Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– Оставьте, Петр Моисеевич, – отвечает Кишкин. – Они нас и так и так возьмут голыми руками. Если Керенский не успеет вернуться в Петроград со своими самокатчиками, то этой ночи нам не пережить…

Рутенберг и Терещенко обмениваются взглядами.

25 октября 1917 года. Дворцовая площадь

За дровяными баррикадами все больше и больше людей с оружием. Это уже не одна и не две сотни человек. Солдаты, матросы, рабочие – кого тут только нет. Все вооружены.

Над подъездами Зимнего, забаррикадированными мешками, горят яркие фонари. Охраняющие юнкера видны, как актеры у рампы. Сияют электричеством огромные окна дворца.

Перед главным входом в Зимний обложены мешками и дровами – три оставшихся орудия. Возле них – замерзшие расчеты. Стволы наставлены на толпу, но ее, похоже, это не смущает.

Со стороны площади слышатся одиночные выстрелы. Несколько пуль попадает в мешки баррикад. Звенят выбитые стекла. Юнкера на стрельбу не отвечают.

Внезапно безо всякой команды толпа срывается с места и начинает бежать в сторону дворца. Что кричат люди – не разобрать. Слышен глухой страшный рев, словно на баррикады надвигается кровожадное дикое животное. Со стороны бегущих беспорядочно палят в сторону Зимнего. Теперь уже пули свистят густо, брызгают во все стороны выбитые стекла огромных окон.

25 октября 1917 года. Казарменные помещения на первом этаже

Защитники занимают позиции у окон, защищенных мешками с песком. Пули влетают через разбитые стекла, калеча мраморные вазы, дырявя стенные панели и висящие по стенам картины.

Кабинет генерала Левицкого.

– Началось, – говорит Багратуни, прислушиваясь. – Господи, помоги…

Терещенко быстрым шагом выходит из кабинета.

– Куда это он? – спрашивает адмирал Вердеревский у Рутенберга.

– У него здесь жена… – поясняет тот.

– А вот это зря… – качает головой Вердеревский. – Этой ночью самое безопасное место для женщин – Смольный…

25 октября 1917 года. Дворцовая площадь

Атака продолжается.

Юнкера в ответ стреляют жиденько. Не в толпу – над головами. Возле пушек идет осмысленное шевеление, и вдруг маленькая батарея выплевывает огонь и клуб дыма. Один, второй, третий… Раскаты пушечного залпа несутся над площадью. Стреляют холостыми: залп шрапнелью с такой дистанции выкосил бы три четверти нападающих.

Толпа разворачивается и мчится в обратном направлении – к арке Генерального штаба, оставляя на брусчатке несколько тел затоптанных при бегстве дружинников.

25 октября 1917 года. Небольшая комната для прислуги под самой крышей Зимнего дворца

В комнате Маргарит. Она сидит, глядя в стену. Входит Терещенко. Он взволнован куда больше, чем жена. Маргарит ведет себя спокойно, хотя, если приглядеться, то видно, что это стоит ей немалых усилий.

– Как ты? – спрашивает Терещенко.

– Бывало лучше…

– Не бойся, штурм отбили. Хватило одного залпа.

– Я не боюсь, Мишель. Видишь – сижу, читаю. Не волнуйся.

– Я должен быть там…

– Я знаю.

– У меня к тебе просьба, Марг…

– Да?

– Будет еще штурм… И не один, понимаешь? Я прошу тебя, когда они прорвутся – спрячься. Спрячься куда угодно! В шкаф, на антресоли, в каминный ход… Неважно. Постарайся сделать так, чтобы тебя не нашли. Это дворец, здесь полно укромных мест. Пока тихо – осмотри этаж. Спустись ниже. Осмотри спальни фрейлин, только не подходи к окнам, ради Бога. Стреляют. Спрячься, любимая. Тут не до гордости, и твоя смелость никому не нужна. Забейся в щель, испарись, но не дай им себя найти. Хорошо?

– Все так плохо, Мишель?

– Я проклинаю себя за то, что привез тебя сюда.

Маргарит обнимает его.

– Не волнуйся. Со мной все будет хорошо. Я сделаю, как ты сказал. Стану тенью…

– Я люблю тебя… – шепчет Терещенко с жаром. – Я клянусь тебе, что если мы переживем эту ночь, то ты станешь моей женой не только перед людьми, но и перед Богом. И никто, слышишь, никто не сможет этому помешать!

– Спасибо, милый, – отвечает Маргарит, целуя мужа. – Мы сделаем так, как ты захочешь… Иди, не волнуйся. Делай, что должен.

Терещенко выходит, дверь за ним закрывается.

– И будь что будет… – добавляет мадмуазель Ноэ.

25 октября 1917 года. Петроград. Река Нева. Крейсер «Аврора»

В боевую рубку вбегает сигнальщик.

– Товарищ Белышев! С берега сигналят – открыть огонь из главного калибра по Зимнему.

– Чем будете стрелять, Белышев? – спрашивает Эриксон с серьезным выражением лица. – У нас ни одного боевого на борту нет…

– А что есть – тем и буду, – парирует Белышев. – Потом будем разбираться. Я б тебя, падлу, в ствол зарядил, но, боюсь, целиком не влезешь… Открыть огонь из носового орудия! Холостым!

Носовое орудие «Авроры».

– Заряжай!

Заряжающий подает заряд в казенник, с лязгом закрывается затвор.

– Готов! – кричит комендор в трубу.

– Огонь!

Шестидюймовое орудие выплевывает молнию. Грохот выстрела в тесных для железной махины берегах такой, что дрожат стекла во всей округе, а по невской воде расходятся круги.

25 октября 1917 года. Петроград. Зимний дворец

Кабинет генерала Левицкого.

Слышен страшный низкий звук, от которого дрожат стекла и стены.

Все находящиеся в комнате невольно пригибаются или втягивают голову в плечи.

– Что это? – спрашивает Кишкин испуганно.

– А вот это называется – началось, – спокойно говорит Вердеревский, раскуривая папиросу. – Это «Аврора», товарищи… Судя по тому, что нас еще не завалило, – холостой или пристрелочный.

В кабинет вбегает Рутенберг – в руках у него револьвер, за ним Терещенко.

– Они теперь штурмуют не в лоб, – сообщает Рутенберг, задыхаясь от бега. – Действуют небольшими отрядами. Заходят со стороны Набережной и Миллионной. Они уже на втором этаже, в госпитале… В коридорах стрельба…

25 октября 1917 года. Зимний дворец. Второй этаж.

Лестница, ведущая наверх

Идет перестрелка.

Разобраться, кто и где, невозможно. Взрываются ручные гранаты, в воздухе пороховой дым. Кто-то кричит пронзительно. На полу тело, из-под которого выползает лужа крови. Вспышки выстрелов. В коридоре начинает строчить пулемет, снова рвутся гранаты, пулемет захлебывается. Раненым зайцем верещит еще один искалеченный.

Тут же схватились на штыках – слышен мат, крики, хруст входящего в плоть железа. Лающий револьверный звук. Воздух наполнен пылью от штукатурки, сквозь него, как сквозь туман, светят электрические шары пока еще уцелевших ламп.

На лестнице вперемешку тела юнкеров, дружинников. Атакующие, стреляя, поднимаются вверх по ступеням.

25 октября 1917 года. Зимний дворец.

Подъезды со стороны Миллионной

Сотни людей, которые с высоты птичьего полета смотрятся как муравьи, вбегают в подъезд. Если скользнуть взглядом по громадным, все еще освещенным окнам Зимнего – за ними вспышки выстрелов, пляшущие тени, разрывы гранат. Вылетают наружу огромные стекла. Вспыхивают огнем шторы, но кто-то изнутри срывает горящую ткань и топчет, поднимая искры.

Снова взгляд сверху – Зимний, в который тараканами вливается толпа, серая лента Невы, мосты, застывший на реке крейсер, город, который вовсе не смотрится как место сражения – освещенный центр, бегущие по рельсам коробочки трамваев, едущие автомобили. Но вокруг центра – тьма. Густая, непроницаемая, укрытая сверху плотными серыми облаками.

 
Блевотина войны – октябрьское веселье!
От этого зловонного вина
Как омерзительно твое похмелье,
О, бедная, о, грешная страна!
 
 
Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И, даже не убил – засек кнутом?
 
 
Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой.
Смеются пушки, разевая рты…
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь.
 

На то, что творится в коридорах, надо смотреть не отворачиваясь. Это толпа. Она еще трезвая, не добравшая до погребов со столетними винами. Там, где бой закончился, началось мародерство и вандализм. Летят на пол картины, вазы, их колют штыками, вырезают из рам, топчут. Тут же двое в шинелях тычут штыками в раненого защитника дворца. Он пытается ползти, пока один из солдат не вгоняет в него штык так, что острие входит в паркетный пол. Юнкер еще жив и корчится, словно приколотый булавкой к картону жук.

Под лестницей – очередь. Насилуют двух стриженных наголо женщин– ударниц из батальона охраны. Женщины кричат, но их крики не слышны из-за матерных криков и хохота. Мелькают колени, окровавленные бедра, раззявленные в крике рты, бородатые гнилозубые морды. Один из насильников встает с жертвы и с размаху бьет ее пряжкой ремня по поднятой для защиты руке. Брызжет кровь, насильника оттаскивают свои же, а на женщину уже взгромождается следующий.

По лестнице вверх толпа пытается прорваться, но сверху стреляют – на площадке выше засели юнкера, и засели удачно, не выкурить с налету. И гранату бросить не получается, и попасть трудно.

Зато если спуститься вниз, то можно увидеть, как взламывают дверь в винные погреба. Нападающим никто не мешает, замки не выдерживают, и захватчики входят в подвал, заставленный стеллажами с вином. Тут царит полумрак и прохлада, на некоторых горлышках паутина. От неожиданности, увидев десятки тысяч бутылок спиртного, толпа замирает в молчании и предвкушении, а спустя несколько мгновений с радостным воплем бросается внутрь.

В нетерпении у бутылок отбивают горлышки, режут себе лица стеклом и пьют, пьют, пьют, пьют и пьют… Драгоценные французские вина, столетнюю мадеру и древние коньяки, водки на травах, подарочные сливовицы… Все, что пьется и горит. Бутылки выносят из погреба, роняя их на ступенях. Почти мгновенно образуется множество пьяных, несмотря на тысячи бутылок вокруг, люди дерутся, в ход идет огнестрельное и холодное оружие, кулаки. Вот уже лежат в пьяном угаре несколько тел. Уже и в подвал затащили одну из пулеметчиц, и к ее израненному телу тут же выстроилась очередь.

А по коридору первого этажа уже идет щеголеватый, одетый в длинное пальто и фетровую шляпу Антонов-Овсеенко – тонкие черты, круглые очки в железной оправе, ну точно поэт на прогулке. Длинный шарф, обвязанный вокруг шеи, дополняет романтический портрет. А вот окружают его совершенно другие люди – вооруженные матросы, несколько солдат, мужчины в кожанках с револьверами. Они идут плотно, словно взяв Антонова в кольцо – охрана и одновременно командиры своих небольших отрядов.

– Мародерство прекратить, – командует Антонов. – Не давайте ничего вынести – тут полно картин и статуй старых мастеров, посуда, серебро… Взять под охрану входы и выходы. Караул на каждый подъезд. Все ценное изымать. Кто сопротивляется – расстреливать.

От его отряда отделяется несколько человек – бегут исполнять приказ.

– Проследить, чтобы не было пожара. Сожгут дворец к чертовой матери!

Он перешагивает через лежащий на полу труп и видит еще одно тело, заблеванное, с пустой бутылкой под боком. Из-за пазухи торчат несколько горлышек.

– Закрыть погреба, – говорит Антонов брезгливо. – Животное.

Он достает из-за пазухи шинели пьяного бутылку и смотрит на этикетку.

Качает головой. Это «Мадера» 1817 года.

– Возле винного подвала поставить двойную охрану из проверенных кадров. И контролировать ее каждые два… нет, каждый час.

25 октября 1917 года. Зимний дворец. Ночь.

Кабинет генерала Левицкого

Комната полна людей. Накурено, но не шумно. Лица у всех как на похоронах. В кабинете превосходно слышны выстрелы, крики, шум.

Дверь распахивается и в комнату вваливается Рутенберг, в руке у него револьвер, он ранен в плечо и прижимает ладонью рану. С ним юнкер Смоляков – испуганный, вооруженный армейским кольтом. Он помогает Рутенбергу идти.

– Товарищи, – говорит юнкер юношеским звонким срывающимся голосом. – Во дворце большевики! Что прикажет Временное правительство? Защищаться до последнего человека? Мы готовы, если прикажет Временное правительство!

Кольт в его руках прыгает.

– Шансов нет, – Рутенберг морщится от боли в плече. – Итак намолотили изрядно. Жаль ребят… Все пропало, товарищи…

– Не надо больше крови, – выдавливает из себя Коновалов.

– Довольно, – поддерживает его Терещенко. – Передайте защитникам, чтобы сдавались. Незачем умирать без толку… Помощи не будет.

– Сдавайтесь, – подтверждает Кишкин. – Это мой приказ!

– Опять под арест, – недовольно цедит Вердеревский, закуривая очередную папиросу. – Надоело уже. Вы сажали, эти теперь посадят.

– Ну вот, – негромко говорит Пальчевский. – Все завершилось… Приятно было работать с вами, товарищи.

Шум за дверями нарастает, снова распахиваются створки, и в комнату вваливаются вооруженные люди, их много, и они заполняют помещение полностью, сгоняя министров и военных в центр кабинета, словно собаки – отару овец. У раненого Рутенберга выбивают из рук револьвер.

Рассекая толпу, словно крейсер волны, перед Временным правительством встает щеголь в фетровой шляпе, длинном шарфе и расстегнутом длиннополом пальто.

– Где здесь члены Временного правительства? – говорит он весело.

– Временное правительство здесь, – отвечает Коновалов. – Что вам угодно?

– Объявляю вам, что вы арестованы. Я – председатель Военно-революционного комитета Антонов.

25 октября 1917 года. Зимний дворец

Шкаф в одной из мансардных комнат для прислуги. В нем Маргарит Ноэ.

Она сидит, забившись в угол шкафа, закрытая от посторонних взглядов висящими платьями и пальто. Дверца чуть приоткрыта, и Маргарит в щелку может видеть происходящее в комнате.

Она слышит звуки перестрелки, глухие взрывы гранат, а потом все затихает. Выстрелы становятся одиночными, редкими. Крики, правда, продолжаются. Слышны звуки шагов, по этажу несколько раз пробегает кто-то, громко топая сапожищами.

Потом слышны радостные крики. Это ревет толпа под окнами.

– Что, суки? Попались?

– Министры сраные!

– Наели себе морды!

– Бей блядей! Предатели! Немецкие подстилки!

Маргарит зажимает себе уши руками, но не выдерживает, выбирается из шкафа и выбегает из комнаты, к окнам, выходящим на Дворцовую.

Там беснуется толпа.

Через толпу, под присмотром жиденькой охраны, ведут арестованных министров. Люди из толпы бьют их – кто руками, кто ногами, кто прикладами.

– Повесить блядей!

– Расстрелять!

– Что, суки, допрыгались!

– Против народа! На фонарь их! На фонарь!

Маргарит видит среди арестованных Мишеля. Его тоже бьют и пинают. Он в легком пальто, без головного убора.

Толпа колышется вокруг министров, сжимая их в людской массе.

Тянутся к ним десятки рук, их пытаются затянуть в толпу, чтобы там прикончить. Удары сыплются со всех сторон один за одним.

– Аааа! Кровопийцы!

– Вы, суки, нас в окопах бросили!

– Сдохните, гады! Сдохните!

– Где Керенский? Куда Керенского спрятали? На фонарь его, блядину! Повесить!

Шагающий рядом с арестованными Антонов-Овсеенко несколько раз стреляет вверх из револьвера.

– Не трогать! – кричит он – Их судьбу решит революционный суд! Отставить самосуд, товарищи!

От револьверного лая толпа отступает, но задние ряды снова толкают передние и строй смыкается.

У некоторых министров разорвана одежда, у некоторых разбиты лица. Они испуганы до смерти, но в основном сохраняют человеческое достоинство.

Вот приклад врезается в плечо Терещенко. От следующего удара он уклоняется, но тут же получает кулаком в лицо, хватается за щеку.

Маргарит вскрикивает, отшатнувшись от окна и натыкается на препятствие.

Обернувшись – кричит в голос.

Перед ней четверо – трое солдат и один в матросском бушлате. Нетрезвые, с ухмылками на лицах.

– Ты ба, – говорит один из них, – какая краля! Роскошная, сука-блядь, краля. В жизни еще такую не ебал!

Маргарит бросается бежать, но матрос ловит ее за волосы и швыряет на пол.

– Не так быстро, сучка! Ты нам нужна!

Маргарит кричит, но компания лишь ухмыляется и тащит ее в ближайшую комнату.

Глава десятая
Господа юнкера

Петроград. Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года

Арестованных членов правительства под конвоем ведут по улице. Окруженные вооруженными людьми, министры идут по грязи, стараясь сохранить чувство достоинства. Сверху сыплет мокрая ледяная крошка, с Невы срываются резкие порывы ветра.

Терещенко шагает рядом с Рутенбергом. Глаз у Михаила Ивановича подбит, на залысине слева глубокие царапины от ногтей, рот плотно сжат. Рутенберг, несмотря на ранение, шагает самостоятельно. Правда, пальто пришлось набросить на раненое плечо и в толпе у него оторвали рукав, вместо него торчат куски подкладки. Рутенберг постоянно попадает в глубокие лужи и ругается.

– А ведь говорил! Говорил я Керенскому, чтобы не церемонился с этой сволочью…

Идущий неподалеку Антонов-Овсеенко перепрыгивает через лужи, подбирая полы своего пижонского пальто.

– Вы б, товарищ Рутенберг, попридержали язык, – замечает он не без иронии. – Трибунал такие заявления с удовольствием примет за доказательства!

– Ты, что ли, донесешь? – огрызается Рутенберг через плечо.

– Ну, что ты, Петр Моисеевич, зачем мне на такого знатного революционера доносить? Найдется кому. Сейчас время грядет веселое – все тайное наружу выплывет…

– А что не выплывет? – спрашивает Рутенберг. – То придумаете?

– Обстоятельства диктуют целесообразность, – отвечает Овсеенко. – Господа министры-капиталисты стали поперек горла что левым, что правым. Нам только спасибо скажут, что мы эту слизь убрали.

– Немцы скажут? – отзывается вопросом Терещенко. – Лично герр Людендорф?

– России нужен мир, – говорит Овсеенко. – Это ваша война, Терещенко. Народу она не нужна. Если наши интересы совпадают с интересами немцев, то почему нет?

– Это предательство! – возражает Рутенберг.

– Считайте это военной хитростью, Петр Моисеевич, и старайтесь не говорить лишнего – вы и так запачкали себя сотрудничеством с временщиками. Вам, конечно, нечего бояться – даже мы признаем ваш вклад в дело революции. Как-никак – убийца провокатора Гапона…

– Эх, – в сердцах говорит Рутенберг. – Не Гапона надо было вешать, совсем не Гапона…

– Опоздали, – резонно замечает Антонов. – Ведь сколько раз я вам за эти годы повторял: неправильную сторону вы, Петр Моисеевич, выбираете. Неправильную! А вы? Смеялись и ерничали? Ну, дошутились! Теперь вешать будем мы.

Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Петроград. Зимний дворец. Спальня фрейлин

По ногам Маргарит густо течет кровь.

– От, блядь! – говорит солдат, который курит, ожидая очередного захода. – Ты, что, Серега, ей пизду порвал? Как такое ебать можно?

– Да похуй! – стонет матрос, работая бедрами. – Не бзди, я ее не в пизду ебу! Тебе еще достанется!

Глаза у Маргарит закрыты, она без сознания.

Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Петроград. Набережная

Министров под конвоем ведут в Петропавловскую крепость.

Видимость плохая, фонари едва видны сквозь плотную завесу из клубов тумана и ледяной крупы.

Конвоируемые с охраной подходят к мосту.

Колонна выныривает из тумана прямо на баррикаду, на грузовики с установленными в кузове пулеметами.

– Тревога! – орут на баррикаде.

Резко, словно удар хлыстом, звучит винтовочный выстрел. За открытым задним бортом одного из грузовиков расцветает пулеметное пламя, но, на счастье, пулеметчик берет выше и очередь бьет в фасад дома за пленными министрами.

– Ложись! – кричит Антонов-Овсеенко одновременно с Рутенбергом, прячась за фонарный столб.

– Ложись! – кричит уже с земли опытный адмирал Вердеревский.

Часть арестантов и конвойных выполняют команду сразу, падая где стояли. Малентович пробует бежать, но Рутенберг подбивает ему ноги и тот рушится в грязь. С баррикады начинают беспорядочно палить из винтовок. Пули вспарывают темноту над головами лежащих.

Терещенко прижимается к земле. Он лежит в грязной каше из снега, воды и лошадиного навоза. Рядом с ним вжался в лужу Коновалов. Лицо у него в брызгах грязи, глаза безумные.

– Прекратить огонь, – кричит Антонов. – Я – председатель ВРК!

Стрельба затихает.

– А ну, повтори! Кто ты есть? – отвечают с баррикады.

– Председатель Военно-революционного комитета Антонов-Овсеенко!

– А что это за люди с тобой?

– Арестованных министров веду в Петропавловку.

– Временщиков, што ли? – спрашивают с баррикады уже дружелюбнее.

– Их!

– Жаль, не попали! – отзывается тот же голос. – Отставить огонь! Проходи, товарищ Антонов.

– Подъем, господа министры, – весело командует Антонов и вдруг начинает кашлять, закрывая рот краем шарфа. Кашель нехороший, рокочущий, но он быстро с ним справляется. Отходит на шаг, сгребая с парапета мокрый снег, и вытирает руки и подбородок. Снег становится красным.

Он улыбается, обводя окружающих взглядом.

– Ну что смотрите? Чахотки не видели? А ну, подъем, министры-капиталисты! Построились? Все целы? Вот и отлично! Вас ждут уютные камеры и наше большевистское гостеприимство!

Терещенко встает, пытается стряхнуть с костюма и пальто грязь.

Мимо проходит сохранивший щеголеватость, но белый как мел Антонов.

– Неважно выглядите, Терещенко, – говорит он подмигивая. – Где это вы так изгваздались?

Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Зимний Дворец. Спальня фрейлин

Матрос кончает и отходит в сторону, вытирая член пологом кровати.

– Ну, все… – говорит он. – Уебли барыню.

– Шо, – разочарованно говорит солдат. – Сдохла? А я еще ей присунуть хотел!

– А хуй ее знает! – смеется другой солдат. – Ты присунь, если задергается – живая. А нет – тебе-то что? Еби мертвую!

– Тьфу! Креста на тебе нет!

– Дык хватит с нее! Авось не сдохнет!

– Пусть здесь полежит, – ухмыляется матрос и перебрасывает бесчувственное тело через спинку кровати.

– Пошли мужики! Пошли в погреба, винца еще прихватим.

– Так ты ж бутылку заначил! А ну, открывай, жидовская морда!

– Я тебе, блядь, дам жидовскую морду! Хуйло воронежское! Ты видел, как я заначил? Нет, ты видел?

Они выходят.

Маргарит лежит на кровати в разодранной одежде, с разбитым лицом. Простыни под ее бедрами пропитываются кровью.

Петроград. Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Петропавловская крепость

Конвой вводит арестованных министров и штабных офицеров во двор крепости.

Терещенко, Коновалова, Никитина, Вердеревского, Рутенберга ведут по коридорам каземата, каждого из них заводят в отдельные камеры.

– Терещенко, – говорит заспанный конвоир. – Двенадцатая.

Михаил Иванович шагает в камеру. Дверь за ним захлопывается, с лязгом срабатывает замок.

Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Зимний дворец

По пустому коридору бежит юнкер Смоляков. В руках у него тот же кольт. Он неуклюже топает ботиками по паркету, заглядывает во все двери.

Вдруг он останавливается.

На полу перед ним лежат обрывки кружев, недавно бывшие женскими трусиками. Теперь это окровавленные тряпки.

Смоляков медленно подходит к двери в спальню фрейлин, приоткрывает ее, делает шаг вовнутрь.

Пистолет с грохотом падает на паркет. Смоляков сползает спиной по притолоке и садится на пол. Губы у него дрожат, он с трудом сдерживает рвоту.

Петроград. Той же ночью. Особняк мадам Терещенко на улице Миллионной

В квартире суета. Озираясь на дверь, бегают служанки.

В халате поверх ночной сорочки, в капоте появляется Елизавета Михайловна.

В руках у нее охотничье ружье.

– Что за визг? – спрашивает она. – Что произошло?

– В двери стучат… – объясняет одна из горничных.

– Ну и что?

– Страшно же, Елизавета Михайловна! Всю ночь рядом стреляли! Всю ночь! И пушки стреляли!

– Ну стреляли… – говорит мадам Терещенко. – И что? Кто стучал?

– Мы не открывали!

– Вот это правильно… – кивает Елизавета Михайловна, проверяя есть ли патроны в стволах. – А спросить – спросили?

– Никто к двери не подходил…

– А ну, – приказывает мадам Терещенко, – открывайте!

Сверху раздается детский плач.

– Разбудили ребенка, курицы… Только и делаете, что кудахчете! Двери открывайте, не бойтесь, у меня ружье.

Одна из служанок открывает запоры на дверях особняка и распахивает створку.

В прихожую врывается холодный ветер и снежная крупа.

В дверях никого.

Елизавета Михайловна решительно идет к выходу, не опуская ружья, выглядывает. Лицо ее на секунду вздрагивает – растерянность, ужас, боль, потом снова ледяная маска.

– Быстро сюда! – командует она. – Быстро сюда, клуши! Александра! Звони доктору! Любые деньги – нужен немедленно!

Мадам Терещенко крутит в руках ружье, не зная, что с ним делать. Сует двустволку в руки подбежавшей служанки, а сама с еще одной горничной поднимает Маргарит, без сознания привалившуюся к дверям.

Они заносят Марг. Пальто, которое наброшено на невестку, распахивается, обнажая окровавленный низ живота и покрытые красно-липким загустевшим бедра.

Елизавета Михайловна на миг закусывает нижнюю губу, а потом кричит твердым звонким голосом:

– Александра! Где доктор?!

Снаружи на особняк Терещенко смотрит Смоляков. Он видит, как зажигаются окно за окном, как мелькают за стеклами быстрые тени, а потом уходит в темноту. За плечами у него винтовка.

Петроград. 26 октября 1917 года. Особняк мадам Терещенко

Гостиная второго этажа.

Доктор закрывает саквояж.

– Денег я с вас, Елизавета Михайловна, не возьму. Глупости не говорите… – мягко говорит он мадам Терещенко.

– Буду должна, – отвечает она. – За мной не станет, Илья Иванович, не сомневайтесь. Вот, чаю выпейте…

– Не откажусь, спасибо.

Доктор садится за стол. Служанка наливает ему чаю.

Елизавета Михайловна сидит напротив него с ровной как доска спиной, одетая в темно-серое платье под горло.

– Скажите, насколько все плохо?

– Особо хорошего сказать не могу, – разводит руками врач. – Большая кровопотеря. Разрывы. Возможна инфекция. Переохлаждение. Психическая травма неизбежна. Я сделал все, что мог, Елизавета Михайловна, – зашил, промыл, прижег. Остальное в руках Божьих…

Мадам Терещенко крестится.

– Надеюсь, что Он поможет. А что еще можем сделать мы?

– Ждать, как минимум два дня. Если инфекция ее не убьет, то она жить будет.

– Рожать сможет?

– Сомнительно. Простите, что огорчил вас…

– А вы меня не огорчили, – говорит мадам Терещенко, чуть скривив рот.

26 октября 1917 года. Псков.

Квартира шурина Керенского генерала Барановского

Керенский и Барановский обнялись в прихожей.

– Саша, ты какими судьбами? А то у нас тут уже разные слухи ходят! Что в Петрограде?

– Когда я уезжал, Володенька, большевики готовились к штурму Зимнего. Пока ничего больше не знаю. Я за помощью приехал…

– Проходи.

Мужчины входят в комнату.

– Ты голоден? – спрашивает Барановский.

– Не откажусь. Я обедал в Луге в последний раз. Мне срочно нужен Чемерисов!

– Он в городе, в Ставке.

– Можешь пригласить его к себе?

– Владимира Андреевича? Наверное, могу… – улыбается Барановский. – Могу, конечно, Саша! Что ты от него хочешь?

– Позови его, – повторяет Керенский. – Только не говори, что я здесь.

– Хорошо… А чего ты боишься?

– Сейчас все изменилось, Володенька. Я боюсь предательства, ареста… Там без меня люди погибнут! А здесь у вас… Столько корниловцев! Ты же понимаешь, что они меня ненавидят? А сейчас, когда большевики… Пойми, это не страх! Это разумная предосторожность!

– Хорошо. Давай я пошлю за ним! А пока – садись, поешь. Вот холодная телятина, вот хрен, вот хлеб…

Керенский садится и ест. Видно, что делает он это автоматически – взгляд его обращен куда-то внутрь. Глаза остановившиеся.

В столовую снова входит Барановский.

– Обещал приехать. Сильно удивился моей скрытности.

– Спасибо, Володенька, – говорит Керенский, продолжая жевать.

– Погоди, я распоряжусь, чтобы Прохор нам чаю сделал… Как раз к приезду Чемерисова самовар поспеет.

26 октября 1917 года. Псков. Квартира генерала Барановского

Генерал Черемисов явно не пышет дружелюбием.

Чай он едва пригубил. Сидит ровно, поставив шашку между колен, опирается на эфес рукой. Он старше Барановского, ровесник Керенскому, строг лицом, усат, на носу пенсне.

– Да, – говорит он. – Я распорядился погрузить войска в вагоны и назначил ответственным за операцию генерала Краснова, и я же приказал остановить составы.

– Зачем? – спрашивает Керенский с надрывом в голосе. – Петроград, Россия, все свободные люди России ждали вашей помощи, генерал!

– Давайте оставим подобный тон, – говорит тот с раздражением. – Вы сами распорядились задержать отправку…

– Это не так! – восклицает Керенский. – Я не давал такого распоряжения!

– Значит, кто-то из ваших дал, – говорит Черемисов резко. – Я не обязан перед вами отчитываться. Здесь, товарищ Керенский, Северный фронт. Здесь война, если вы еще не заметили…

– Судьба этой войны решается в Петрограде, генерал, – отвечает Керенский на повышенных тонах. – Если временное правительство падет – падет фронт. Задача большевиков – сдать все немцам!

– Я не сочувствую большевикам, – морщится Черемисов. – Постарайтесь воздержаться от пафосных высказываний, Александр Федорович! – Но и вашему Временному правительству я не сопереживаю. Я тем, кто умирает в окопах, сочувствую и сопереживаю, а не упырям, что делают политическую карьеру на наших трупах.

– Это вы обо мне? – возмущается Керенский. – Мы – эти упыри? Да вы знаете, как мы ждали обещанной вами помощи?

– Значит, не дождались, – резюмирует генерал. – Взяли Зимний уже или еще не взяли – роли не играет. Ваше правительство, Керенский, вышло в тираж. Помогать ему – это пытаться оживить покойника. Вы обречены. Моя задача – держать фронт и, по возможности, бить противника. Простите, товарищи, мне пора на заседание фронтового комитета.

– Генерал, – говорит Керенский ему в спину. – Вы предали свободную Россию…

– Если бы умение красиво говорить могло победить армию, вы, Александр Федорович, были бы великим полководцем… Разрешите откланяться.

26 октября 1917 года. Псков. Ставка главнокомандующего

Генерал Краснов входит в кабинет Чемерисова. Тот пишет что-то, поднимает на вошедшего взгляд, кивает и продолжает работать.

– Владимир Андреевич, разрешите?

– Входите, генерал… Слушаю.

– Части, которые должны были идти на Петроград, больше суток в вагонах…

– Выгружайте эшелоны, Петр Николаевич.

– Простите, Владимир Андреевич… Я давал присягу Временному правительству!

– Выгружайте эшелоны, генерал Краснов. Временного правительства больше нет. Зимний взят. Министры арестованы. Я вам искренне советую – выгружайтесь и оставайтесь в Острове. Ничего не делать в этой ситуации – самое правильное решение. Поверьте, так будет лучше…

– Могу я получить письменное распоряжение?

– Нет, не можете. Не занимайтесь глупостями, Петр Николаевич. Забудьте.

Краснов выходит из кабинета в растерянности. К нему подходит полковник штаба Попов.

– Распорядился?

– Слушать не стал.

– С утра не в настроении.

– Были вести из Петрограда?

– Ну, да… Дело политическое, Петр Николаевич. Давайте-ка к Войтинскому сходим. Он все-таки комиссар, меньшевик, интеллигент, большевиков на дух не переносит, с политическими делами – это к нему…

– А как же вы?

– Меня подменят. Да и по делу зовут меня редко. У меня с Владимиром Андреевичем достаточно сложные отношения. Не сошлись характерами. Пойдемте?

– Я на авто…

– Не стоит привлекать внимание. Давайте-ка пешочком. Благо, погода позволяет.