Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

Терещенко качает головой.

– Ты не меняешься, мама… Все меняется, а ты не меняешься. Ты не хочешь замечать то, что происходит вокруг.

– Мне это незачем, – резюмирует Елизавета Михайловна. – Я для этого слишком стара. Будь осторожен. Наклонись, я тебя поцелую и благословлю.

Михаил нагибается, и мать целует его в лоб сухими губами. Потом осеняет крестным знамением.

2 марта 1917 года. День. Мариинский дворец

Суета. В коридорах много людей, каждый из которых уверен, что занят самым важным делом.

Терещенко сталкивается с Гучковым и Шульгиным. Гучков взволнован и то и дело поправляет пенсне. Шульгин старается казаться спокойным.

– Мы уезжаем, Миша… Во Псков, к императору, – шепчет Гучков. – Похоже, сегодня… Свершится!

Рядом с Гучковым круглоголовый лысый Василий Витальевич Шульгин. Усы у него топорщатся, глаза красные. Оба растрепаны. У Гучкова несвежий воротник рубашки, на Шульгине мятый, изгвазданный пиджак.

Успевший переодеться Терещенко смотрит на коллег с изумлением, Гучков замечает это взгляд.

– Некогда было, – говорит он, поправляя галстук. – Мы ночью ездили к солдатам, утихомиривать. Автомобиль обстреляли. Князь Вяземский тяжело ранен, умирает…

– Едем, Александр Иванович, – просит Шульгин. – Прошу прощения, Михаил Иванович, вынуждены поспешить. Обстоятельства. Не хотелось бы дождаться в сопровождение батальона революционных солдат и лично товарища Чхеидзе.

– Спасибо Керенскому, – невесело улыбается Гучков. – Избавил.

– Неужели все? – спрашивает Терещенко.

Гучков кивает.

– Как банально, да? Ни тебе литавр, ни трубного гласа… Кончается эпоха, друг мой. Мы стоим на пороге нового мира…

Шульгин и Гучков уходят.

Терещенко закуривает и видит из окна, как они садятся в автомобиль, а за ними трогает с места небольшой грузовик с вооруженными солдатами. На груди у солдат красные банты. Машины проезжают мимо зевак, среди которых девушки и юноши, то ли студенты, то ли гимназисты. Молодежь восторженно кричит и машет революционным солдатам. На груди у ребят такие же красные банты.

2 марта 1917 года. Станция Дно. Штабной вагон личного поезда Его Императорского Величества Николая Второго. Ночь

Поезд стоит на путях. У вагонов видны силуэты солдат охранения. Метет снег, но на перроне стоит множество людей – толпа. Это и гражданские, и военные, и женщины, и даже подростки. Толпа колышется и гудит, словно улей.

Внутри вагона тепло и светло.

Император сидит за письменным столом. Он осунулся, постарел, глаза у него тусклые. Перед ним лист бумаги с текстом отречения. Виден заголовок «Высочайший Манифест».

За спиной государя стоят генерал Рузский, граф Фредерикс, дворцовый комендант Войеков.

– Господин Гучков, – говорит негромко Николай Александрович, – хочу вас спросить, будет ли мне позволено после подписания проживать в Крыму.

– Боюсь, что нет, государь, – отвечает Гучков. – Для вашей же безопасности вам придется уехать за границу, а Алексей Николаевич с регентом останутся здесь, в России.

– Это окончательное решение?

– Боюсь, что да, государь. Мы приехали, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде, и посоветоваться о тех мерах, которые могли бы спасти положение.

Голос Гучкова звучит ровно, но это спокойствие кажущееся. Он взволнован, на лбу испарина.

– Положение в высшей степени угрожающее, – продолжает он. – Сначала рабочие, потом войска примкнули к движению, беспорядки перекинулись на пригороды, Москва неспокойна. Это не заговор или заранее обдуманный переворот, Государь, это стихийная анархия. Власти стушевались. Я посетил преемника Хабалова – генерала Занкевича, и спрашивал, есть ли у него какая-нибудь надежная часть или хотя бы отдельные нижние чины, на которых можно было бы рассчитывать. Он мне ответил, что таких нет и все прибывшие части тотчас переходят на сторону восставших. Я сам лично объехал многие части и убеждал их сохранить спокойствие, но это ни к чему не привело, Государь. Кроме нас, в Думе заседает еще один комитет рабочей партии, и мы зависим от их решений. Они обещают солдатам землю и их слушают… Фронт в опасности, там хотят смести командование и выбрать себе угодных, и эти идеи опасны, потому что популярны в низах.

Он делает паузу, переводит дух и смотрит в глаза Николаю и во взгляде его нет ни торжества, ни злорадства – только сочувствие и усталость.

– В народе, Государь, глубоко сознание, что такое положение создалось вашими ошибками. Единственный путь – это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть вашему сыну, а регентство – Великому князю Михаилу Александровичу, образуете новое правительство согласия и тогда, может быть, будет спасена Россия. Вот что мне и Шульгину было поручено вам передать.

– Я думал об этом все утро, как только мне сообщили о вашем возможном приезде, господа, – негромко говорит Николай Александрович, – и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына. Но после разговора с Родзянко, еще раз обдумав положение, я пришел к выводу, что царевич слишком болезненен, и мне следует отречься одновременно и за себя, и за него.

Царь замолкает, опустив голову, но тут же вскидывает подбородок:

– К тому же я не готов жить отдельно от сына, господа.

– Ваше величество, – говорит Гучков с максимальной убедительностью. – Решение о двойном отречении ошибочно, уж извините за дерзость… Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти. Это самый лучший вариант и для вас, и для вашей семьи, и для России.

– Господа! – вмешивается в разговор генерал Рузский. – Государь объявил о своем решении? Если вы хотите получить желаемый документ, то, возможно, вам стоит быть уступчивее?

– Я не могу быть уступчивее, – Шульгин пожимает плечами. – Мы ехали сюда, чтобы предложить то, что мы предложили. Нас и Родзянко и так считают предателями!

– Давая свое согласие на отречение, – говорит Николай, – я хочу быть уверен, что оно избавит Россию от опасностей. Вы можете это гарантировать своей честью, господа?

– Нет, Ваше Величество, – отвечает Гучков с горечью в голосе, – опасность не в отречении и регентстве. Вот если будет объявлена республика, тогда междоусобица неизбежна.

– Позвольте мне пояснить, Государь, – произносит Шульгин и откашливается, – 26 февраля в Думу вошла толпа с вооруженными солдатами и заняла всю правую сторону зала заседаний. Левая сторона тоже занята публикой, а мы сохранили всего две комнаты, где ютится так называемый Комитет. Мы удерживаем символ управления страной, и только благодаря этому еще некоторый порядок мог сохраниться, не прерывалось движение железных дорог. В Думе – ад! Это сумасшедший дом, а не Дума. Для того, чтобы Россия выжила, нам придется вступить в решительный бой с левыми. Дайте нам для этого опору, Государь.

– У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, – добавляет Гучков, – есть небезосновательная уверенность, что водворение старой власти – это расправа с ними, а потому нужна полная перемена. Нужен такой удар хлыстом по народному воображению, чтобы в их умах все переменилось в одночасье. Я нахожу, что Ваше отре… – он запинается, подыскивая слова, и продолжает, – тот манифест, что вы собрались подписать, должен сопровождаться и назначением князя Львова председателем кабинета министров.

– Я хотел бы иметь гарантию, – произносит Николай Александрович мертвым голосом, – что мой уход не послужит поводом для пролития новой крови… Это сейчас самое главное. Среди казаков беспорядки возможны?

– Нет, Ваше Величество, казаки все на стороне нового строя, – заявляет Шульгин. – Так что ваше решение, каким бы оно ни было, будет поддержано. Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано, что преемник ваш обязан дать присягу конституции.

– Я подпишу этот акт отречения только от своего имени и от имени сына, – говорит Николай неожиданно твердо. – Мой преемник – Великий Князь Михаил Александрович. Подготовьте изменения в Манифесте. Я слагаю с себя не только полномочия, данные мне Богом, но и ответственность за эту страну, что Он на меня возложил… И если вы готовы, господа, взять этот груз на себя, пусть Господь вам поможет!

2 марта 1917 года. Станция Дно. Ночь

Из штабного вагона царского поезда выходят Гучков и Шульгин в сопровождении нескольких человек императорской свиты.

При виде их толпа начинает шевелиться и гудеть. Темная людская масса напирает на часовых.

– Назад! А ну, стой! – кричат часовые.

Гучков выходит вперед и снимает шапку. Ветер швыряет ему в лицо мелкий снег.

– Русские люди, – кричит он во все горло, срывая голос на морозе. – Обнажите головы, перекреститесь, помолитесь Богу… Государь император ради спасения России снял с себя свое царское служение. Россия вступает на новый путь!

– Ура! – кричит толпа. – Ура!

Масса разных лиц. По головным уборам – треухам, картузам, папахам, бескозыркам, по женским платкам и меховым шляпкам можно определить сословную принадлежность. Кто-то радуется, кто-то плачет, кто-то зло кривит рот.

К Шульгину подходит один из офицеров свиты. Высокий, красивый, в идеально подогнанной по фигуре шинели.

– Послушайте, Шульгин, – цедит он холодно. – Что там будет когда-нибудь, кто знает… Но этого вашего замызганного пиджачка на последней аудиенции императора мы вам никогда не простим…

Шульгин смотрит на офицера, как на пустое место.

– Вы плохо представляете себе, что творится в Петрограде, полковник. Мой пиджачок… Я не мылся четыре дня и, как сами понимаете, почти не спал. Если мы не успеем погасить пожар, то это будет смертный приговор и Императору, и вам, и наследнику, и даже собачкам фрейлин… Пиджачок вам мой не понравился… Вызвать бы вас для сатисфакции, да времени нет. Уйдите с дороги, мы спешим…

4 марта 1917 года. Петроград. Мариинский дворец. Зал заседаний Временного правительства

Идет заседание Временного Правительства.

Председательствующий князь Львов говорит:

– Ни для кого не секрет, господа, что финансы государства находятся в плачевном состоянии. Большинство предприятий стоит, некоторые разорены во время революционных событий, и наша задача – запустить их в самые короткие сроки…

За длинным столом сидят члены временного правительства. Лица у всех серьезные, усталые, со следами недосыпания.

– Предстоит возобновить регулярный подвоз зерна, сырых материалов для заводов… Люди нам верят, готовы сотрудничать, и генерал Корнилов на посту революционного коменданта Петрограда наведет порядок в столице в считаные дни. Но нам нужны деньги – и на реформы, и на войну. Деньги, которых сейчас у державы нет. Господин Терещенко предлагает организовать внутренний заем через продажу облигаций с высокой доходностью и привлечь к покупке этих бумаг зарубежных финансистов… Впрочем, он сам расскажет о своем плане… Михаил Иванович, прошу вас!

– Господа, – Терещенко встает. – В моем предложении нет ничего, что не было бы опробовано до того. В условиях дефицита средств на ведение войны во Франции были выпущены подобного рода облигации. Мой друг – барон Ротшильд – дал личную гарантию под государственный заем для целей обороны страны, и я собираюсь последовать его примеру. Франция получила дополнительные средства, которые потратила с толком. Полагаю, что и нам удастся привлечь несколько десятков миллионов золотых рублей и не только выполнить свои обязательства перед Тройственным союзом, но и организовать и провести в стране столь необходимые реформы…

Март 1917 года. Париж. Вандомская площадь, отель «Ритц»

Ресторан.

За столом сидит Терещенко, напротив него приятной внешности невысокий человек с зачесанными назад редковатыми волосами, усатый и улыбчивый. Лицо его отличает доброжелательное выражение, но взгляд при этом очень тверд и цепок. Это – Луи Ротшильд.

Обед уже закончен. На столе тарелки с остатками трапезы, бокалы с вином.

– Ты собираешься посетить Ривьеру? – спрашивает Ротшильд.

– Увы. У меня просто нет на это времени…

Луи улыбается.

– Хорошо, что ты не сказал вальяжно – «государственные дела»… Как положено новоявленному министру финансов России.

– И все-таки – это именно государственные дела, друг мой…

– Ну, что ж… Я бы удивился, если бы в сложившейся ситуации ты остался в стороне… Перейдем в курительную? Там нашей беседе никто не помешает.

Мужчины встают из-за стола и идут к выходу из ресторанного зала.

– Ты приехал один? Без Марг? – спрашивает Ротшильд.

– Марг недавно родила.

– Поздравляю! Наследник? Наследница?

– Наследница. Мы назвали ее Мишель, – он улыбается. – Мими.

– Красивое имя. Ты не хочешь перевезти семью сюда? В Париж?

– Я только недавно уговорил Марг переехать в Петроград!

– В России становится небезопасно, Мишель.

– В России всегда небезопасно, Луи.

Курительная комната пуста. Кресла, камин, столик, на котором стоят коньячные бокалы, пузатая бутылка с коньяком и роскошно инкрустированный хьюмидор.

Терещенко и Ротшильд садятся. Слуга наливает им коньяк и уходит. С сигарами они священнодействуют сами.

– Честно говоря, – Терещенко закуривает, – я приехал к тебе и за советом, и за помощью.

– Я догадываюсь.

– Или знаешь?

Ротшильд пожимает плечами.

– Когда у бедного человека нет денег, он идет грабить. Когда у богатого человека нет денег, он идет в банк…

– Где грабят его, – шутит Терещенко.

– Всегда есть выбор, – говорит Ротшильд, не изменяя улыбчивого выражения лица.

– Увы, не в моем случае…

– Как я понимаю, речь пойдет о займе?

– Да.

Луи делает несколько глотков коньяка.

– И сколько ты собираешься привлечь?

– Сумма зависит от того, поможешь ты мне или нет.

– Прости, Мишель, мы друзья, но это будет зависеть от того, будет мне это выгодно или нет. Я ведь имею дело не с тобой, а с твоей страной, которая сейчас непредсказуема.

– Значит, я сделаю так, как сделал ты…

Ротшильд откидывается в кресле и внимательно смотрит на Терещенко.

– Ты хочешь гарантировать займ своим имуществом? – спрашивает он.

– Да, Луи. Во всяком случае, значительную его часть.

– Ту, что собираешься попросить здесь?

– Да.

– Я не имею права тебя учить, друг мой, но хочу напомнить, что, когда речь идет о войне, которая может стать победоносной, риски при вложениях значительны, но допустимы. А вот когда речь идет о войне, которая уже породила революцию…

– Моей стране нужны деньги на реформы, на то, чтобы навести порядок…

– У меня есть друг в министерстве иностранных дел, один из сотрудников Рибо, – перебивает его Ротшильд своим мягким вкрадчивым голосом. – Как ты знаешь, Францию сейчас очень интересует позиция нового российского руководства в отношении войны. Могу ли я спросить неофициально, что ты думаешь по этому поводу, Мишель?

– Как я понимаю, вопрос не праздный?

– Естественно. Я лично читал донесения месье Палеолога по поводу событий в Петрограде. Господин посол крайне обеспокоен настроениями в российском обществе и говорит пугающие вещи о вашей революции.

– Например?

– Например, что вы идете к национальному распаду. Что Россия обречена на федерализм. Что ваш так называемый Петроградский Совет – это готовая тирания. И, что самое главное – он не уверен, что вы собираетесь выполнять обязательства перед союзниками.

– Какого ответа ты от меня ждешь?

– Честного.

Ротшильд замолкает и выжидающе глядит на Терещенко сквозь клубы сигарного сизого дыма.

– У нас нет планов выхода из войны. Участие и победа в ней – в интересах России.

– А социалисты?

– Там все сложнее.

– Рассчитываешь справиться?

– А что? Есть другой выход из положения? – спрашивает Терещенко. – Со щитом или на щите.

– Ну, что ж… Будем считать, что я услышал ответ. Какие условия ты предлагаешь?

– Сорок девять лет с доходностью пять процентов годовых. Покупка простых облигаций без дополнительных условий.

– Я куплю на миллион, – говорит Ротшильд после короткого раздумья. – И найду еще миллиона три-четыре – желающие будут. Но даже твои личные гарантии не заставят банкиров стать в очередь. Это даже не кот в мешке. Ты хорошо подумал? Это может стоить тебе семейного состояния.

– Ну не так все плохо… – улыбается Терещенко. – Я при всем желании не пущу родных по ветру. Я могу отвечать по обязательствам только своими средствами. У семьи есть фонд…

– Я не назвал бы тебя предусмотрительным, – отвечает Ротшильд. – Но это твое дело. Твоя судьба. Я могу только предупредить.

– Ценю.

– Я рад, – говорит Луи достаточно холодно, как всегда, когда переходит к делам. – Вот материалы, которые я тебе обещал. Большинство из них получено разведкой, кое-что – полицией. Как ты знаешь, политического сыска у нас нет…

Он поднимает на Терещенко глаза.

– К сожалению, нет.

Февраль 1956 года. Архив КГБ СССР.

Комната для чтения документов

– Интересно, откуда у Ротшильдов была такая подробная информация? – спрашивает Никифоров, откладывая бумагу. – Неужели у французов имелся свой человек в немецком Генштабе?

– Полагаю, что да, – отвечает капитан. – Приездом Терещенко во Францию в новом статусе министра финансов интересовалась разведка. Ротшильды были не просто влиятельными людьми, а столпами финансовой системы страны, и могли получить доступ к самой секретной информации.

– Не думаю, что они бы просто так ей делились, – сомневается Никифоров. – Хотя – причина очевидна. Франция не хотела, чтобы Россия вышла из войны. Восточный фронт сковывал силы немцев, и капитуляция русских войск весной семнадцатого дала бы кайзеру возможность наконец-то взять Париж. И поэтому Ротшильд отдал Терещенко секретную информацию о договоренностях между немцами и большевиками. Выложил всю комбинацию на стол.

– Уж не знаю, что было более ценно, – говорит капитан. – Деньги или информация о Парвусе и Владимире Ильиче?

– Владимир Ильич все равно выиграл партию, – улыбается Никифоров. – В итоге. И никакая хваленная еврейская хитрость Ротшильдам не помогла. Интересно другое: лет пять назад только за то, что я знаю об этих документах, нам обоим на лбу поставили крест зеленкой. А сегодня мы с тобой, капитан, спокойно обсуждаем дела вождя мирового пролетариата и имеем наглость строить предположения. Значит, Терещенко увез от своего еврейского дружка некие компрометирующие большевиков документы?

– Да. Во всяком случае, копии, которыми французы располагали на тот момент. Были еще некие договоренности между Ротшильдом и Терещенко, потому что Михаил Иванович не ограничился бумагами, а организовал целое расследование. Ему, как финансисту, это не составило особого труда… После революции были уничтожены двадцать один том материалов следствия по этому делу.

– Полностью?

– Конечно.

– И никаких копий?

– При уничтожении копии не делались…

– Это я понимаю, – отмахивается Никифоров. – А вот мог ли Терещенко сделать копии до того, как его арестовали?

Капитан кивает.

– Конечно мог… Терещенко был одним из самых непримиримых противников Владимира Ильича, именно он настаивал на аресте Ленина и всего партийного руководства, все бумаги проходили через его руки. Ему помогал не только Ротшильд, но и друзья в Стокгольме, Лондоне и в Стамбуле. Умный, последовательный и безжалостный враг. Я не понимаю, как его выпустили из Петропавловки. Уж кого-кого, а Терещенко надо было поставить к стенке в первую очередь!

– Знаешь, – говорит Никифоров, – я и сам задаю себе тот же вопрос, но смотрю на факты шире. Почему после ареста не расстреляли все Временное правительство? Не только нашего друга Мишеля, а всех скопом сразу после взятия Зимнего? Ведь могли же! Народ был настроен решительно, просто на части могли разорвать. Однако не дали… Был приказ: не трогать! Так вот, капитан… Всех министров-капиталистов поставить к стенке было нельзя. Ленин не то чтобы их пожалел, а оставил в живых, чтобы показать: все они – полные нули. Никто и имя им никак. Зачем марать революционный меч? Он не хотел делать из них мучеников, которых бы запомнили, как жертв революции. Живыми они доказывали силу новой власти и одновременно бессилие старой. Гениально. Но вот в чем я с тобой полностью согласен – этого Терещенко я бы расстрелял всенепременно. Не оставил бы безнаказанным… Никогда.

Март 1917 года. Париж. Вокзал Гаре дю Норд

Возле вагона стоит Терещенко. Он курит и смотрит на часы. На лице сомнения, но вот он кидает сигарету в урну, подхватывает саквояж и идет прочь от вагона.

Терещенко быстрым шагом спускается по лестнице и подходит к стоящему на улице такси.

– Вокзал Аустерлиц. Мы успеваем к ночному на Канн?

Водитель смотрит на часы.

– Успеваем, месье.

Такси отъезжает.

Март 1917 года. Гранд казино «Монако»

Терещенко, улыбаясь, входит в казино.

Тут словно ничего не изменилось – те же мужчины во фраках и дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, услужливые лакеи и сигарный тяжелый дым.

Терещенко идет к столу для рулетки, становится рядом, наблюдая за игрой.

Скачет по колесу шарик. Лопатка крупье забирает со стола фишки, приносит новые. Мишель останавливает официанта и берет с подноса бокал с шампанским.

– Возьми и для меня, – произносит рядом женский голос.

Терещенко поворачивается и видит стоящую рядом Моник.

Она тоже почти не изменилась – все так же хороша, стройна и соблазнительна.

– Ты?

– Не одному тебе нравится играть, – улыбается Моник.

Терещенко передает ей бокал.

– Ты надолго? – спрашивает она.

– На одну ночь…

– В этом есть свое очарование. Те же номера?

Терещенко улыбается в ответ.

– Да.

– Ты не возражаешь, если я буду ставить с тобой?

– Мне сегодня обязательно повезет, – говорит Михаил.

– Не сомневаюсь, – кивает Моник. – Сегодня нам обоим повезет…

– 17 и 23, – Терещенко кидает на стол несколько фишек. – По пять тысяч франков на каждый номер.

Март 1917 года. Сьют отеля “De Paris Monte-Carlo”. Утро

В смятой постели спит Терещенко.

Возле кровати почти пустая бутылка шампанского, два бокала, лента для волос.

Щелкает дверной замок.

Мишель просыпается и оглядывается по сторонам.

Никого.

– Моник, – зовет он, но ответа нет.

Он проходит в ванную. На умывальнике щетка для волос с оставшимися на ней несколькими длинными волосами. На зеркале губной помадой написано: «Увидимся?»

Терещенко улыбается и плещет на лицо водой из крана. В гостиной снимает трубку телефона:

– Да, машину. На вокзал, на дневной парижский. Конечно, я позавтракаю…

Петроград. 29 марта 1917 года. Мариинский дворец. Зал заседаний Временного правительства

Терещенко докладывает о результатах поездки во Францию.

– Мы привлекли сумму в четыре миллиона долларов – и это только за несколько дней. Начата подписка на облигации «Займа Свободы» в самых крупных городах России. Облигации распространяются с помощью деятелей искусства, мы сделали продажу ценных бумаг всероссийской акцией. Планируются концерты, специальные рекламные акции, объяснения условий займа. Так же, по настоянию банков и при моей полной поддержке, из названия займа исключено слово «военный». Война сейчас непопулярна, и мы должны с этим считаться. Всего мы планируем привлечь до 3 миллиардов рублей. Это не покроет все наши расходы на ведение военных действий, но позволит восстановить работу металлургических и военных предприятий, дать работу десяткам тысяч человек, возобновить сбор налогов в пользу государства и оживить банковскую систему, которая на сегодняшний момент находится в тяжелом состоянии. Попрошу также содействия военно-промышленного комитета – Министерство финансов нуждается в широком освещении займа не только в прессе, но и на местах, на заводах, фабриках, рекламные объявления с подробным описанием выгоды от покупки облигаций должны нужны нам везде, где это только можно…

Апрель 1917 года. Петроград. Мариинский дворец. Кабинет Терещенко

Михаил Иванович показывает Гучкову, Милюкову, Шингареву, Львову и Керенскому бумаги, полученные от Ротшильда.

– Я, в принципе, в курсе того, что большевики ждут приезда Ленина, – говорит Керенский. – В Совете говорили…

– Речь идет не о Ленине, – возражает князь Львов. – Одного Ленина вполне можно было бы пережить. Речь идет о всем руководстве большевиков.

– М-да… – тянет Гучков, читая документ. – Я начинаю понимать Шульгина. Колоритные персонажи под присмотром Фрица Платтена. Только его здесь и не хватало…

– Мы не можем запретить социалистам участвовать в революционном процессе, – обращается ко всем Керенский. – Мы вообще не вправе запрещать любой из партий участие в управлении страной, иначе чем мы лучше царского правительства? Товарищи, я знаю Володю Ульянова еще по Симбирску. Милый домашний мальчик, учился в гимназии моего почтенного родителя! Мой отец ходатайствовал о его судьбе перед губернским начальством – он приятельствовал с Володиным отцом и, несмотря на репутацию их семьи, хотел, чтобы у нынешнего вождя большевиков была золотая медаль и возможность поступить в университет. Уверяю вас, Ульянов для новой России неопасен. Он стал чужим России за прошедшие 12 лет. Ну, в крайнем случае, если он будет вести себя неразумно, я с ним смогу полюбовно договориться…

– Вы полагаете, Александр Федорович, – обращается Терещенко в Керенскому, – что с заданием устроить здесь переворот немцы послали в Россию самого безобидного?

– Не всем бумагам надо верить, – отвечает Керенский раздраженно. – Нам отсюда виднее, чем вашим друзьям из Парижа.

– Значит, предоставленных документов недостаточно? – Терещенко начинает терять терпение. – Ждете личного признания Ульянова, мол, я – немецкий агент?

– Дорогой Михаил Иванович! – вмешивается Львов. – Александр Федорович лично знаком с Лениным и высказывает мнение, которое, несомненно, заслуживает внимания. И еще – мы, бесспорно, не имеем морального права запретить деятельность социалистов. Потому что тогда нам надо запрещать и кадетов, и эсеров, анархистов, октябристов и всех других «истов». У нас каждый более-менее образованный человек – член какой-то партии. Что ж нам теперь делать? Всех запрещать?

– Я не призываю защищать всех, – горячо возражает Терещенко. – Но партия Ленина – это нешуточная угроза…

– У Ленина практически нет партии, – говорит Керенский недружелюбно. – Есть сам Ленин – могучий Громовержец на облаках. Он бог для своих последователей, но ниже него – до самой земли – никого нет. Ни одной значимой фигуры, Михаил Иванович! Ни одного мало-мальски значительного деятеля, который мог бы сыграть роль генерала армии. Нельзя управлять войском без офицеров. Одной идеи мало – нужны руки, которые будут делать дело, нужны глотки, которые будут передавать приказы. Между лидером и его людьми должна быть связь, а Владимир Ильич так давно жил вне России, что нынешняя революция для него самого есть великая неожиданность. Поверьте мне на слово, Михаил Иванович, вы не совсем разбираетесь в особенностях русского революционного движения, вы далеки от него, отсюда ваши опасения. Вот вы делаете Парвуса значимой фигурой. А я знаю, кто такой Гельфанд – он авантюрист, заработавший деньги на войне торговлей и гешефтами. Его германский демарш и ставка на Ульянова – не более чем очередная авантюра. Володя, уж поверьте мне на слово, не очень популярен в рядах революционеров, его не любят за склочный характер и слепую веру в собственный гений. Он – бог большевиков, а не всеобщий лидер. Так что называть нешуточной угрозой для России несколько тысяч приверженцев его… – Керенский прокашливается, – его заимствованных идей, это, мягко говоря, некоторое преувеличение.

– Генерала Людендорфа можно считать, кем угодно, но назвать его глупцом я бы не рискнул, – возражает Гучков. – И каким бы пройдохой ни был ваш этот Гельфанд, но обмануть Генеральный штаб… Речь идет о миллионах марок, а немцы крайне рачительно относятся к средствам. Естественно, что информация французской стороны дана нам с целью не допустить выхода России из соглашения, но это не есть повод не доверять этим сведениям. Наши цели совпадают.

– Я предлагаю, – Милюков примирительно поднимает руку, – поручить Михаилу Ивановичу провести расследование и проверить правдивость переданной нам информации…

– В этом есть резон, – соглашается князь Львов. – Мы, господа, говорим о своей приверженности к принципам гуманности и либеральным идеям, поэтому у нас нет права на террор. Мы арестовываем только представителей старого режима, да и то если это люди одиозные, как Протопопов, или их враждебность лишает нас право выбора. Мы можем быть решительными, но не жестокими, и арестовывать человека, революционера, только потому, что порочащие его факты нам предоставила заинтересованная сторона…

– Мы сами – заинтересованная сторона, – перебивает его Терещенко. – Простите, ради Бога, Георгий Евгеньевич, я же не предлагаю немедленно гильотинировать Ульянова. Я предлагаю его задержать до выяснения вопроса. Если же окажется, что мы ошибались, я лично извинюсь перед ним. Я не могу похвастаться землячеством с этим господином, но тоже имею опыт личного общения с ним – один раз в поезде прослушал лекцию о революции. Мы были попутчиками по пути из Канн в Париж. Мне он показался решительным и очень недобрым человеком. Злым гением, если хотите…

– Михаил Иванович! Дорогой! Вы же меценат, а не кинжальщик! – говорит князь Львов успокаивающе. – Вы сделали очень большое дело – привезли необходимые стране деньги. Ваш опыт нужен правительству, ваши финансовые знания помогут России собраться с силами после трагических и великих событий последних лет. Но не старайтесь стать Маратом или Робеспьером – их время давно прошло! Державе нужны созидатели. Это дело необходимо тщательно расследовать и лишь потом, с полным основанием… Ну, вы понимаете. Нельзя терять лицо… В то время как министр юстиции готовит полную амнистию для всех политических заключенных, вы призываете плодить новых! Этак вы нас с Петросоветом окончательно поссорите!

– Поссориться все равно придется, Георгий Евгеньевич! Ленин будет здесь в течение недели, – Терещенко обводит собеседников взглядом. – Он не один, с ним едет отборный отряд. Они уже в Стокгольме, и не сегодня, так завтра будут в Петрограде. По информации французов, из Соединенных Штатов в Россию выехал Лев Бронштейн – он тоже задействован в планах Ленина… Это не я выдумываю проблему, это вы отказываетесь ее замечать!

– Мы вас поддерживаем, Михаил Иванович, – говорит Милюков. – Но расследование необходимо… Так, товарищи?

16 апреля 1917 года. Петроград. Финляндский вокзал. Поздний вечер

У вокзала толпа людей. Их очень много – человеческой массой заполнена вся площадь перед зданием. Сам вход в вокзал перекрыт солдатами, но и под крышей тоже полно народа, правда, тут публика несколько другая – меньше солдат и матросов, рабочих или бедных горожан. Зато гораздо больше мужчин в пенсне, в приличных пальто, в меховых шапках или фетровых котелках и шляпах. Есть и женщины. Чувствуется, что люди утомлены ожиданием. Кто-то взволнован, а кое-кто раздражен.