Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– Ты отдала его за меня? – спрашивает Терещенко.

Она молча кивает и закрывает глаза.

16 июля 1918 года. Швеция. Стокгольм.

Русская церковь Преображения Христова

Маргарит в белом платье, с букетом, Михаил в смокинге. Свидетели, гости, среди которых и семья Бертонов. Священник проводит бракосочетание по православному обряду. Поют певчие. Рядом с мамой стоит светящаяся Мишет – тоже в белом платье и с маленьким букетом.

У Маргарит совершенно счастливое лицо.

Дом, который снимают супруги Терещенко. Ночь

Мишель и Маргарит лежат в кровати. Оба не спят.

– Ты, наверное, соскучился, Мишель? – спрашивает она.

– Ничего страшного, – говорит Терещенко. – Я подожду. Выздоравливай.

– Тебе вовсе не обязательно ждать.

Маргарит откидывает легкое одеяло и снимает с себя ночную сорочку. В темноте ее тело светится молочно-белым. Она начинает целовать мужа в шею, в грудь, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Распущенные волосы Марг скользят по животу мужа, ее голова над его пахом.

Терещенко тихо стонет.

Маргарит поднимает на него взгляд, отбрасывает челку:

– Вот видишь, тебе вовсе не обязательно ждать.

Август 1918 года. Посольство Англии в Стокгольме

Вице-консул вручает Терещенко документы.

Тот смотрит на сопроводительное письмо, потом с недоумением на клерка:

– Мне отказано в визе?

– Я весьма сожалею, мистер Терещенко, – говорит вице-консул, смущаясь. – Мистер Финли весьма озабочен ситуацией, но вынужден сообщить вам, что его правительство полностью против вашего въезда на территорию Великобритании. Пока против. Но ситуация, естественно, будет меняться. Мы свяжемся с вами дополнительно.

– По крайней мере, дайте мне транзитную визу для поездки в Америку – ее требует правительство США. В моих планах – встретиться с президентом Вильсоном.

– Увы, мистер Терещенко. Распоряжение членов правительства касаются и транзитных виз, а также виз кратковременных. Это политическое решение.

– Вы полагаете, что я несу ответственность за заключение сепаратного мира с Германией? – спрашивает Терещенко, закипая.

– Простите, мистер Терещенко, – говорит вице-консул подчеркнуто вежливо. – Если бы разрешение на выдачу вам визы зависело от меня, то вы бы уже ее имели. Но я не принимаю решений, а всего лишь транслирую вам волю своего правительства. Я понимаю ваше возмущение, но ничего не могу изменить…

Терещенко выходит, не прощаясь.

Август 1918 года. Стокгольм. Гостиница «Роял»

Терещенко и Ротшильд сидят в гостиной апартаментов.

Терещенко – с усами, постаревший, но не потерявший лоска.

Ротшильд – седой, спокойный и рассудительный, как и во время их последней встречи.

– Не думаю, что смогу изменить решение Финли, – говорит он. – Похоже, что это политика по отношению ко всем бывшим министрам и высокопоставленным чиновникам вашего правительства. Как я и говорил, интерес к вам утрачен. Теперь нужно договариваться с большевиками, а это сложно и дорого, любые контакты с вами могут привести к срыву переговоров. Финансовые круги понимают, что Россия вышла из войны, и хотят вернуть обратно свои деньги. Это плохо, Мишель, так как большевики, скорее всего, не захотят платить по долгам, а твое поручительство осталось в действии.

– Боюсь, что сейчас у меня нет доступа к моим активам в России…

– Я знаю, но это никак не влияет на наличие обязательств и уменьшение суммы выплат, Мишель. Твои зарубежные активы существуют и будут конфискованы в покрытие долга. Я бы на твоем месте подумал о личных деньгах, а не раздавал бы их направо и налево.

– Что ты имеешь ввиду?

– Твой платеж на счета посланника России Гулькевича. Я не уверен, что Колчак и его армия будут хорошим вложением. Это крайне сомнительное мероприятие, на исполнение которого ты направил свои последние деньги. Не слишком разумный поступок.

– И как это стало известно тебе?

– Один из банков-корреспондентов принадлежит моей семье. Все платежи из Загреба в Великобританию и Францию проходят при его посредничестве. Иногда полезно забыть о ненависти, об амбициях – даже если речь идет о большевиках. Сохранить лицо, Мишель, сохранить доброе имя.

– Отказаться от борьбы?

– Ты думаешь, о тебе забыли? Ты был слишком заметной фигурой, чтобы исчезнуть бесследно. И то, что тебе не дают въезда в Великобританию и Америку, вполне объяснимо, если поглядеть на сегодняшнюю ситуацию в мире.

Терещенко со злостью бьет кулаком по ладони.

– Им было мало сломать мою жизнь. Им было мало уничтожить мою страну. Теперь они заперли меня в Скандинавии самим фактом своего существования! Я ненавижу их, я не хочу иметь ничего общего с их властью. И если они останутся править в России, то не хочу иметь ничего общего и с Россией! Но пока есть надежда выгнать эту сволочь, моя Родина нуждается во мне!

Ротшильд разводит руками.

– Корни не вырвать, мы всегда те, кто мы есть, но я тебя понимаю и не призываю смириться – я призываю тебя всего-навсего проявить благоразумие. Ты можешь потерять все, Мишель. Я был бы рад подставить тебе плечо, но боюсь, что нынешнее финансовое положение не позволит мне полностью решить твои проблемы.

– Я сам отвечаю за свои поступки, дружище, – говорит Терещенко. – Ты предупреждал меня, я знал о рисках… Но за намерения – отдельное спасибо.

– Ты всегда можешь обратиться ко мне, Мишель.

Терещенко улыбается.

– Обращусь, не сомневайся. Когда буду искать работу.

– Я уже говорил о тебе, – невозмутимо отвечает Ротшильд. – Если тебе понадобится работа, то в финансисте твоего класса заинтересован Маркус Валленберг, мой близкий приятель…

– Ты уже говорил обо мне? – переспрашивает Терещенко недоуменно.

– Конечно. Ты же знаешь мою любовь к стратегическому планированию. При случае я вас познакомлю.

Терещенко закуривает очередную сигарету.

– Значит, клерком в чужой банк?

Ротшильд разводит руками.

– Это все, что можно предложить тебе здесь. Валленберг поможет тебе встать на ноги.

– И отдать вам долги?

– И отдать нам долги. Возможно.

Ротшильд улыбается и добавляет:

– Когда-нибудь, если получится… Эти долги – мертвый актив. Без тебя, Мишель, эти векселя дешевле бумаги, на которой напечатаны. И ради Бога, не забивай себе голову проблемами страны, которая уже никогда не будет твоей.

– Все так плохо?

Ротшильд некоторое время размышляет, а потом начинает говорить.

– Я не хотел бы посвящать тебя в некоторые подробности, Мишель, но промолчать будет неправильно с моей стороны. Не по-дружески. Я не назову тебе источник информации, но, поверь, он достаточно надежен.

– Вступление мне не нравится…

– Я сожалею. Понимаешь, твое приглашение во Временное правительство было для Керенского и компании вынужденной мерой. Они остро нуждались в средствах для продолжения войны, и ты был единственным, кто мог дать им эти деньги. И ты дал. Расчет оказался верным. Второй раз тебя ограбили большевики. Не давай больше денег спасителям России, там больше нечего спасать. Ты будешь платить, а они – смеяться тебе в спину.

Терещенко молчит. На его щеках начинают играть желваки.

Ротшильд встает и подает Терещенко руку на прощание.

– Все гораздо хуже, чем ты думаешь, Мишель… Не повторяй ошибку. Начинай все заново. Я помогу.

Июнь 1918 года. Христиания. Порт

На пирсе, на самом его краю, стоит Михаил Терещенко.

Он в легком летнем пальто, руки в карманах. Он смотрит на акваторию, на мол, загораживающий бухту, на маяк, висящий над серым морем, смотрит жестким, мрачным взглядом, словно старается рассмотреть родную землю на юге и своих врагов на ней. Выражение лица у него такое, что впору испугаться.

Он выкуривает сигарету, зажигает следующую и делает глоток из фляги Через несколько минут процедура повторяется.

Снова летит вниз окурок, а Мишель уже шагает по пирсу прочь, к выходу из порта.

Июнь 1918 года. Христиания. Почта

Телеграфист берет в руки заполненный бланк, читает, потом говорит по-норвежски:

– Получатель «Нью-Йорк Таймс»? Верно?

– Да, – кивает Терещенко.

– Всего три слова?

– Да.

Бланк ложится на стол. На строчках для текста действительно всего три слова на английском:

– Я согласен. Терещенко.

Июнь 1918 года. Христиания. Номер в гостинице «Виктория», который снимает семья Терещенко

В спальне Михаил и Маргарит занимаются любовью.

Со стороны кажется, что супруги пылают страстью, но лицо Маргарит искажено гримасой боли и едва ли не отвращения, хотя тело ее двигается в одном ритме с телом супруга. В ответ на движения мужа она кусает губу и сдерживает вскрики, а когда Михаил ложится рядом, то едва не вздыхает от облегчения.

– Что-то не так? – спрашивает Михаил, закуривая.

Огонек его сигареты мерцает в полумраке спальни.

– Все хорошо, – отвечает она. – Как всегда…

– Что-то не так, – повторяет Михаил, на этот раз с утвердительной интонацией. – Знаешь, Марг, когда живешь с человеком столько лет, сразу чувствуешь, если что-то изменилось.

– Ничего не изменилось. Я люблю тебя, Мишель.

– Ты что-то мне недоговариваешь?

– Мишель, ты знаешь обо мне все, что нужно.

– Знаешь, раньше, в одной постели с тобой, мне казалось, что мы растворяемся друг в друге. Я помню, как ты теряла сознание от удовольствия. А сейчас… Ты совершенно другая.

– Я такая же, просто устала за день. И отвыкла от тебя за последние полгода.

Маргарит целует мужа в щеку и кладет голову ему на плечо.

– По-женски отвыкла. Так что – не волнуйся, я не стала любить тебя меньше. Гаси сигарету и давай спать…

– Слушаюсь, капитан Ноэ, – шутит Терещенко, гася сигарету в прикроватной пепельнице. – Слушаюсь и повинуюсь!

Лампа гаснет.

Терещенко спит, посапывая, а Маргарет лежит у него на плече с открытыми, полными слез глазами. Когда слеза начинает выкатываться, она смахивает ее быстрым бесшумным движением.

Июль 1918 года. Москва. Кремль

Ленин входит в кабинет Троцкого, он в ярости.

– Что случилось, Володя?

Ленин швыряет на стол перед Троцким газету «Нью-Йорк Таймс».

– Я тебе говорил, что этого мерзавца надо было пустить под лед, а не отправлять его в Европу?

– Ты о ком?

Лев Давидович смотрит на газетный лист, пробегая глазами статью.

– А… Господин Терещенко объявился… «Терещенко советует не оказывать помощи красным…» Ну и кто его послушает? Тут важны деньги, родственные связи, договоренности, а не этот отчаянный лай. Он не опасен, Владимир Ильич. Он как змея у факира – шипит, а зубы вырваны…

– Ленин и Троцкий правят в Москве только благодаря Германии! Большевики послужили целям Германии лучше, чем она сама могла это сделать! Он Вильсону советует не иметь с нами дела!

– Ну и кого это волнует? Кто прислушивается к его истерике? Кто вообще слышит вопли всех этих проигравшихся? Владимир Ильич, перестань обращать внимание на всю эту буржуазную сволочь! Пусть кричат, пусть делают, что хотят. В России есть одна сила – это мы. Только одна сторона для переговоров – это мы. Те, кто хотят заработать деньги в России, придут к нам. Терещенки, Милюковы, Родзянки, Гучковы, Некрасовы – битые карты. Они – никто, и имя им никак. Есть полезные идиоты, а есть идиоты бесполезные. Они – бесполезные.

– Мне надоел этот хлыщ.

– Так в чем проблема, Володя? – говорит Троцкий с улыбкой. – Неужели у нас никого нет в Скандинавии? Да и тут у нас есть кому ответить за болтовню нашего золотого мальчика…

Июнь 1918 года. Христиания. Номер в отеле «Виктория», который снимает семья Терещенко

Маргарит не поворачивается, когда в номер входит Терещенко. Мишет рисует, но, увидев отца, бежит к нему и обнимает за колени. Терещенко подхватывает девочку на руки и обходит стол, чтобы видеть лицо жены.

Перед ней свежий номер «Нью-Йорк Таймс».

– Ага, – говорит Терещенко. – Вот, значит, в чем дело?

– Ты с ума сошел, – цедит Марг сквозь сомкнутые губы. – Ты понимаешь, что наделал?

– То, что должен был сделать давно.

– Они же предупредили тебя? – спрашивает Марг. – Троцкий говорил с тобой, Мишель? Ты же дал ему слово?

– Они уничтожили все, что было мне дорого, Марг. Они отобрали у меня Родину.

– Постой-постой…

Марг трясет головой.

– Повторяю еще раз – тебя отпустили потому, что я дала слово: ты не будешь ничего предпринимать против Советов. Дарси гарантировал, что ты будешь молчать.

– Ты рассчиталась за мою жизнь дареным алмазом, Марго, – интонации у Мишеля неприятные, в голосе звенит раздражение. – Какие еще обязательства?

– Обыкновенные. Те, что мы дали за тебя! Ты хоть понимаешь, что нас всех могут убить? Тебя, меня, ее? – Марг указывает на дочь, сидящую на руках у Терещенко. – А Дарси тут при чем? Он же сделал все, чтобы тебя освободили? Твое интервью ничего не меняет, большевики не уйдут, Ленин не умрет от стыда, Троцкий не сбежит… Зачем, Мишель? Кому ты и что доказал?

– Я их не боюсь.

– А я – боюсь. Я их очень боюсь. И их стоит бояться!

Июль 1918 года. Стокгольм.

Отель «Виктория»

Терещенко входит в вестибюль.

– Герр Терещенко, – окликает его дежурный портье. – Вы разминулись со своими друзьями!

– С какими друзьями?

– Буквально пять минут назад сюда заходили двое джентльменов, спрашивали вас.

– Что именно они спрашивали?

– Дома ли вы? Когда вас можно застать? Хотели даже снять номер у нас в отеле, но, вы же знаете, у нас нет свободных номеров…

– Будьте любезны, дайте-ка мне ваш телефонный аппарат…

– Вы не волнуйтесь, герр Терещенко, я ничего им не сказал…

Терещенко набирает номер.

– Это Михаил Иванович, – говорит он по-русски. – Скажите-ка, Константин Петрович, сугубо между нами, меня сегодня никто не спрашивал?

В трубке гудит мужской голос.

– И давно? – спрашивает Терещенко. – Благодарю вас. Если будут заходить еще, постарайтесь посмотреть документы. Документы в порядке? Спасибо. Нет, нет… На этой неделе точно не смогу. Дела, знаете ли, вынужден уехать! Всего доброго.

Михаил кладет трубку на рычаги.

– Меня несколько дней не будет, дорогой Альберт, – говорит он портье. – Если эти двое зайдут еще, скажите, что я съехал…

– А что сказать мадам Терещенко?

– Я все объясню ей сам.

Номер семьи Терещенко

Михаил Иванович собирает дорожный саквояж. Достает из ящика бюро браунинг и кладет в револьверный карман.

Подходит к телефону.

– Виктория? Здравствуй, дорогая! Могу я попросить к телефону Марг? Марг, не волнуйся и сделай все, как я тебе скажу. Переночуй сегодня у Виктории. Ничего, все в порядке. Просто сделай так, как я тебе сказал. Завтра с утра я тебе позвоню.

Он нажимает на рычаги, а потом набирает еще один номер.

Улица возле отеля «Виктория»

Двое молодых мужчин смотрят на то, как из подъезда отеля «Виктория» выходит Терещенко и садится в автомобиль.

Они переглядываются.

Автомобиль Терещенко отъезжает.

Они едут вслед за ним.

Окраина Стокгольма

Автомобиль Терещенко выезжает на дорогу, проезжает мимо указателя.

На указателе написано «Холменколлен».

Машина преследователей едет вслед за ним на расстоянии.

Темнеет.

Машина Терещенко сворачивает на лесную дорогу. Преследователи едут за ним.

В лесу почти темно, дорога превращается в проселочную и упирается в небольшой домик. Возле домика стоит автомобиль Терещенко, но самого Михаила в нем нет.

Двое преследователей выходят из машины, в руках у них револьверы.

Осторожно, стараясь не шуметь, они крадутся к дому.

Терещенко появляется из-за дровяного сарая за их спинами с пистолетом наготове.

– Руки вверх! – командует он по-русски. Двое мужчин выполняют команду, но оружия из рук не выпускают. – А теперь медленно повернитесь ко мне лицом.

Они смотрят друг на друга – Терещенко и двое убийц.

– Бросайте оружие, – приказывает Михаил.

Расстояние между ним и его мишенями небольшое, не более десяти шагов.

Внезапно один из убийц прыгает в сторону, несколько раз стреляя в сторону Терещенко, тот стреляет в ответ. Второй убийца успевает скрыться за автомобилем.

Михаил прячется за крылом машины незваных гостей.

Гремит выстрел. Пуля пробивает металл в нескольких сантиметрах от головы Терещенко. Он замечает движение возле крыльца и стреляет в мелькнувшую тень. Раздается вскрик.

Один из стрелков сидит в тени крыльца, зажимая ранение на бедре, потом с трудом встает и ковыляет в укрытие.

Михаил перебегает за поленницу дров и едва успевает скрыться за ней, как несколько пуль ударяют в деревянные плашки.

Терещенко ложится на землю, аккуратно высовывается из-за поленницы и видит отползающего противника. Михаил стреляет, но промахивается – его пуля пробивает шину автомобиля преследователей. Еще выстрел. От дома стреляют в ответ – пуля вспарывает костюмную ткань на плече Михаила, он прячется за поленницу.

Слышны звуки шагов – убийцы берут Терещенко в клещи.

Михаил внимательно прислушивается, перекатывается к другому краю поленницы и, вскочив, стреляет в грудь не ожидавшему его появления противнику. Тот падает.

Терещенко снова прячется за дрова, а потом быстро, почти на четвереньках, бежит в сторону деревьев, окружающих поляну.

И вовремя – второй наемник выскакивает из-за автомобиля и выпускает пулю в то место, где только что прятался Михаил. Убийца замечает бегущего прочь Терещенко и стреляет вслед: раз, второй, третий… Пуля пробивает полу пиджака Михаила. Он спотыкается и падает, переворачивается на спину, вскидывает браунинг, ловит идущего на него убийцу на мушку. Выстрел! Убийца пригибается, свинец пролетает над его головой. Он все ближе и ближе. Терещенко жмет на спуск, выстрел – снова промах и затвор браунинга замирает в заднем положении.

Убийца вскидывает наган, Михаил пытается встать, но ноги скользят по траве.

Выстрел. Наемник опускает оружие, падает на колени, а потом рушится лицом в землю.

За его спиной Ларс Бертон с дымящимся револьвером в руке.

– Что…ты…так…долго… – выдавливает Терещенко, задыхаясь.

– Прости, – говорит Бертон, опуская револьвер. – Ошибся поворотом. Сложно ехать без фар даже в собственный рыбачий домик.

Рыбацкий домик

На крыльце сидят Бертон и Терещенко.

– Ну и что? – спрашивает Терещенко. – Будем вызывать полицию?

– Плохая идея, – отвечает капитан. – Зачем нам неприятности? Особенно тебе, русскому эмигранту? Места здесь малолюдные. Никто ничего не слышал. Море рядом.

– А машина?

– Море рядом, – повторяет Ларсен.

Невысокий обрыв, под которым плещется вода. Терещенко и Ларсен толкают к краю скалы машину, в которой сидят два мертвеца.

Автомобиль летит вниз и падает в море, поднимая тучу брызг.

– Прохладно, – говорит Терещенко, поеживаясь.

– У меня в буфете есть бутылка коньяку, – говорит капитан. – Помнишь, мы собирались напиться?

Июль 1918 года. Петроград. Дом, где располагалась квартира Терещенко

Вечер.

Возле подъезда останавливается автомобиль. Из него выходит Дарси, прощается с водителем и входит в дом. Когда он начинает подниматься по лестнице, из укрытия выходят два человека и разряжают револьверы ему в спину.

Убийцы убегают. Тело Дарси остается лежать на ступенях.

Глава двенадцатая
Ва-банк

Август 1918 года. Швеция. Стокгольм

Терещенко останавливает машину возле отеля и быстрым шагом идет к парадному входу. В руках у него огромный букет роз.

Он взбегает по главной лестнице, сворачивает в коридор и звонит в двери. Цветы он держит перед собой так, чтобы закрыть лицо.

Дверь открывается. На пороге – мать Михаила – в темном строгом платье под горло, сухолицая, с плотно сжатым ртом.

– Вы к кому? – спрашивает она по-французски.

Михаил опускает букет вниз.

– К вам, мадам! – говорит он со смехом и обнимает мать.

– Миша, Мишенька, – в голосе Елизаветы Михайловны искренняя радость, но выраженная очень сдержанно. Она тоже обнимает сына и даже касается его щеки губами. – Как же я рада тебя видеть! Но что это за дурацкие усы, Мишель! Они тебе совершенно не идут! Откуда ты узнал, что мы здесь! Мы же только сегодня прибыли!

– Гулькевич сообщил! А где Малик, мама?

– Пошел знакомиться с городом. Он плохо перенес морское путешествие, до сих пор приходит в себя. Я отпустила его подышать и развеяться. Я надеюсь, Стокгольм безопасен?

– Совершенно! А как ты перенесла такой длинный путь?

Они проходят в гостиную – номер мадам Терещенко люксовый, большой, с несколькими спальнями.

– Куда хуже, чем мне хотелось бы, – отвечает Елизавета Михайловна. – Но я рада, что наконец-то в безопасности… Я больше беспокоилась по поводу Коленьки, ты же знаешь, его здоровье не стало лучше от перенесенных потрясений.

– Я счастлив, что вы наконец-то здесь! Прислугой ты еще не обзавелась, как я вижу, так что скажи, куда я могу поставить цветы?

– Вот ваза…

– Что сейчас в Петрограде, мама?

– В Петрограде – большевики, Михаил. Это единственное, чего сейчас в Петрограде с избытком. Дела плохи. Все, кто может, уезжают. Нам повезло, что мы покинули страну до того, как убили этого палача Урицкого и стреляли в твоего большого друга Ленина. Пишут, что в России начался красный террор и выехать стало еще сложнее…

– Я читал в газетах о покушении. Жаль, что не наповал.

Елизавета Михайловна крестится.

– Прости меня, Господи… Так думать грешно, Михаил, но осудить тебя я не могу. Всем им желаю казней египетских. Знаю, что нельзя так, грешно, но желаю всей душой. Наши дома в Киеве разграблены, заводы не работают, персонал разбежался. Я оставила часть семейной коллекции в Петрограде, в Русском музее, под расписку, и привезла с собой лишь несколько офортов…

Терещенко тем временем водружает на стол вазу с цветами. Мадам Терещенко видит руки сына и замечает на его пальце обручальное кольцо. Лицо ее застывает, угол рта начинает подергиваться, она замолкает на полуслове.

Михаил поворачивается к ней и натыкается на взгляд, которым можно испепелить даже камни.

– Мама? Что случилось?

– Что у тебя на руке?

В первый момент Терещенко даже не понимает, о чем идет речь.

– Ты о чем?

– У тебя на руке… Это обручальное кольцо?

– А… Вот оно что… Да, мама, это обручальное кольцо!

– И кто она? Твоя избранница?

– Глупый вопрос… Маргарит, мама. Мы поженились здесь, по ее приезде…

– Против моей воли? – выдавливает из себя Елизавета Михайловне.

Голос у нее становится надтреснутым, и она судорожно расстегивает крючок под горлом, чтобы освободить дыхание.

– Мама, мне 32 года… – начинает Михаил.

– Я знаю сколько тебе лет! – кричит мадам Терещенко, жилы на ее шее вздуваются. – Мой запрет жениться на этой французской кокотке для тебя ничто?

– Мама!

– Ты думаешь, что можешь плевать на мои просьбы и запреты?

– Да, мама… – говорит Терещенко твердо. – Я полагаю, что могу сам решать, какие твои просьбы выполнять, а какие пропускать мимо ушей. И запрещать мне ты ничего не можешь…

– Ты говоришь такое своей матери?

– Мама, я был министром финансов России, министром иностранных дел, пережил тюрьму, побег, покушения на свою жизнь, а ты все еще полагаешь, что можешь приказывать мне, что и как делать?

Елизавета Михайловна молчит, но лицо ее не предвещает ничего хорошего.

– Мама, – говорит Терещенко примирительно, – Марг спасла меня, я обязан ей жизнью… Я по-прежнему тебя люблю, но отныне я принимаю свои собственные решения.

– Собственные решения… – повторяет эхом Елизавета Михайловна. – И где твоя счастливая супруга?

– В отеле. Кстати, хочу тебе сказать, что мы ждем второго ребенка…

– Она беременна?! – восклицает мадам Терещенко. И выражение ее лица становится кисло-сладким, будто бы в елей выдавили лимонного соку. – Вы ждете ребенка? О, как это трогательно! Значит, доктор все-таки ошибся!

– Мама, давай не будем ссориться…

– А мы не будем ссориться… Я просто расскажу тебе, мой дорогой сын, одну историю. Но сначала задам вопрос… Скажи, Мишель, а твоя любимая жена не рассказывала тебе о том, что с ней случилось не так давно?

– А что с ней случилось?

– Можно сказать, что ничего, если она не нашла нужным поставить тебя в известность… В ту ночь, Мишель, когда тебя арестовали, наша дорогая Маргарит пропустила через себя взвод, а может быть, и два – я не уточняла. И приползла к дверям моего дома – окровавленная, с вывернутым влагалищем и разорванным задом…

С лица Терещенко медленно сходит краска, нижняя губа дрожит.

– Она ничего тебе не рассказывала о той ночи, сынок? Не поведала, как она, твоя законная жена, а теперь и носительница нашей славной фамилии, побывала в роли солдатской шлюхи? Странно… Откуда такая скрытность?

Руки Елизаветы Михайловны судорожно рвут платок.

– Ты лжешь… – сипит Терещенко. – Ты лжешь мне, мама…

– Ну что ты! Зачем? Я спасла ее в ту ночь, Мишель. Я позвала доктора, который ее зашил, остановил кровотечение. Это я не дала ей умереть! В моем доме она лежала в горячке, и это я, слышишь, я поила ее отварами! И она меня отблагодарила… Лучше бы она…

– Мама!!!

Мадам Терещенко переводит дыхание. Лоб у нее в испарине, губы налились синевой.

– Ничего, сынок… Послушай меня в последний раз, потому что ноги твоей в моем доме больше не будет, пока она носит нашу фамилию. Послушай и запомни – мужчины в роду Терещенко всегда женились на достойных женщинах, на женщинах, равных им по происхождению, уму. На скромных и верных хозяйках, преданных семье матерях, на женщинах, которые за всю свою жизнь знали только одного мужчину – своего мужа! Когда умер твой отец, я была еще молода, но никто и никогда больше не коснулся моего тела. Ни один мужчина после твоего отца, ни один мужчина до него…

– Она не виновата…

– Конечно же нет… И я глубоко сочувствую ее несчастью. Как женщина… Но я никогда не приму ее как жену моего сына. Она не только не равна нам по положению. Теперь она…

– Замолчи!

– Каждый раз, когда ты будешь вожделеть ее, помни, что она – нечистый колодец!

– Замолчи!!!

Михаил нависает над матерью. Кулаки его сжаты, зубы оскалены.

Мадам Терещенко встает перед ним, брезгливо кривя рот. Рука с указующим перстом протягивается в сторону двери – сухая костистая лапка гарпии.

– Уходи, Михаил. Уходи прочь! И не смей показываться мне на глаза! Видеть больше не хочу белошвейку и ее выродков! Ни ту, что есть, ни то, что будет. Вон!

Терещенко выбегает прочь. Хлопает входная дверь.

Елизавета Михайловна стоит посреди гостиной с каменным выражением лица, прямой негнущейся спиной и гримасой превосходства на высохшем лице. Потом делает шаг к столу, на котором стоит ваза с цветами, и резким движением сметает ее на пол.

Сентябрь 1918 года. Христиания. Порт

На якоре, неподалеку от берега, стоит «Иоланда».

Терещенко смотрит на корабль с кормы моторной лодки, который везет его к яхте. На румпеле – Бертон.

Шлюпка под мерное кудахтанье мотора скользит по гладкой воде гавани.

Терещенко поднимается по навесному трапу и идет по палубе.

Ларс следует за ним, но в отдалении.

Судно не такое, каким мы его помним. Затертая палубная доска, истершийся лак на перилах, потускневшие медные леера. Чувствуется, что корабль многое перенес за прошедшие годы.

Михаил спускается во внутренние помещения – они переделаны под госпитальные нужды. Койки, койки, койки… Кое-где на панелях красного дерева выцарапаны имена, названия городов. Терещенко проходит по каютам, касаясь рукой стен, словно стараясь запомнить их структуру.

Бертон тенью следует за ним.

Наверху, в салоне, тоже все переделано: тут, судя по всему, была операционная.

Михаил выходит на палубу и становится у борта, опершись локтями на леер. Бертон останавливается рядом.

– Что нам предлагают? – спрашивает Терещенко.

– Восемьдесят восемь тысяч фунтов чистыми.

– Не густо…

– Они сами восстановят интерьеры, проведут ремонт и сделают ревизию машинам. Это дорого по нынешним временам. Потом будут искать покупателя.

– Знаешь, Ларс… Это уже не моя «Иоланда»…

– Твоя, Мишель. Только раньше она была роскошной игрушкой, а теперь это судно с историей. Она повзрослела…

– Это я повзрослел.

– Ты решил?

– Да.

– Завтра я поведу ее в Саутгемптон. Хочешь что-то на память?

Терещенко с недоумением смотрит на Бертона.

– Есть такой обычай, – поясняет тот. – Можно даже штурвал поменять на другой, а этот оставить тебе.

Терещенко качает головой.

– Не хочу. Я ничего не хочу помнить о том времени, Ларс. Я хочу начать жизнь по-новому, с чистого листа. Прошлую жизнь я проиграл вчистую…

– Брось!

– Я банкрот, Ларс. У меня больше нет заводов, фабрик, банков, акций, доходных домов, квартир. Моя семья отвернулась от меня, как и моя бывшая родина, а другой я пока еще не обзавелся. Все, что у меня есть – это жена и дочь, несколько верных друзей, вроде тебя, и эта яхта, которую я больше не люблю. Будешь смеяться, но эти жалкие восемьдесят тысяч фунтов – мой единственный источник существования на ближайшее время. Зато у меня есть долги в несколько миллионов фунтов, которые мне нечем оплатить… Мне не нужны сувениры с «Иоланды». Все, что мне нужно, это благополучно о ней забыть…

– Это будет непросто…

– Ничего. Я попробую научиться.

Сентябрь 1918 года. Христиания. Гостиница, где остановилась мадам Терещенко

Маргарит сидит в гостиной мадам Терещенко, на ее руках маленькая Мишет.

Елизавета Михайловна устроилась на софе, напротив гостьи. Их разделяет низкий сервировочный столик.

– Я получила ваше письмо, Елизавета Михайловна, – говорит Марг.

– Я это вижу, – мадам чуть наклоняет голову, царапая Марг своим ледяным взглядом. – Ты специально говоришь по-русски? Из-за нее?

– Да, мадам. Мишель не разрешает говорить с дочерью на русском.

– Он всегда был со странностями, но сегодня речь не о нем. Ты знаешь, зачем я пригласила тебя?

– Нет.

– Почему ты не сдержала слово? Зачем обманула меня?

– Мне нечего вам сказать, Елизавета Михайловна. Спросите у сына.

– Почему ты не рассказала ему о том, что случилось в Зимнем?

– Потому, что ему будет больно, больнее, чем мне. Потому, что он будет чувствовать себя виноватым.

– А ты не будешь?

– А в чем я должна винить себя, Елизавета Михайловна? В том, что я люблю вашего сына? В том, что всегда старалась быть рядом с ним? В том, что даже когда он отталкивал меня, я возвращалась к нему? В чем я провинилась, мадам Терещенко? В том, что несколько пьяных животных чуть не убили меня? В том, что Бог спас меня тогда и помог мне дойти до вашего дома? Чужая страна, чужая революция… Вот только кровь была моя!

– Жила бы ты во Франции, горя бы не знала! Но тебе был нужен богатый жених!

– О да… – улыбается Марг. – Именно поэтому я не уехала с подарком Мишеля, с бриллиантом, стоившим состояние, а отдала камень за его жизнь… Я не боюсь вас, Елизавета Михайловна. Я не боюсь того, что вы расскажете о моем горе мужу. Я не стала любить его меньше, а он не стал любить меньше меня. Вы же уже сообщили ему? Не удержались?

– Не хами мне, – мадам угрожающе склоняет голову, глядя на невестку исподлобья. – Что ты о себе возомнила? Скажи, ты беременна?

Марг дерзко задирает подбородок и выплевывает свекрови в лицо:

– Да.

– Это действительно чудо, – говорит мадам Терещенко. – Врач был уверен, что ты останешься бесплодной.

– Значит, он ошибся, – пожимает плечами Маргарит. – Или Бог дал мне еще один шанс понести от вашего сына.