Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– А оно может провалиться?

– Естественно. Мы не возглавляем процесс, мы им пользуемся. На улицах сотни тысяч вооруженных людей, в голове у них каша из эсеровских, кадетских и черносотенных лозунгов. А у некоторых вообще нет лозунгов – они пришли сюда грабить. Они голодные, злые, умеющие убивать… Как прикажешь этим управлять? Мы помогли расшатать ситуацию. Если временщиков сметут – хорошо, мы легко припишем это себе и возглавим переворот. А не сметут – мы тут ни при чем! Осторожность, Володя, и еще раз осторожность!

– Большевики должны возглавить восстание, – говорит Ленин, подумав несколько секунд. – Тут ты прав. Но это должно быть удачное восстание. Это поднимет наш авторитет. И для того чтобы свергнуть этого болтливого говнюка Керенского, нам нужна кровь.

– Я понимаю, – серьезно отвечает Троцкий. – Кровь будет, это я тебе гарантирую, этим уже занимаются. Но хочу напомнить, что стаду нужен пастух, а не труп вождя. Поэтому – осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Наше оружие – провокации, а не прямое выступление против власти. Свердлов и Луначарский у тебя на разогреве. Публика ждет.

Ленин качает головой.

– Если мы проиграем, то нас порвут на тряпки. Никто не поверит, что это не наше дерьмо.

– Значит, судьба у нас такая. – говорит Троцкий. – Уедем и начнем все заново. Что нам, впервой, что ли, Володенька? Давай, жги глаголом, орудия народного гнева ждут приказа! Как там верно сказано, нет лучшей смазки для колес революции, чем кровь патриотов!

17 июля 1917 года. Угол Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы. День

На чердаке дома оборудовано пулеметное гнездо. Отсюда прекрасно просматривается Литейный и перекресток.

Офицер в чине полковника крутит ручку телефона.

Ствол пулемета «максим» смотрит из чердачного окна на улицу – внизу люди, тысячи людей.

– Так дайте хоть какой-нибудь приказ! – кричит офицер в раструб микрофона. – В городе сотни тысяч на улицах! Они же нас просто затопчут!

В наушнике неразборчиво квакает чей-то голос.

– Я не буду брать на себя ответственность!

Голос в наушнике квакает громче.

– Я понял, – говорит офицер. – Слушаюсь.

Он вешает наушник и микрофон на аппарат, снимает фуражку и платком вытирает взмокший лоб.

Губы его шевелятся.

– Прости меня, Господи… Я не буду стрелять.

Глаз его взрывается кровавым фонтаном, и он падает лицом в пол.

За ним стоят двое с револьверами. Обычные серые лица, полупальто, кепки.

Еще выстрел, еще…

Пули пробивают грудь прапорщика-пулеметчика. Убийцы оттаскивают его за ноги, он хрипит, и один из стрелявших добивает его выстрелом в голову.

Убийцы переглядываются и занимают позиции для стрельбы. Грамотно, споро проверяют лентопротяжку, коробку с лентой. Клацает поднятая прицельная рамка. Один из стрелков выставляет на ней дистанцию для ведения огня.

Пулемет в чердачном окне опускает короткий хобот ствола на матросов с винтовками, копошащихся внизу, и начинает строчить. На срезе ствола пульсирует пламя. Очереди хлещут по людям, падают убитые, кричат раненые. Толпа бежит, затаптывая упавших. Матросы беспорядочно палят во все стороны.

17 июля 1917 года. Петроград. Особняк балерины Кшесинской

Ленин выходит на балкон. Кепка в руке, тот же кургузый и мятый костюм-тройка, на груди приколотый Марией Ильиничной красный бант – знак революции.

Ульянов делает шаг к кованым перилам, еще шаг…

Толпа замечает его и начинает гудеть, раскачиваться. Ленин поднимает руку с кепкой и кричит, опережая крик тысяч глоток: вся власть Советам!

Толпа встречает его радостным ревом. Не вся, но большинство собравшихся орет, топает ногами, свистит…

Вся власть Советам! Вся власть Советам! – повторяет Ленин, словно декламирует в театре со сцены, и его картавая речь несется над толпой, готовой слушать что угодно, – потому что это подлинная народная власть! Власть неимущим, власть бедным, власть пролетариату. Капиталисты веками гнали народ, пили народную кровь. То, что принадлежит им, – не их, а взято ими у других. Тот, кто имеет, – тот украл. Собственность – кража. Правда наступит на земле тогда, когда ни у кого ничего не будет, но все будет у всех, а потому тот, кто берет, делает правильно, потому что берет награбленное. Грабь награбленное, а потом разберемся, – вот в чем углубление революции…

Он обводит толпу помутневшим взглядом, губы его кривит странная улыбка. С такой улыбкой глядят на женщину, лежащую в кровати в ожидании соития. – Нам надо, – продолжает Ленин, – сбросить старое белье, название социал-демократов и вместо прогнившей социал-демократии создать новую социалистическую организацию коммунистов…

Сестра Ленина, Бонч-Бруевич, Зиновьев, Савельев слушают его речь из комнаты. Особенно внимательно следит за выступлением Троцкий. Он видит, как наслаждается своей властью над толпой новый вождь пролетариата – он словно всасывает в себя энергию стоящих внизу тысяч людей.

– Одно из двух – или буржуазия, или советы. Тип государства, который выдвинут революцией, или реформистская демократия при капиталистическом министерстве, или захват власти целиком, на который наша партия готова… Наша программа?

Он резко взмахивает рукой, рубя воздух короткопалой пухлой лапкой.

– Опубликуйте прибыли господ капиталистов, арестуйте пятьдесят или сто крупнейших миллионеров. Без этого все фразы о мире без аннексий и контрибуций – пустейшие слова, измена и лакейство! Объявите, что мы считаем всех капиталистов разбойниками. Тогда трудящиеся вам поверили бы. Мы уже готовы на это…

Он переводит дыхание. Толпа молча внимает.

– Ставка в Могилеве – центр контрреволюции. Мятежники генералы, не желающие подчиниться воле русского народа, ведут открытую контрагитацию среди солдат. Надо объявить вне закона тех мятежных генералов, которые дерзают святотатственно поднять свою жалкую руку. Не только всякий офицер, всякий солдат не должны им повиноваться, но всякий офицер, всякий солдат, всякий гражданин имеют право и обязанность убить их раньше, чем они поднимут свою руку…

Из глубины залы на жестикулирующего Ленина смотрит Троцкий и взгляд у него очень недобрый. Этот взгляд замечает Бонч-Бруевич, но когда Троцкий поворачивает голову в его сторону, тот стремительно отводит глаза.

– Муки совести… – лицо Ульянова кривит презрение, он выплевывает слова. – А те, кто учит вас этим мукам совести, разве имеет совесть? Попы вас обманывают, говоря вам о Боге. Правительство – для того, чтобы держать народ в рабском состоянии, капиталисты – для того, чтобы эксплуатировать народ, – придумали религию. Религия – опиум для народа. Проснитесь и поймите, что храмы ваши – раззолоченные неуютные здания. Долой попов! Они заставляют вас думать о небесном для того, чтобы вы забыли земное и терпеливо переносили свое иго. Для чего вы воюете?

Он замолчал, обводя толпу злым прищуренным взглядом.

– Я вас спрашиваю: для чего? Разве немецкий рабочий не так же страдает от капиталистов-фабрикантов, разве крестьянин не в кабале у барона-помещика? Их гонит на войну кровавый император. Воткните штыки в землю и через головы своих начальников протяните руки мира трудящемуся германскому народу. Помогите ему свергнуть Вильгельма так же, как вы свергли Николая Кровавого. Мир, свободу и хлеб несут вам советы и партия большевиков! Мы – большевики, потому что мы даем больше всего народу. Мы гонимы, потому что мы проповедуем правду… Земля – ваша. Берите и владейте ею. А если кто мешает вам, боритесь с ним. Вы – народ, ваша воля, ваша власть. Возьмите себе такое правительство, чтобы помогало вам, а не мешало… В руки народа должна перейти вся прибыль, доходы и имущество крупнейших банковых, финансовых, торговых и промышленных магнатов капиталистического хозяйства. И это будет тогда, когда вся государственная власть перейдет в руки советов солдатских и рабочих депутатов. Кто не идет с советами, тот изменник и его просто надо уничтожить. Проще смотрите на это дело. Вам говорят: не нужно смертной казни, и мы против смертной казни, но мы уберем с дороги всякого, кто станет нам на пути. Мы не пацифисты, и воля народа священна для нас, и кто не понимает этого – тому нечего жить. И мы уберем с пути трудящихся всех генералов, мечтающих о продолжении войны, всех помещиков, тоскующих о земле и рабском труде батраков, всех эксплуататоров. Земля – народу, фабрики – рабочим, капитал – государству и мир – всему исстрадавшемуся человечеству…

Ленин поднимает над головой руку с зажатой в ней кепкой – ну, вылитый будущий памятник. Толпа ревет и аплодирует, и сам Бонч-Бруевич начинает восторженно бить в ладоши, к нему присоединяются все присутствующие революционеры, в том числе и Троцкий.

В толпе виден человек в темном коротком пальто и в кепке, еще недавно он стрелял из пулемета на Невском.

Человек начинает скандировать: Ле-нин! Ле-нин! Ле-нин! И толпа подхватывает фамилию, уже тысячи глоток орут: ЛЕ-НИН! ЛЕ-НИН!

Маленький человечек на балконе особняка Кшесинской снова вздымает руки, властвуя над толпой. Троцкий смотрит на Ленина холодным оценивающим взглядом, и вдруг губы его начинают расплываться в улыбке. Лицо Ульянова слегка подрагивает, глаза помутнели, руки судорожно стискивают перила. Сбоку хорошо видно, как у новоявленного вождя пролетариата в паху топорщатся брюки. У Ленина стоит член.

17 июля 1917 года. Петроград

Улица, перегороженная жиденькой баррикадой. Из-за нее в сторону казаков делают несколько выстрелов.

Пушки выдвигают на позиции перед баррикадой из фонарных столбов, повозок, мебели и мусора. Расстояние между бунтовщиками и войсками небольшое – метров двести, не более. За пушками – солдаты, они жмутся к стенам, прячутся за перевернутым грузовиком, лежащим на тротуаре. Грузовик расстрелян. Под ним и возле него лежат тела.

– Освободите баррикаду! – кричит полковник-артиллерист так, чтобы его услышали. – Даю минуту и открываю огонь!

– А хуй тебе! – отвечают из-за баррикады. – Умоешься!

Со стороны заграждения снова стреляют.

Полковник спешивается, ныряет за пушечный щит и шлепает лошадь по крупу. Та неторопливо шествует прочь, по двору. Еще одна пуля щелкает о металл. Из завала высовываются стволы винтовок и плюют огнем в сторону артиллеристов.

– Готовы, капитан? – спрашивает он, глянув на часы.

– Так точно!

– Начинайте концерт!

– Первый расчет! Пли! – командует капитан пресным голосом.

Картечь бьет по баррикаде, выметая оставшихся целыми стрелков и превращая в мусор деревянные части заграждения. Летят куски плоти. Кричат раненые.

– Второй расчет! Пли!

Еще один картечный выстрел проходится по заграждению, круша окна близлежащих домов и добивая уцелевших.

Клубится пороховой дым.

Солдаты подходят к разбитой баррикаде и начинают ее растаскивать. На мостовой – изодранные картечью трупы. Корчится, елозя по брусчатке, бородатый мужик в рабочем картузе – у него оторваны ноги ниже колен.

– Ой, пристрелите, братики… – воет он. – Ой, не могу, не могу, не могу…. Больно!

– Перевязать и в госпиталь, – командует офицер.

– Ой, пристрелите меня, братики, ой, пристрелите…

17 июля 1917 года. Петроград. Редакция газеты «Новое время».

Кабинет главного редактора. Вечер

Главный редактор, солидный мужчина, щекастый, с шапкой седых волос и в золотом пенсне, просматривает листы с напечатанным на машинке текстом.

Рядом с ним корреспондент, в нетерпении заглядывающий через редакторское плечо.

– Андрей Афанасьевич! Не мучьте, дайте посмотреть! – просит журналист.

Он сравнительно молод, едва за тридцать, но выглядит потрепанным – лицо одутловатое, с сеточкой мелких кровеносных сосудов на носу и щеках. Похоже на то, что этот джентльмен пера не дурак заложить за воротник.

– Смотри, – разрешает редактор и кладет часть прочитанных листов перед репортером.

Тот хватает бумаги жадно, утыкается в них чуть ли не носом и начинает читать.

Редактор откладывает в сторону последний документ из стопки и закуривает трубку. Вид у него озабоченный.

Через несколько минут журналист поднимает голову.

– Ну, что скажешь, Сергей Родионович, – спрашивает главный редактор.

– Бомба, – говорит журналист. – Однозначно – бомба. Я представляю, какой поднимется вой…

– Боюсь, что даже не представляешь… Большевики сейчас – популярная политическая сила.

– И откуда дровишки? – спрашивает корреспондент, тряхнув сложенными в тоненькую пачку листами.

– Присланы из министерства юстиции, Сергей. Пакет запечатан помощником господина Переверзева.

– Переверзев собирал информацию о большевиках? Не верю.

– Не собирал, конечно. Это не Керенский…

Журналист пожимает плечами.

– Конечно же не Керенский! Вам нужно принять решение – публикуем или не публикуем материал сейчас? На улицах вооруженные матросы, за ними – большевики. И тут мы в разгар уличных боев пишем, что Ленин – немецкий шпион и работает на кайзера. Есть у меня впечатление, что после такой статьи нас поставят к ближайшей стенке. Возможный вариант, Андрей Афанасьевич?

– Возможный, – соглашается тот. – Конечно же, лучше дождаться момента, когда будет понятно, кто побеждает…

– А можем и не дождаться, – резонно замечает корреспондент.

– Однако телефонная связь пока еще есть, – говорит редактор. – И это может спасти нам шкуру…

– При чем тут телефонная связь? – удивляется журналист.

– Узнать, одни ли мы получили этот материал…

– А если не одни?

– Тогда, дорогой Сергей Родионович, опасность этой публикации для нас преувеличена. И мы дадим ее в утреннем выпуске. Газета уже в типографии?

– Пока еще нет.

Редактор с воодушевлением крутит ручку телефона.

– Алло! Девушка!

17 июля 1917 года. Мариинский дворец. Вечер

Терещенко шагает по коридору. Он явно очень зол, буквально идет красными пятнами, и то и дело оттягивает пальцами сдавивший шею воротник рубашки.

Он входит в приемную князя Львова, секретарь встает было ему навстречу, но, видя выражение лица Михаила Ивановича, отступает в сторону.

– Георгий Евгеньевич! – говорит Терещенко с порога.

Львов в кабинете не один – тут же Некрасов и Переверзев.

– Господа! Мое почтение, Павел Николаевич! На ловца и зверь бежит.

– Проходите, Михаил Иванович! – предлагает Львов. – Присаживайтесь.

– Что-то я не пойму вас, господин Терещенко… – говорит Переверзев раздраженно.

– Сейчас поймете! Я предупреждал вас, что информация, которую мы отправили в прокуратуру, сегодня представляет государственную тайну?

– Право же, Михаил Иванович, – вступается князь Львов. – Успокойтесь, ради Бога! Зачем такие резкости?

– Я еще не начинал, – цедит Терещенко, сжимая кулаки от злости. – Ваш поступок, Павел Николаевич, позволит уйти от справедливого возмездия Ленину, Каменеву, Зиновьеву и иже с ними. Скажите, кто дал вам право без ведома специальной комиссии обнародовать материалы расследования? Кто?

– Я сам себе и дал, – спокойно говорит Переверзев. – Или вы, Михаил Иванович, считаете, что лишь вы один имеете право принимать решение? Уверяю вас, я вполне рассудительный человек и способен на самостоятельные действия…

– Господа! Не ссорьтесь…

– Это не ссора, – Терещенко поворачивается ко Львову. – Это, как на мой взгляд, злонамеренная диверсия, пустившая на ветер труд многих людей, рисковавших собой и своей свободой для получения этих бумаг. Я не могу предположить, что подобную услугу большевики оплатили…

Переверзев вскакивает. Рот искривлен, на щеках выступил яркий румянец.

– … потому, что вы, Павел Николаевич, человек богатый, честный и не корыстный, – продолжает Михаил Иванович. – Остается с прискорбием констатировать, сударь, что вы банальный дурак!

– Что вы себе позволяете! – буквально пищит Переверзев. – Я буду требовать у вас сатисфакции!

У него в груди сперло дыхание от возмущения и голос куда-то исчез.

– А я буду требовать вашей отставки, – говорит ему Терещенко. – Именно за вашу глупость, приведшую к губительным последствиям!

– Я последний раз прошу всех присутствующих успокоиться, – Львов тоже не на шутку разгневан. – Что, черт возьми, произошло?

– Уважаемый Георгий Евгеньевич! – Терещенко набирает в грудь побольше воздуха. – Товарищ министр юстиции отослал в редакции городских газет Петрограда копии тех бумаг, что были переданы в наше распоряжение моими зарубежными друзьями. А это означает, что информация о готовящемся аресте большевистской верхушки больше не тайна. Большевики просто исчезнут на время. А тот человек, который должен был послужить нам живым доказательством их договора с врагом, счастливо избежит встречи с нами…

17 июля 1917 года. Квартира Гучкова

Раздается звонок в дверь.

Гучков уже в халате, со стаканом в руке идет открывать. В зубах у него трубка, ноги в домашних туфлях. Чувствуется, что за сегодняшний вечер этот стакан не первый.

За дверью – Терещенко. Усталый, в несвежей рубашке, с синяками под глазами и одутловатым от недосыпа лицом.

– Я к тебе, Александр Иванович…

– Случилось что? – спрашивает Гучков, пропуская Терещенко в квартиру. – С чего это тебе понадобился пенсионер?

– Мне понадобился друг…

– Проходи, – приглашает Гучков. – Гостем будешь… Прости, прислугу отпустил, но что поесть – найду. Выпьешь?

– Выпью.

На огромном буфете в столовой стоит красивый квадратный штоф с коричневатой жидкостью.

– Виски, – поясняет Александр Иванович. – Пристрастился в Трансваале во время англо-бурской. Первый напиток на войне. Лучшее, что есть в англичанах, это умение делать виски. Так есть будешь? Сооружу тебе сэндвич с индейкой…

– Потом… – Терещенко прихлебывает из поданного стакана. – Этот мерзавец Переверзев… Он сдал все материалы на Ульянова газетчикам!

Гучков некоторое время молчит, а потом говорит негромко.

– Сказать, что я удивлен, Миша, так я и не удивлен. Я бы и сам сделал то же самое. И тебе предлагал.

– Через пару суток я бы и сам сделал то же самое…

– Не понял?

– Доказательства сотрудничества большевиков с немцами вместе с доверенным лицом Парвуса едут прямиком к нам в руки. Курьер Ленина – Ганецкий – должен завтра прибыть в Россию.

– И что предприняло в связи с этим министерство юстиции?

– Оно разослало бумаги, переданные прокуратуре, во все крупные петроградские издания, так что завтра с утра информация о Ленине будет на первой полосе, днем новость по телетайпу дойдет до Европы – и Ганецкого нам не видать, как своих ушей.

– Так потребовал бы, чтоб Переверзев эту глупость сам и исправил!

– Он не считает это глупостью…

– А князь Львов?

– Князь полагает, что господин Переверзев, конечно, превысил свои полномочия, но не видит в этом никакой трагедии. Керенский, который был в курсе операции, отсутствует. Некрасов ничего не знает.

– То есть правительство не против?

– Об этом знали считанные люди. Во-первых, чтобы избежать утечки. А во вторых, у правительства сейчас есть вопросы поважнее, например, разгрести то, что творится на улицах.

– Разгребут, – усмехается бывший военный министр. – Керенский снял с фронта хорошие части. Это не разагитированный сброд – фронтовики. И скажу по секрету, он договорился о взаимодействии с Корниловым. Если кто и способен вставить свечу большевикам, так это Лавр Георгиевич…

Гучков раскуривает погасшую трубку, выпускает клуб ароматного дыма.

– Второе, что хорошо делают англичане, – поясняет он, – это табак.

– Ордер на арест Ленина все еще не выписан, – упрямо продолжает Терещенко.

– Миша, – говорит Гучков дружелюбно. – Я говорил тебе, что играть по правилам с шулерами нельзя. Ты меня не слушал. Мы могли взять этого деятеля еще три месяца назад, и на улицах не было бы того, что сегодня. Мы могли взять его месяц назад, Миша. Или просто убить еще неделю назад. Взять и убить. А сегодня – предоставь это тем, кто может применить силу. Ты свой шанс уже использовал. Подвинься.

Терещенко молчит.

– Но ты все хотел сделать по закону, Михаил Иванович? Так?

– Что ты от меня ждешь, Саша? – взрывается Терещенко. Он не кричит, но в голосе у него дрожь. Чувствуется, что еще секунда – и от сдержанности не останется и пыли. – Чтобы я ушел в отставку, как сделал ты? Я не уйду в отставку! Моих публичных извинений? Мне не в чем извиняться!

– Я хочу, чтобы ты понял, Михаил Иванович – с ангельским терпением объясняет Гучков, – историю делают те, кто не признает правил, или те, кто пишет правила сам. Остальные – пушечное мясо. Я не знаю, что должна сделать с тобой жизнь, чтобы ты проникся… Конечно, тебе не в чем передо мной извиняться. Твой приход радует меня больше любых извинений. Чем могу тебе помочь, товарищ министр?

– Я не могу допустить выхода статьи в утренних газетах.

Гучков качает головой.

– Нереально. Нас не захотят и слушать.

– Нужно попробовать, – твердо говорит Терещенко.

– Ты хочешь подкупить газетчиков?

– Я хочу их убедить. А там где не смогу…

– Ну, я так и понял… Я, как заслуженный пенсионер, хотел выспаться, – ухмыляется Гучков. – Не задалось. Телефон в кабинете, телефонный справочник – в ящике стола. Начинай, я пока сделаю тебе сэндвичи…

17 июля 1917 года. Типография. Ночь

Работают ротационные машины. Тысячи оттисков в минуту. Вот разматывается рулон белой бумаги, вот проходит между валиками, превращаясь в рябую черно-белую ленту. Работает гильотина, превращая ленту в газетные листы. Листы ложатся в пачки. На первой странице фото Ленина и заголовок: «Ульянов – немецкий шпион» и ниже чуть мельче: «На чьи деньги живет партия большевиков?»

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года.

Другая типография

Пачки свежеотпечатанных газет вяжут бечевками и складывают одна возле одной.

На верхней пачке виден заголовок: «Кто вы, genosse Ленин?».

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года.

Еще одна типография

В помещение печатного цеха входит человек и становится рядом с техником, обслуживающим машину.

Машина грохочет, рулон стремительно раскручивается.

– Много отпечатали? – спрашивает пришедший у техника.

Грохот в цеху сильный, приходится буквально кричать на ухо собеседнику.

Техник смотрит на разматывающий рулон и показывает гостю четыре пальца.

– Понял! – кричит тот. – Заканчивай!

– Что?!

– Останавливай машину, номер не пойдет!

Валки замедляют движение. Машина останавливается.

Рабочие в недоумении относят готовые пачки с газетами в сторону.

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года.

Квартира Гучкова. Ночь

Терещенко и Гучков у телефона.

Рядом полная окурков пепельница, стаканы, бутылка с виски, тарелка с недоеденными бутербродами, дольками крупно нарезанного яблока.

Терещенко говорит что-то в микрофон, качает головой. Раструб перехватывает Гучков.

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года. Балтийское море. Ночь.

Палуба парохода

На палубе стоит невысокий плосколицый человек с неровной черной бородой. На плечах у него легкое летнее пальто, совсем не лишнее, несмотря на лето: с Ботнического залива дует холодный пронзительный ветер. Мужчина курит, глядя на разыгравшуюся волну. Пароход небольшой, и его основательно качает.

Мужчина бросает окурок за борт и ловко, по-обезьяньи легко, взбирается на капитанский мостик.

– Погода становится хуже, – говорит он по-шведски капитану.

Капитан кивает головой.

– Будет шторм, херр Фюрстенберг, но небольшой. Ничего страшного. Завтра к двум часам будем в Петербурге…

– Теперь он – Петроград, Хенрик.

– Значит, в Петрограде, херр Фюрстенберг. В два часа пополудни. Не позже.

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года. Петроград

Гучков и Терещенко едут в автомобиле. Терещенко за рулем.

Гучков всматривается в номера домов.

– Здесь налево, – командует он.

Терещенко поворачивает авто в переулок и тормозит перед железными воротами.

Ночь с 17-го на 18 июля 1917 года.

Двор типографии

Терещенко и Гучков заходят в цех.

Работают ротационные машины.

Терещенко берет одну из газет из открытой пачки.

Заголовок на первой странице гласит:

«Ленин – немецкий шпион».

Чуть ниже «Большевистские агенты кайзера организовали беспорядки в Петрограде».

Навстречу им выходит невысокий, интеллигентного вида человек – сравнительно молодой, в круглых железных очках, лысоватый.

– Вы – хозяин типографии?

– Да. Чем обязан столь поздним визитом?

– Вот этим.

Терещенко показывает экземпляр газеты.

– Что-то не так? Цензура? – спрашивает хозяин.

– Мы бы хотели… – начинает Терещенко.

Гучков перебивает его.

– Этот номер не должен завтра попасть в продажу.

– Я всего лишь владелец типографии, я не издаю газеты. Я их печатаю.

– Ваши услуги дороги? – спрашивает Терещенко.

– Для кого как… – пожимает плечами хозяин.

– Я хочу купить у вас тираж.

– Не понял?

– Я хочу купить у вас тираж. Весь. Тысячи рублей хватит?

– Остановись, – говорит Гучков вполголоса. – Сейчас ты случайно купишь типографию!

– Конечно, хватит, – с достоинством отвечает хозяин типографии. Терещенко достает бумажник и отсчитывает тысячу рублей сторублевыми ассигнациями. – Забирать будете прямо сейчас? Могу предложить грузовик в аренду. Недорого.

– Не будем, – отвечает Михаил Иванович. – Вывези напечатанное во двор и сожги. При нас.

Автомобиль Терещенко и Гучкова отъезжает от типографии. В проеме приоткрытых ворот видно, как стоит столбом жаркое пламя.

В пламени корчатся свежеотпечатанные газетные листы. Огонь лижет портрет Ленина, который недобро смотрит с фотографии. Чернеет и сжимается бумага, превращаясь в серую золу.

Авто едет по темным улицам, объезжая заставы. На заставах горят костры, видны силуэты солдат. Терещенко не включает фары, машина скользит в темноте, как призрак.

– Не успеем, – говорит Гучков. – До утра не успеем…

Машина сворачивает на проспект. В домах практически нет света, лишь одинокие окна выделяются белыми квадратами на непроницаемо темных стенах.

Начинает моросить дождь, то и дело срываются порывы ветра.

Вдруг из переулка, едва не протаранив авто Терещенко, вылетает грузовик. В его кузове вооруженные матросы.

– Стоять! – кричит один из них. – Стоять, кровопийцы!

Матрос, судя по всему, пьян. Остальные его товарищи не лучше. По кузову катаются пустые бутылки, много, как минимум пару дюжин – братки явно ограбили винную лавку.

Терещенко едва удерживает машину на дороге – ее заносит от резкого торможения. Грузовик бросается в погоню. Матросы открывают беглый огонь в сторону беглецов.

– А я-то думал, они все в Кронштадт вернулись! Гони! – кричит Гучков и поворачивается лицом против движения. Лицо Александра Ивановича светлеет, на губах появляется улыбка. В руках у Гучкова револьвер.

Пуля из матросской трехлинейки, просвистев между головами Терещенко и Гучкова, пробивает лобовое стекло. Стекло разбегается трещинами.

Терещенко бросает машину из стороны в сторону. Мостовые скользкие, на повороте длинный лимузин несет, и Терещенко едва не врезается в угол дома. Водитель грузовика судорожно крутит руль и, отбив кусок угла дома, продолжает преследование. Трещат винтовочные выстрелы.

– Обожаю кабриолеты! – кричит Гучков и несколько раз стреляет по машине преследователей.

Автомобиль и висящий на его хвосте грузовик с матросами несутся по Набережной.

Вспышки выстрелов видны в темноте.

В реке плещется темная вода.

– Гони к заставе! – дает совет Гучков, вытряхивая из револьвера стреляные гильзы. – Не уйдем.

Словно в ответ на его слова, пули пробивают крыло и вырывают клок обивки из переднего дивана.

Матросы целятся в едущий впереди автомобиль, но, к счастью беглецов, грузовик швыряет, и стрельба получается условно прицельной.

– Что, Миша? – Гучков легко перекрывает рев мотора своим звучным голосом. – Не хочется умирать так?

Он вставляет в барабан патроны ловко, несмотря на тряску и неудобную позу.

– Не бойся! Не наш сегодня день!

Впереди – мост. За мостом виден отблеск костров – застава.

Автомобили, обмениваясь выстрелами, несутся в направлении заставы.

Терещенко ведет машину бесстрашно, но и пьяный водитель грузовика не осознает опасности. Обе машины влетают на мост, Гучков ловит на мушку силуэт кабины и стреляет. Пуля из револьвера Александра Ивановича пробивает ветровое стекло и попадает водителю в лоб, над правой бровью. Он умирает мгновенно, падая головой на руль.

До баррикады у заставы остаются считанные метры. Там суета, видно, как ложится к «максиму» пулеметный расчет, как бегают с винтовками наготове люди в серой форме. Еще секунды – и лимузин протаранит баррикаду. Терещенко бьет по тормозам, лимузин скрежещет колодками, его разворачивает боком. В кузове грузовика торжествующе кричат. Терещенко поднимает глаза на стремительно приближающуюся афишную тумбу – на ней афиша с силуэтом стелящейся в прыжке Анны Павловой. Машина ударяется о тумбу бортом, хрустит сминаемый металл, звенят стеклянные осколки.

А мертвый водитель в кабине грузовика продолжает удерживать руль в одном положении и тот летит на баррикаду и застывший разбитый лимузин, словно выпущенный из пращи булыжник – неуправляемый, но точно нацеленный.

У Гучкова кончились патроны, он опускает свой револьвер, Терещенко с ужасом смотрит на надвигающуюся на них полуторатонную смерть.

И в этот момент начинает строчить «максим», установленный чуть левее баррикады. Шквал пуль ударяет в радиатор, прошивает кабину и мотор, лопаются простреленные шины, что-то пронзительно лязгает… Пули продолжают пробивать машину насквозь, попутно разрывая на части и людей в кузове. Мотор вспыхивает, огонь охватывает кабину. На Терещенко и Гучкова надвигается уже не грузовик, а пылающий болид. Одно из передних колес горящей машины подламывается на оси, и в последний момент, изменив траекторию, грузовик врезается в перила моста, проламывает их, летит в черную невскую воду…

Авто Терещенко и Гучкова окружают офицеры, охранявшие баррикаду. Один из них узнает Гучкова.

– Александр Иванович! Бога ради! Вы целы?

Терещенко ошалело крутит головой.

– Цел, цел… Спасибо, братцы! – отзывается Гучков. – Миша, как ты?

– Живой… Спасибо, – говорит Терещенко окружившим их офицерам. – Спасибо, господа…

Из-под капота лимузина сочится пар. Терещенко поднимает боковую крышку и разглядывает поврежденный выстрелами мотор. Потом смотрит на Гучкова, тот качает головой.

– Мы сделали все, что могли, Миша.

Терещенко садится на подножку автомобиля. Выражение его лица не сулит ничего хорошего тому, о ком он думает.

Ночь c 17-го на 18 июля 1917 года. Петроград. Казармы

К воротам казарм подъезжает машина с солдатами. Из кабины выпрыгивает моложавый офицер. Вход во внутренний двор охраняют часовые.

– Пригласите дежурного офицера, – приказывает вновь прибывший.

Через пару минут появляется заспанный дежурный офицер – совсем молодой, розовощекий и светловолосый.

– Господин капитан! – радостно приветствует он приехавшего.

– Господин поручик! К сожалению, спешу. Вот…

Он протягивает поручику пачку бумаг.

– Возьмите. Это надо раздать личному и офицерскому составу, включая часовых. Для ознакомления. Если у кого возникнут вопросы – разъясняйте. Разагитированных большевиками много?