слышу такой рецепт?

– Воля ваша, – говорит бывший посол серьезно. – Хотите, чтобы революция вас сожрала? Оставайтесь прежними – она проглотит вас, не подавившись. И пойдет дальше… А это значит, что кровавая баня в России продлится много-много лет… Решитесь, наконец, на действия! Используйте армию. Снимите несколько частей с фронта, у вас есть такая возможность. Отправьте на фронт части из Петрограда – им нельзя доверять. Расстреляйте зачинщиков беспорядков, вы же знаете их по именам. Разгоните Петросовет или, что еще лучше, обезглавьте его… в прямом смысле слова, и после расставьте решительных и преданных вам людей на ключевые посты. Возьмите под контроль банковскую систему, железные дороги и флот. Помните, что у вас в Кронштадте тысячи разагитированных матросов – не дайте использовать их против себя. Допустите молодых офицеров к командованию в армии, дайте им широкие полномочия и карт-бланш на применение силы. Москва, Петроград, Киев, Одесса, Севастополь… Наведите порядок в этих городах, и вы возьмете страну под контроль… Только делайте это быстро. Потому что очень скоро брать под контроль будет нечего. Не упустите момент, месье Терещенко.

– Благодарю вас.

– Не за что. Я сказал очевидные вещи. Не думаю, что вы сами не понимаете всей серьезности ситуации. Должен вам сообщить следующее: я посоветовал своему правительству прекратить кредитовать вашу страну и высказал сомнения в том, что вы будете поддерживать союзников в войне. Это тот случай, Михаил Иванович, когда мне очень бы хотелось ошибиться в прогнозе. Сомневаюсь, что мое мнение будет учтено…

Бывший посол невесело улыбается.

– …так как сейчас отсюда полетят депеши совсем другого содержания.

– Мы постараемся справиться без кровопролития. Мы не царский режим, чтобы стрелять в собственный народ. Я согласен, что к зачинщикам придется применить силу, но сделать это надо по закону и безо всякой жестокости…

– Вы, господин Терещенко, очень храбрый человек. Или не до конца представляете себе последствия действий правительства. Ну, что ж… Вам решать. Вот, кстати…

Палеолог кладет на скатерть достаточно увесистый пакет, обвернутый в почтовую коричневую бумагу.

– Это вам. С приветом и наилучшими пожеланиями от нашего общего друга. Он просил передать на словах, что очень надеется на успех вашего предприятия.

– Вы увидите его по приезде?

– Думаю, да.

– Передайте, пожалуйста, что я его должник.

4 мая 1917 года. Станция Белоостров, граница с Финляндией

На деревянном настиле перрона стоят люди.

Это не толпа – делегация. Встречающие переговариваются между собой, стоят группами. Чуть поодаль – духовой оркестр. Уже тепло, на деревьях свежая зелень.

Появляется поезд – черный паровоз, зеленые вагоны, белые клубы пара.

Оркестр играет набившую оскомину «Марсельезу».

Паровоз останавливается, двери вагонов открываются, выпуская проводников.

Встречающая делегация идет к одному из вагонов.

По лесенке спускается невысокий человек с черными колючими глазами и пышной шевелюрой – Лев Троцкий. За ним по ступеням сходит женщина в шляпке по американской моде, с приятным, мягких очертаний, лицом, и двое мальчиков – чернявых, испуганных.

К Троцкому шагает мужчина в пенсне, лобастый, с крупными чертами – это Урицкий.

Они обнимаются.

– Здравствуй, Лев Давидович, – говорит мужчина в пенсне. – Здравствуй, дорогой! Заждались мы тебя!

– Здравствуй, Моисей Соломонович!

Мужчина в пенсне поворачивается к встречающим.

– Дорогие товарищи! Для тех, кто не знаком с легендой первой русской революции, представляю – Лев Давидович Троцкий!

Играет оркестр. Люди один за одним подходят пожать руку приезжему.

Несколько встречающих подхватывают чемоданы, помогают пройти женщине с детьми. Все садятся в машины. Автомобилей много, дорога перед маленьким вокзалом буквально заставлена ими.

Троцкий с Урицким садятся в один автомобиль, семья Льва Давидовича в другой.

Кавалькада трогается в сторону Петрограда.

Троцкий немного растерян, хотя чувствуется, что рад окончанию своего путешествия. Он то и дело глядит в окно. Несмотря на то, что уже начало мая, в некоторых местах, там где дорога насыпана по болотистым низменностям, пейзаж достаточно безрадостен.

– Ты не представляешь, как я рад, что ты приехал, – говорит Урицкий.

– Ты не представляешь, как я рад, что приехал, – отвечает Троцкий. – Честно говоря, когда нас сняли с парохода в Галифаксе, я подумал, что ближайшие лет пять мне Россию не увидеть. Я и забыл, какая она…

– Вспомнишь, – улыбается Урицкий. – Это быстро. Квартиру тебе сняли. Нашли охрану – Владимир Ильич распорядился. Там у нас один молодой человек едва не плакал: «Хочу работать у товарища Троцкого!»

– Грамотный?

– Бывший студент по фамилии Поклонский.

– Хорошо… Скажи мне, Моисей, только честно… Кто добился моего освобождения?

Урицкий пожимает плечами.

– Ты хочешь спросить, имел ли к этому отношение Гельфанд?

– Да. И это для меня важно.

– Парвус этим вопросом не занимался. – говорит Урицкий, закуривая папиросу.

Троцкий с явным облегчением откидывается на сиденье.

– Тогда кто? – спрашивает он. – Почему Милюков, который во все стороны рассылает письма с просьбами не подпускать революционеров к границам России, лично подписывает прошение о моем освобождении?

– Ты преувеличиваешь влияние Гельфанда. Он нынче не в чести.

– Он всегда не в чести, – говорит Троцкий. – Но всегда при деле. Приезд сюда Ульянова с Зиновьевым кто устроил?

– Гримм, – быстро отвечает Урицкий. – И Платтен.

– Ведь врешь, как сивый мерин… Ладно, Моисей, давай не портить встречу. Не можешь сказать правду – не говори. Но лгать не надо.