Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

28 июля 1917 года. Зимний дворец. День

Терещенко в своем кабинете. Кабинет значительно больше того, что был у него в Мариинском.

Михаил Иванович разглядывает корреспонденцию.

Берет в руки конверт с гербом Великобритании на лицевой стороне. Вскрывает.

Несколько секунд читает текст, слегка изменяется в лице, потом нажимает на кнопку звонка, входит секретарь.

– Передайте Александру Федоровичу, что я прошу о срочном совещании в присутствии максимального количества членов Временного правительства.

– В какое время? – спрашивает секретарь.

– Лучше – немедленно, – отзывается Терещенко. – Дело не терпит отлагательств.

Секретарь выходит. Терещенко возвращается к чтению письма. Потом бросает бумагу на стол.

28 июля 1917 года. Зал совещаний Временного Правительства

За столом несколько министров, Керенский, Савинков, Некрасов, Коновалов.

Терещенко выступает:

– …таким образом, ставим вас в известность, что, несмотря на горячее желание помочь царской семье, Королевство Великобритания не имеет в настоящий момент ни возможности, ни оснований в военное время принимать у себя отрекшегося от престола российского императора либо кого-либо другого, связанного с ним родственными узами.

– Это означает… – тянет Керенский недовольно.

– …что нам нужно срочно найти безопасное место для Николая Александровича и его семьи. Царское Село слишком близко к Петрограду, здесь нельзя чувствовать себя спокойными за судьбу Романовых.

Терещенко садится и продолжает.

– Совершенно непонятный для меня отказ. Я не вижу для него причин, кроме слухов о прогерманских настроениях Александры Федоровны.

– Англичане ничего не делают без выгоды для себя, – говорит Савинков. – Если они не хотят приютить Романовых, значит, не видят в этом смысла.

– Оставлять Николая Александровича в Царском Селе – это провоцировать монархистов на попытки его освобождения. Что бы мы делали, если большевики взяли его в заложники? – спрашивает Керенский.

– Ничего бы не делали, – говорит Савинков. – Если царская семья когда-нибудь станет заложниками, то, могу заключить пари, мало кто устоит перед соблазном их расстрелять. Это я как бывший руководитель Боевой организации партии эсеров говорю. Их надо увозить из Петрограда. Подальше.

– Как далеко? – задает вопрос Некрасов.

– Подальше от волнений. В Сибирь, например… – предлагает Терещенко.

– В Тобольск, – говорит Керенский. – Мы можем гарантировать безопасность императорской семьи в Тобольске, обеспечить им достойные условия содержания.

Он подходит к большой карте, висящей на стене.

– Там нет железных дорог, только пароходная линия, работающая в навигацию, у губернатора вполне приличный дом. Конечно, глушь несусветная, но рядом церковь. Не столицы, конечно, и с Лондоном не сравнить, но здесь Николая Александровича точно расстреляют. Дождаться конца войны, а он не за горами – и отправить Романовых за рубеж, от греха подальше. Туда большевики точно не доберутся. Их мало, армия нам предана, так что эвакуация Николая Александровича – это временное явление.

28 июля 1917 года. Кабинет Керенского

Все выходят, но Терещенко остается.

– Что-то еще, Михаил Иванович?

Терещенко кивает и кладет перед Керенским еще один конверт.

– Срочное?

– Да.

Керенский вскрывает конверт, читает.

Лицо его по мере чтения меняется.

– Сегодня у нас день сюрпризов, как я посмотрю…

Терещенко не улыбается.

– Вы это кому-нибудь показывали?

– Я полагаю, Александр Федорович, что никому, кроме нас двоих, видеть это не полагается.

Керенский снова пробегается глазами по документу.

– Значит, вы решили оставить решение на мое усмотрение?

– Полагаю, Александр Федорович, что дискуссия вокруг этого вопроса вряд ли будет способствовать укреплению единства правительства.

– И разделить ответственность вы готовы?

Керенский смотрит в глаза Терещенко, сидящему напротив него.

Тот спокойно гасит сигарету в пепельнице.

– Да, готов.

– Откуда этот документ?

– Передан лично мне в руки.

– Не провокация?

– Нет.

Керенский откидывается в кресле. Лицо у него злое, застывшее, как всегда, когда он нервничает.

– И вы считаете, что условия сепаратного мира выгодны для нас?

– Да, для нас они выгодны, Александр Федорович.

– Но союзники по коалиции…

– После этого не будет ни коалиции, ни союзников. Это предательство.

– Так однозначно толкуете, Михаил Иванович?

– Полагаю, что сомневаться тут не в чем.

– Значит, в прежних границах, без аннексий и контрибуций.

– Да.

Керенский хмыкает.

– А ведь нас проклянут, Михаил Иванович. Не все, но многие. Страна устала от войны.

– Страна устала от некомпетентности и предательства. Мы дали России шанс, освободив ее от самодержавия и коррупции, Александр Федорович. Оказавшись в рядах победителей этой войны, Россия сможет участвовать в новом переделе мира. Мы выиграем тактически, если примем предложение немцев, но проиграем стратегически. Билет в клуб великих – это билет на войну.

Керенский роется в ящике стола.

– Вот черт! – говорит он раздраженно. – Не могу найти! Дайте-ка мне спички, Михаил Иванович!

Терещенко протягивает ему зажигалку.

Листы бумаги превращаются в пепел, блекнут на обугливающейся бумаге напечатанные на немецком строчки.

– Ну вот и все… – говорит Керенский, склоняясь над бумагами. – Не было никаких предложений…

– Конечно, – говорит Терещенко, направляясь к выходу.

1 августа 1917 года. Царское Село. Вокзал. Поздняя ночь

Платформа оцеплена.

Солдаты и матросы, стоящие в оцеплении, наблюдают, как в два салон-вагона грузят поклажу царской семьи: коробки, чемоданы, баулы.

Потом появляется и семья с приближенными.

В вагон садятся дети, Александра Федоровна, фрейлины, мужчина с докторским саквояжем. Николай Александрович остается на платформе последним.

К нему подходит сопровождающий офицер, что-то говорит, и Романов медленно, склонив голову, идет к вагону. Поднимается по лесенке и исчезает внутри. Солдаты забираются на переднюю платформу перед паровозом, другие поднимаются на такую же платформу сзади, сменное охранение из офицеров входит в вагон. Вагонов в поезде десяток, охрана многочисленна – минимум 300 штыков. На платформах – пулеметы и легкие пушки.

Один из матросов смотрит на трогающийся поезд и говорит:

– Носятся с этой сволочью, как дурни с писаной торбой… Суки…

Он сплевывает и поправляет винтовку на плече.

– Охраняют его, бля… Возят. Шлепнуть падлу – и все!

– А то… – соглашается стоящий рядом с ним солдат – мужик в возрасте, бритый, с вислыми в прожилках щеками. – Куда везут-то?

Вагон, увозящий царя, проплывает мимо солдата и матроса.

– А хуй его знает, – отвечает матрос. – Нам не говорят. Но далеко, это точно. Продуктов выдали охранению на неделю. За неделю, чо? До середины Сибири можно доехать!

За мутноватым вагонным окном стоит Николай Александрович, рядом с ним – цесаревич Алексей. Романов обнимает сына за плечи. Они не глядят на охрану.

Когда окно вагона оказывается напротив, матрос поднимает руку и пальцем целится в цесаревича и царя.

– Пиф-паф! – «стреляет» он и скалится.

Зубы у него прокуренные, гнилые, слева – железная фикса.

– Кончилось их время… – цедит он. – Теперь все наше будет.

– Точно, – говорит солдат.

– Говорят, Ленин обещал, что вам земля будет, рабочим – заводы…

– А то… – утвердительно кивает солдат. – А вам, матросикам, что? Море?

– Ага, бля… – говорит матрос. – Море… Нахуя нам море? Мы себе винтовочки оставим, и будет у нас и море, и земля, и водочка с закусью. Все будет, брат. Наше время идет. Наше время…

13 августа 1917 года. Москва. Александровский вокзал

У перрона останавливается поезд главковерха. Из него высыпает личная охрана Корнилова – туркмены, все в красных халатах и с кривыми саблями в руках. Впрочем, сабли – их не единственное оружие: такие же туркмены вооружены пулеметами «Льюиса».

Из поезда выходит Корнилов.

Толпа взрывается криками. Под ноги главковерху летят цветы, и он шагает – маленький, кривоногий, худой как мальчик, похожий больше не на русского, а на калмыка, с приклеенной к лицу улыбкой, которая ему не свойственна, да щуря свои и без того узкие глаза.

Женщины тянут к нему руки через оцепление, одна – дородная, богато одетая, даже падает на колени, словно перед иконой, и Корнилов шагает к ней, помогает подняться, но дама подниматься не хочет.

– Спасите нас, Лавр Георгиевич! Спасите Россию! Просим вас!

Она тычется к нему в руку мокрым ртом, вытирает слезы о сукно его галифе.

Генералу явно неуютно, он старается отобрать руку у дамы, отстраниться, но та держит намертво. Корнилов пытается идти, но дама висит у него на колене, пока ее силой не отрывает охрана.

– Спасите нас, генерал! Спасите Россию! – кричит она.

И толпа подхватывает этот крик.

«Трудно, пожалуй, даже невозможно было найти более подходящего полководца и верховного начальника в дни смертельной опасности, переживаемой Россией… Временному правительству пришлось сделать выбор между митингом на фронте, развалом армии, разгромом юга России – и спасением государства. И оно нашло в себе мужество и решимость сделать этот выбор».

13 августа 1917 года. Москва. Большой театр.

Государственное совещание. Кулуары

– Спаситель отечества, надежда России! И это пишет «Новое время», – шипит Керенский раздраженно. – Вы кого это мне подсунули, господа хорошие? Это что у нас за Буонапартэ вырисовался?

Перед ним сидят Некрасов, Филоненко, Савинков и Терещенко. Керенский отшвыривает газету.

– Его цветами встретили, – продолжает Керенский, не скрывая злости. – Он на молебен поехал, как государь. Корону на себя примеряет?

– Александр Федорович, – примирительно говорит Савинков. – Это не Корнилов организовал, это люди его встретили. Любят его люди.

– Когда он ко мне в Зимний два дня назад с пулеметами приехал, – рычит Керенский, – со своими дикарями в халатах? Это тоже народ? Завойко все это организовал! Завойко! Его правая рука!

– Александр Федорович, – Филоненко внешне спокоен, хотя глаза у него настороженные. – А Морозову на коленях тоже Завойко организовал?

Керенский молчит и смотрит на Филоненко, набычившись. Филоненко продолжает:

– Лавр Георгиевич – ваш сторонник. Он слова плохого про вас лично не говорил. Он недоволен тем, что происходит в России, но убежден, что правительству можно и должно помочь.

– Я читал, что он предлагает. Это никогда не пройдет. В такой форме нельзя предлагать навести порядок. Советы такие решения никогда не пропустят.

– Пропустят, – говорит Терещенко. – Уже готовы пропустить. Когда генерал подписал приказ о применении артиллерии против бегущей армии, его одобрили практически все комиссары. Советы, кроме большевистской банды, поддержат любые меры, Александр Федорович.

– Он прав, – добавляет Савинков. – Меньшевики, кадеты и эсеры поддерживают и вас, и Корнилова. И это несмотря на методы, которые Лавр Георгиевич проповедует.

Некрасов молчит. Керенский, переведя дух, подходит к нему.

– А что ты скажешь?

– Я скажу, – отвечает Некрасов, – что в другое время посоветовал бы тебе немедля арестовать этого Наполеона. А сегодня… Сегодня я думаю, что у нас нет другого пути, как вручить ситуацию в руки Корнилова. Но внимательно следить за тем, чтобы эти руки нас не задушили.

– Я думал, вы скажете «не задушили революцию», Никола Виссарионович, – с сарказмом шутит Савинков.

– Я теперь человек беспартийный, могу говорить, что думаю, – парирует Некрасов. – Не для того мы хотели свергнуть самодержавие, не для того брали ответственность за Россию, чтобы к власти пришли кайзеровские шпионы. Я, Борис Викторович, не меньше вашего пекусь о революции и демократии, но проигрыш в войне и служение интересам чужой страны считаю бесчестьем куда большим, чем применение силы для спасения государственности.

13 августа 1917 года. Москва. Государственное совещание

На трибуну поднимается генерал Корнилов. Зал аплодирует, многие встают.

В президиуме члены Временного правительства во главе с Керенским. На лице Александра Федоровича то и дело появляется неприязненное выражение, но он стирает его усилием воли.

– Товарищи! – говорит Корнилов. – Я не обучен красноречию, потому – простите меня! Буду говорить как умею. Сегодня я слышал мольбу о спасении России, обращенную ко мне, и сам молил Бога о спасении Родины. Есть только один путь – прекратить анархию. Это она губительна. И причина ее не только в деятельности большевиков, но и в законодательной деятельности Временного правительства, часть которого сейчас сидит в президиуме.

Зал недовольно гудит. Слышны оскорбительные выкрики. Керенский наливается багровой кровью, словно его должен хватить удар.

– Я обращаюсь к вам, Александр Федорович, и прилюдно повторяю то, что говорил вам в Зимнем два дня назад. Армия разагитирована! Сотни тысяч дезертиров покинули фронт и уклоняются от исполнения своего патриотического долга! Большевистские агитаторы несут в полки свою заразную пропаганду! И вы, вместо того чтобы дать полномочия верным правительству офицерам на наведение порядка в частях, продолжаете способствовать деятельности солдатских комитетов, не давая нам возможности привести армию в чувство. Это преступление против России. Это причина анархии! Генерал Каледин подготовил ряд мер по ликвидации анархических настроений в боевых частях.

Все присутствующие слушают Корнилова с возрастающим вниманием, только Керенский все еще идет красными пятнами и раздраженно крутит в руках карандаш.

На трибуну поднимается атаман Каледин.

Он говорит жестко, ритмично взмахивая правой рукой, словно рубит кого-то шашкой:

– Первое. Армия должна быть вне политики, полное запрещение митингов, собраний с их партийной борьбой и распрями. Второе. Все советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу. Третий пункт. Декларация прав солдата должна быть пересмотрена и дополнена декларацией его обязанностей. Четвертое. Дисциплина в армии должна быть поднята и укреплена самыми решительными мерами. Пункт пять. Тыл и фронт – единое целое, обеспечивающее боеспособность армии, и все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу. И, наконец, шестое. Дисциплинарные права начальствующих лиц должны быть восстановлены, вождям армии должна быть предоставлена полная мощь.

Каждый пункт вызывает аплодисменты в зале.

Савинков говорит на ухо Терещенко:

– Как все правильно говорят… Как мудро! Не было бы только поздно!

Казань. 14 августа 1917 года.

Где-то возле пороховых складов. Ночь

Подальше от круга света, отбрасываемого фонарем, останавливается пролетка.

Из нее выходят двое мужчин. Один ненамного моложе сорока, второму же основательно за пятьдесят. Первый – подтянут, собран, худощав, второй – грузен и отдышлив. Оба одеты как рабочий люд.

Оставив коляску, они входят в одноэтажный небогатый дом.

В комнате накурено.

Приехавших ожидают трое мужчин, помимо хозяина дома. Хозяин комично низкоросл, но широк в плечах, и руки у него, как у человекообразной обезьяны, практически касаются пола.

– Товарищи, – представляет он пришедших. – Это товарищи Касьян и Кислица из Петрограда.

– Здравствуйте, товарищи, – говорит Касьян.

Он со свистом втягивает воздух и несколько раз гулко кашляет.

Несмотря на немощь, понятно, что главный здесь он.

– Это члены нашей ячейки, – продолжает хозяин. – Товарищи Портнов, Марецкий и Кудимов. Портнов работает на пороховых складах, сознательный большевик, он нам поможет.

– Отлично, – говорит Касьян и делает знак.

Кислица расстилает на столе карту-схему.

– Ну, товарищ Портнов, – улыбается чахоточный. – Покажи-ка нам, где можно войти и где что лежит…

14 августа 1917 года. Ночь. Пост на входе в пороховые склады

На посту два солдата с винтовками.

Чувствуется, что дисциплиной тут особо не пахнет – солдаты курят, пряча огоньки самокруток в кулак.

Из-за угла низкого пакгауза, подступающего почти вплотную к ограде из колючей проволоки, за ними наблюдают Касьян с Портновым и остальные. Ворота широкие, прямо через них проходит железнодорожная колея. Склад очень большой – видны железнодорожные пути, погрузочные эстакады, стрелки – все больше смахивает на станцию. В принципе, это и есть станция при огромном пороховом складе.

– Готов? – спрашивает Касьян у Кислицы.

Тот кивает и тянет из-за пазухи кистень – металлический шар, соединенный прочным кожаным ремнем с короткой ухватистой палкой.

– Не шуметь, – приказывает чахоточный.

Он явно возбужден, даже хрипеть стал меньше, тусклые до того глаза зажглись.

Кислица и Марецкий почти бесшумно подбираются поближе.

Кислица делает несколько быстрых скользящих шагов и, размахнувшись, вгоняет шар в висок одному из часовых. Марецкий не отстает: выставив вперед широкое лезвие острого как бритва ножа, он бросается на второго часового, но тот в ужасе отмахивается стволом винтовки, попадает по кисти нападавшему и уже было открывает рот, чтобы заорать, но железный шар свистит еще раз и с глухим стуком врезается ему в переносицу, отчего вся средняя часть лица служивого уходит вовнутрь черепа.

Марецкий, наклонившись, быстро всаживает свой нож в сердце одному и другому часовому.

– Фраер ты, братец… – шепчет Кислица Марецкому с ухмылкой. – Чего жмуров пером колешь? Мертвые они уже…

На лице у Кислицы брызги крови.

Марецкий и Кислица дожидаются остальных и входят в ворота. Быстро идут между складами, стараясь держаться в тени. Первым шагает Портнов. Он испуган, постоянно оглядывается, но ведет маленький отряд среди приземистых зданий складов. Вот они проходят мимо огромных, вкопанных до половины в землю нефтяных хранилищ и едва не сталкиваются с патрулем. Портнов с товарищами едва успевает шмыгнуть за резервуар. Марецкий выставляет вперед нож. В руках Касьяна револьвер. Кудимов тоже вооружен – в левой руке у него пистолет, а в правой – тяжелый саквояж, который он ни на секунду не выпускает.

Портнов делает знаки, что часовых трогать не нужно – и солдаты благополучно проходят мимо.

Группа продолжает движение, но оружие теперь держат наготове. Понятно, что стрелять будут при малейшей опасности. Мимо проезжает короткий состав из трех вагонов. Террористы пережидают, лежа на отсыпанной щебнем насыпи. Вагоны совсем рядом – на площадках стоят солдаты с винтовками, но затаившиеся незваные гости остаются незамеченными.

Смутными тенями они проскальзывают между платформами, загруженными огромными ящиками, прикрытыми брезентом.

Наконец Портнов останавливается возле длинного одноэтажного здания, каменного, с окованными железом воротами и железной же калиткой в одном из створов.

– Здесь, – говорит он.

Марецкий склоняется над массивным навесным замком. Несколько секунд – и замок сдается. Все быстро входят вовнутрь и едва успевают закрыть дверь, как мимо проходят вывернувшие из-за угла часовые.

На складе темно как в могиле. Чиркает спичка и возникает круг света – это Портнов поднял над головой защищенную керосиновую лампу.

– О Господи… – Касьян от неожиданности крестится.

– Не крестись, старшой… – шепчет Кислица. – Не поможет. Эй! Портной! – обращается он к Портнову. – Лампой, бля, не маши. Мне к Богу на встречу рановато…

Вдоль стен склада деревянные стеллажи, на стеллажах – тысячи снарядных ящиков.

– И много здесь таких складов? – спрашивает Касьян у Портнова.

– Много. Все рядом, – поясняет Портнов. – Дальше чуть – склады взрывчатки, патронов, слева – оружейные склады. Там пулеметы – тыщами.

– И что за пулеметы?

– «Максимы»… – поясняет Портнов. – Я сам видел.

– Ну… – цедит Касьян. – Так оно и к лучшему. Давай, Кудимов!

Кудимов достает из саквояжа несколько брусков динамита, уже снаряженных шнуром.

– Думаешь, хватит? – спрашивает Кислица у Касьяна.

– С головой, – отвечает тот, распуская шнур на первой шашке. – Не мешайте работать, сынки.

Он действительно работает как профессионал – за несколько минут все шашки установлены.

– Все собрались, – командует он. – Слушайте меня, как я подожгу шнуры, останется десять минут до того, как… В общем, кто не спрячется – я не виноват. Сопли не жевать, не отвлекаться на то, чтобы передвигаться скрытно. Тут будет такое, что о скрытности придется забыть. Если кто мешает бежать – стреляйте. Потому что если через десять минут мы не будем в версте отсюда…

– Ну, с Богом!

Вот зашипел первый шнур, второй, третий… Зазмеились, разбрасывая искры…

Группа бежит по территории складов, практически не прячась. Тяжелее всего бежать Касьяну, мешает одышка, но он добегает до ворот. В тот момент, когда террористы уже в воротах, их замечают часовые. Но расстояние слишком велико. Пока солдаты бегут к выходу, беглецы успевают скрыться в темноте. Часовые обнаруживают у караульной два трупа. Пронзительно верещат свистки, сбегаются к месту тревоги дежурные офицеры и караулы.

Террористы на берегу Волги, пробегают мимо парня и девушки, которые на них недоуменно смотрят.

– Откуда это они? – спрашивает девушка. – Что стряслось-то?

– Похоже, со складов бегут… – отвечает парень.

И в этот момент звучит оглушительный взрыв. Это даже не взрыв, а землетрясение – серия взрывов, раскачивающая землю. Над городом встает огненный шар, на миг становится светло.

Парень и девушка падают на землю. Пытаются встать, но снова грохот и вспышка заставляют почву уйти из-под ног пары.

Что-то со стуком падает рядом с ними. Девушка приглядывается, но рассмотреть, что именно ударилось о землю, трудно.

Еще один звук падения.

Еще один.

– Бежим! – кричит парень.

Еще один сильнейший взрыв сотрясает все вокруг. И сразу за ним совсем рядом взрывается что-то поменьше. Воздух наполняется свистом осколков, который перекрывается еще одним взрывом. Над городом встает багровое зарево, в котором, словно зарницы, бьются белые всполохи.

Парень с девушкой бегут по полю подальше от бурлящего пламенем котла, а вокруг них, как дождь с неба, падают снаряды.

На берегу реки Касьян и Кислица стоят над тремя трупами подельников. Кислица прячет револьвер в карман.

– Давай их в реку…

Не суетясь, они сбрасывают тела в воду.

– Документов никаких? – спрашивает Касьян, моя руки от крови на мелководье.

– Никаких. Я проверил, – отзывается Кислица.

– Ну и хорошо, – говорит Касьян. – Упокой, Господи, души рабов твоих…

– Заканчивай, – кривится Кислица. – Пора. Всех грехов не отмолишь…

– А все и не надо, – возражает Касьян, вставая.

Они исчезают в полумраке.

Над городом – зарево. Грохочут взрывы.

14 августа 1917 года. Ставка Верховного Главнокомандующего. Могилев. Эта же ночь

Стучит телетайп. Сходит с роликов бумажная лента.

Дежурный офицер клеит полоски на лист.

Лицо у него испуганное.

Дежурный офицер передает папку с телеграммой адъютанту. Тот идет по коридору дальше и входит в массивные двери, за которыми два казачьих офицера несут охрану.

– Прошу прощения, господа, – говорит адъютант. – Я вынужден разбудить генерала.

В кабинете свет тусклый. На кушетке, сняв сапоги и китель, спит генерал Корнилов.

– Лавр Георгиевич! – негромко зовет его адъютант.

Генерал мгновенно просыпается. Лицо у него, правда, мятое, усы в разные стороны, но глаза сразу же становятся осмысленными.

– Что случилось, Арсентий Павлович?

Адъютант протягивает генералу папку.

– Я не знаю, Лавр Георгиевич. Читали только офицер связи и вот теперь – вы.

Корнилов проглядывает телеграмму, и лицо у него каменеет.

– Ну что ж, господин капитан, – говорит он глухо. – Только что мне сообщили, что на складах в Казани произошла диверсия и мы потеряли половину резервного боезапаса русской армии. Так что теперь нам просто нечем снабжать фронт!

– Диверсия, господин генерал? Неужели немцы?

– Понятно, что не французы.

– Немецкие диверсанты в Казани?

– Зачем немцам ехать в Казань? – спрашивает Корнилов, надевая сапоги. – У них для этого есть большевики… Соедините меня с военным министром Керенским.

Адъютант бросает взгляд на часы, но генерал решительно взмахивает рукой.

– Плевать! Когда сугубо штатский становится военным министром, то должен понимать, что война никогда не спит.

14 августа 1917 года. Квартира Терещенко. Ночь

Марг стоит у окна, глядя на улицу.

К подъезду их дома подъезжает автомобиль Михаила Ивановича. Это уже не кабриолет – закрытая машина. За рулем – шофер. Тут же вторая машина с охраной.

Терещенко выходит из авто, двое вооруженных солдат провожают его до дверей в дом, где министра иностранных дел встречают двое часовых, охраняющих дом.

Марг отходит от окна и направляется в столовую, где за накрытым столом дремлет горничная. Тарелки прикрыты салфетками, чайник укутан в ватный чехол.

– Идите спать, Люба, – говорит Марг по-русски, – Михаил Иванович приехал, дальше я сама.

– Вот тут в кастрюльке… – начинает было горничная.

– Спасибо, я разберусь…

Горничная выходит.

Марг слышит, как открывается входная дверь, и идет навстречу мужу.

– Милый…

Терещенко обнимает жену.

– Почему ты не спишь?

– Решила тебя дождаться… Ты голоден.

– Наверное. Но больше – устал. Дай мне умыться… У меня впечатление, что я месяц скакал на лошади…

В ванной Терещенко плещет водой в лицо, вытирается полотенцем и всматривается в зеркало. Он выглядит постаревшим – вдоль носа залегли глубокие морщины, под глазами набрякшие синеватые мешки.

– М-да… – говорит Михаил. – Хорош как никогда…

Маргарит ждет его за столом.

– Ты поужинаешь со мной?

– Я уже ужинала. Просто посижу… Соскучилась.

Терещенко целует жену в макушку и садится за стол.

– Спасибо тебе, дорогая…

– Что у тебя нового, Мишель?

– Ничего. Самая главная новость – это то, что Временное правительство переехало из Мариинского в Зимний дворец. Все остальное остается неизменным. Ах, да… В пятницу я уеду в Швецию на несколько дней… У меня встреча…

Он пьет красное вино из бокала. Еда остается почти нетронутой.

Некоторое время оба молчат. Марг смотрит на мужа, а Терещенко смотрит мимо нее, словно не видит вовсе.

– Что-то не так, Мишель?

Он даже вздрагивает от неожиданности.

– Что? Нет… Не знаю. Наверное, все не так. Мы все делаем не так. Ты же знаешь, я всегда верил, что можно выйти из любой ситуации, но вот теперь… Чувствую себя альпинистом, висящим на краю скалы. Цепляюсь изо всех сил, а пальцы соскальзывают…

– Поделись со мной, – предлагает Маргарит. – Будет легче.

– Чем делиться? – грустно улыбается Терещенко. – Тем, что на фронте у нас лучше, чем в столице? Или тем, что из-за идиота Переверзева мы дали ускользнуть самому хитрому и опасному врагу? Ты понимаешь, что в июле ситуацию спасли не мы – самые умные и благородные, а просто меткий полковник артиллерии? Марго, дорогая… Я всю свою жизнь был везунчиком. Я шел ва-банк и выигрывал, а потом одна… один человек сказал мне: удача не бывает навсегда. Он был прав. Одно дело, когда удача заканчивается, проиграть деньги. И совсем другое дело – проиграть страну.

– Тебе есть в чем себя упрекнуть?

Терещенко качает головой.

– Нет. Но я перестал верить в успех. Начиная с февраля, каждый следующий день был хуже предыдущего. Все наши успехи оказались временными. Все наши планы превратились в пыль. Я поставил на карту все состояние – все, что у меня было, и если… Если что-то пойдет не так, то мы станем практически нищими и при этом еще проиграем войну. В марте я думал, что, свергнув самодержца, мы построим новую страну, а теперь вижу, что мы просто теряем старую. Все эти Советы, солдатские комитеты, рабочие кружки – они же ничем не управляют! Плодят тысячи бумаг – декреты, постановления, уложения, но не делают самого главного – они не управляют государством. Мы все силы тратим на противостояние с Советами, но нас не слышат… понимаешь?

– Понимаю. Не понимаю только, зачем нам с тобой эта многолетняя битва за чужие идеалы? В моей стране революция всегда поднимала наверх дерьмо!

Она так и говорит – дерьмо, – и это слово вовсе не выглядит грубым в ее устах. – Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, но тебя же это не устраивает? Ты не жесток, ты не любишь насилие, все еще богат и известен в Европе…. Что тебе делать здесь, Мишель? Тебе льстит значимость? Положение в обществе? Но, когда здесь начнут убивать, положение не будет значить ничего. У тебя есть мы. Есть мать. Есть сестры и брат, которых ты любишь. Забери нас всех отсюда и увези…

– В Париж? – усмехается Михаил невесело. – Или в Ниццу? Или в Монако? Где ты спрячешь меня от меня? Я не умею предавать, Марг, я еще не успел этому научиться. Прости меня. Я – остаюсь.

– В любом случае? Даже если надо будет спасать мою и свою жизнь? Жизнь Мими?

– Я должен остаться, Марг. А ты должна уехать.

– А если придется спасать еще и жизнь сына?

– У нас нет сына, Марго…

– Возможно, что тебе будет интересно узнать, Мишель… Я снова беременна.

Терещенко поднимает глаза на жену. Лицо его меняется, улыбка из кривой становится радостной.

– Марг… Милая… И давно? Давно ты об этом…

– Два месяца, – перебивает она. – Я знаю, когда это произошло.

– Ты…

– Да, я уверена. И поэтому прошу тебя – подумай.

Терещенко встает. Он растерян, делает несколько шагов к жене, чтобы обнять ее, но та предупреждающе поднимает ладонь.

– Это не жизнь, – продолжает Маргарет.

Она говорит спокойно, но голос у нее чуть дрожит, выдавая напряжение.

– Так жить нельзя. Я не хочу слышать каждую ночь, как где-то стреляют. Я не хочу слышать крики раненых, как вчера ночью. Я не хочу, чтобы у нас под окнами пьяные матросы били прикладами прохожих. Не хо-чу. Этот город пахнет гарью, Мишель, он пахнет смертью. Если так воняет твое светлое будущее, то я его не хочу.

По лицу Маргарит начинают течь слезы.

– Увези меня отсюда, – просит она.

Терещенко обнимает жену, прижимает ее голову к свое груди.

– Уезжай. Уезжай сама.

– Я не поеду без тебя.

– Если с тобой что-то случится, я себе не прощу.

Он молчит, глядя в темноту за окнами. Молчит долго. Потом целует жену в макушку и шепчет:

– Я поставил на кон все, Марг – деньги, репутацию, семейное дело. Я не могу просто встать и уйти. Я не имею права проигрывать.

– Деньги можно заработать… – отвечает она шепотом. – На репутацию наплевать. А жизнь – одна, Мишель.

31 марта 1956 года. Монако. Променад

Терещенко и Никифоров идут рядом по набережной: на первый взгляд так просто любящие отец и сын на прогулке.

– Но вы ее не послушали… – констатирует Никифоров.

– Не послушал…

– Жалеете?

– Молодой человек, – говорит Терещенко с поучительными интонациями. – Жалеть о том, что когда-то не сделал – самая большая глупость из всех возможных. Как только человек оборачивается назад – он пропал. Он уже не сделает ничего нового. Надо помнить – совершенного не изменишь. Ничего не вернешь. Сделанная подлость навсегда останется подлостью, и ей нет оправдания. Сделанное добро навсегда останется добром. Надо научиться с этим жить. Или научиться забывать…

– Второе – проще, – замечает Сергей Александрович.