Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

В голосе Троцкого звучит обида.

– Зря обижаешься, – качает головой Урицкий. – Что смогу, я тебе сам расскажу. Остальное сам узнаешь.

– Что? Все сложно? – спрашивает Троцкий.

– Ты даже не представляешь как, Лева… Интриги при мадридском дворе – ничто в сравнении с тем, что сейчас творится. Ты прости, но с дороги отдохнешь потом – тебя ждут в Петросовете.

– С корабля – на бал, – шутит Лев Давидович. – Для многих я буду неприятным сюрпризом.

– И не сомневайся. Но есть и те, кто тебе очень рады. России нужны новые вожди. Те, кто сейчас правят – люди временные.

– Ты серьезно так думаешь?

– Я это знаю, – улыбается Урицкий одобряюще. – Время для политесов давно прошло, а они этого так и не поняли. Наступает время людей действия. И я, Лева, очень рад, что ты приехал…

31 марта 1956 года. Монако. Ресторан

Терещенко и Никифоров сидят за столом на веранде. Солнечно. Ветерок треплет белую скатерть на столе. У воды дети играют с собакой. Идиллия.

На столе стоят закуски, еще одна бутылка с шампанским, вазочка с черной икрой во льду. Между тарелками стоит портативный магнитофон, вращаются бобины с пленкой.

– И кто же в действительности помог Бронштейну приехать в Россию? – спрашивает Никифоров.

Перед ним бокал с вином, но он едва прикасается губами к краю.

– Будете удивлены, – говорит Терещенко. – Троцкого отпустили по требованию Временного правительства.

– Вы? Сами? – переспрашивает Никифоров и искренне смеется.

– Все, что мы сделали тогда, – говорит Терещенко серьезно, – мы сделали сами. Мы впустили в Россию Ленина с его бандой, мы помогли приехать домой Троцкому, мы открыли дорогу Мартову… Мы пытались искать компромиссы с теми, с кем нельзя допускать компромиссов по определению.

– То есть Гучков был прав, когда предлагал вам бороться с Владимиром Ильичом без правил?

– Конечно же прав! Но понял я это гораздо позже… Все поняли, что происходит, гораздо позже. Тогда, когда уже ничего нельзя было исправить. И уход Александра Ивановича был совершенно обоснован. Он действительно не мог управлять ситуацией, угрожавшей России, о чем предупредил в прошении об отставке. Его поступок осуждали многие, особенно Керенский, который с радостью уселся в кресло военного министра. Но, как оказалось, Гучков был первой ласточкой – за ним последовал Милюков…

– На место которого сели вы… – быстро вставляет Сергей Александрович.

– Конечно же, – соглашается Терещенко. – А почему нет? На то время я был достаточно авторитетен в дипломатических кругах, со мной с удовольствием общался Бьюкенен, Фредерикс, Тома… Принимали и в банкирских домах, как сами понимаете. Я был удобной компромиссной фигурой. Не кадет, не октябрист, не эсер, не большевик. Я был независим от партийных решений, от межфракционных интриг и дрязг и мог заниматься своими обязанностями как профессионал. Вполне достойная позиция, месье Никифоров, профессионал должен быть вне партий, вне политики, иначе он не профессионал.

– Спорный тезис…

– Особенно для советского журналиста. Но мир живет по своим законам, не согласуясь с коммунистической идеологией.

– И разоблачать Ленина вы тоже собирались без всяких идеологических причин?

– Вы полагаете, что патриотизм мотивирует слабее партбилета? Тогда вы ошибаетесь! Я сделал все, чтобы большевики не пришли к власти. Но партию все-таки выиграли вы. Так не должно было случиться, но случилось…

– А как же историческая предопределенность? – спрашивает Никифоров доброжелательно. – Может быть, дело в ней? Мы, коммунисты, как вы знаете, отрицаем роль личности в истории. Был бы процесс, а личность найдется! Победа революции была неизбежна, любезный Михаил Иванович! Закономерная победа! Потому, что это объективный исторический процесс…

Терещенко сначала улыбается, а потом смеется. Сергей останавливает запись, дожидаясь, пока Михаил Иванович успокоится. Наконец Терещенко вытирает выступившие на глазах слезы.

– История, Сергей Александрович, это ряд случайностей, который только выглядит закономерностью. На самом деле то, что было до революции, во время революции, да и после нее, уж простите меня за откровенность, трагическое стечение обстоятельств.

– И вы простите меня, Михаил Иванович, но я думаю иначе.

– Думайте что хотите, месье Никифоров. Я хорошо помню эти дни. Я помню свое возмущение террором, который Протопопов обрушил на демонстрантов – тогда приказы расстреливать выступающих казались мне невообразимой жестокостью, преступлением. Я помню трупы, которые лежали на улицах и в подворотнях. Помню, как грохотали пулеметы и кричали раненые. Как цокали по булыжнику копыта конных полицейских… Знаете, я тогда только стал отцом и каждый выстрел в окрестностях Миллионной воспринимал, как нападение на свое гнездо. А стреляли часто и много… С одной стороны, я понимал, что иначе нельзя, а с другой… С другой… Я был либералом, заговорщиком, демократом… Мы все тогда были заговорщиками и демократами, а кто был не с нами, казался нам цепным псом режима, который себя изжил…

– Вот видите! – торжествующе вскрикивает Сергей. – Вы сами подтверждаете мои слова! Закономерность!

– Трагическая ошибка. Это не для записи, молодой человек, для вас лично. Если бы Россия остановилась на своем пути после Февраля, мы бы жили в другой стране. Но она не остановилась. Мы не сумели ее остановить. Mеa culpa, в том числе. Мы сами отдали Россию вашему Ленину. Сами. Письмо на освобождение Троцкого направил в Канаду лично Милюков. Я не знаю… Я до сих пор не знаю, что побудило его подписать сей странный документ, но именно это ходатайство привело в Россию одного из ее губителей. Кстати, меня тоже обвиняли в содействии Троцкому…

– Вас?!!

– Ничего удивительного. Я теснее всех был завязан на финансовое сообщество, постоянно ездил в Европу, собирая деньги на заем…

– И какое отношение все это имело к освобождению Льва Давидовича?

– Никакого, конечно! Но предполагалось, что я имел такую возможность…

Терещенко отпивает из бокала и улыбается, щурясь на весеннее солнце, как сытый кот.

– А я возможность такую имел, месье Никифоров. Для нас это было время славы… Представьте себе, что вы в вашем возрасте являетесь одним из самых богатых людей России, стоите у руля огромной страны, помогаете ей в трудную минуту своими знаниями, своими связями, своими деньгами. Вас уважают в Европе, с вами считаются на родине. Нет дела, которое вы провалили, самые сложные переговоры, самые изощренные комбинации вам по плечу. И от вас… именно от вас во многом зависит судьба державы!

– А как же груз ответственности? – спрашивает Никифоров, слегка подняв бровь. – Ведь это очень тяжело – быть в ответе за неудачу…

– А вы думаете, что мы предполагали неудачу? Нет! Нельзя же садиться за стол, если допускаешь мысль о проигрыше!

– Михаил Иванович! Дорогой! – разводит руками Никифоров. – Разве можно ставить на кон судьбу страны? Право же, неудачное сравнение… Тем более, что вы проиграли!

– Да, – говорит Терещенко внезапно помертвевшим голосом и выпивает свой бокал до дна. – К сожалению, мы проиграли…

7 мая 1917 года. Мариинский дворец.

Малый зал заседаний Временного правительства

В зале только те члены правительства, которые посвящены в историю с документами Ленина: князь Львов, Гучков, Терещенко, Керенский, Милюков, Некрасов.

– Те документы, что сейчас находятся у меня на руках, – объявляет Терещенко, – не позволяют нам начать широкую компанию по дискредитации руководства большевиков. Мы можем возбудить уголовное преследование против некоторых лиц, связанных с Ульяновым-Лениным, но не против него самого…

– Что именно это за документы? – спрашивает Керенский с легким раздражением в голосе. – Что это за документы, которые нам и видеть пока не положено?

– Это фотокопии банковских платежных поручений, торговых договоров, подписанных аффилированными с большевистским руководством фирмами, накладные на фиктивные товары, которые использовались для прикрытия нелегального перевода средств из страны в страну… Финансовая отчетность, которая не будет вам интересна, Александр Федорович. Она о многом скажет специалисту в банковском деле, но малоэффективна для дискредитации деятельности большевиков: малопонятна для широкой публики. Кто возьмется ее комментировать?

– Но вы, Михаил Иванович, ее комментировать можете? – предполагает князь Львов.

– Несомненно могу, – отвечает Терещенко. – Я могу изложить вполне связную историю о том, как немецкие деньги попадают в партийную кассу Ленина. Назвать действующих лиц, некоторые суммы за последние три месяца, но для того, чтобы доказать предательство и сделать его достоянием гласности, нужны дополнительные улики…

– Например? – интересуется Керенский, смешно морща лоб под «ежиком». – Вы рассчитываете найти расписки в получении средств, господин Терещенко? Так могу вас огорчить – Ульянов совсем не глуп. Он умный, осторожный, предусмотрительный, хотя совсем не разбирается в финансовых делах. Зато в поверенных недостатка не испытывает, а глупостей не делает, так как грамотен юридически. Его очень сложно поймать за руку.

– Вы обещали с ним договориться, – язвительно замечает Гучков. – По старой памяти, как земляк с земляком. Может быть, стоит попробовать?

– Ваша ирония, Александр Иванович, неуместна… – кривит рот Керенский. – Партия большевиков не стесняется в методах и рекрутирует сторонников в любой среде. Я не мог предположить, что человек, который более 10 лет не был в России, сумеет так быстро сориентироваться в ситуации.

– Возможно, – говорит Гучков с иронией, – он не сумел бы так быстро сориентироваться в ситуации, если бы мы закрыли ему въезд в Россию. Но вам в Петросовете были нужны профессиональные революционеры? Что теперь на зеркало пенять?

– Господа, господа… – примирительно тянет Терещенко. – Ленин уже здесь, Троцкий уже здесь. Задержать его в Галифаксе не удалось, он отпущен по ходатайству. У меня есть информация о том, что в середине июля в Россию должен прибыть курьер с документами, которые поставят точку в этом деле. Это не простой курьер, господа. Фамилия этого курьера – Ганецкий. Якуб Ганецкий – он же Яков Станиславович Фюрстенберг. Полагаю, что родственник Парвуса, соратник Дзержинского, Радека, Ленина и Урицкого в представлении не нуждается – я уже подавал вам бумаги для ознакомления с фигурантами по этому делу. Его сестра – Евгения Суменсон, представляет интересы фирмы Парвуса в России, она руководит филиалом компании Гельфанда в Петрограде. Мы имеем все основания полагать, что через связку «Ганецкий – Суменсон» Парвус осуществляет перевод денег большевикам. Арестовать Суменсон мы можем в любой момент, но доказать ее причастность к финансированию Ленина будет затруднительно. Зато если в наши руки попадет Ганецкий… Нам даже не столь важны бумаги, которые он везет. Он и будет нашим самым главным доказательством…

Февраль 1956 года. Архив КГБ СССР.

Комната для чтения документов

– Ганецкий… – говорит Никифоров задумчиво. – Я правильно помню, что он расстрелян в 37-м?

– Да, – подтверждает капитан. – Он и жена – в 1937-м. Сына расстреляли в 38-м. Все реабилитированы посмертно два года назад. Дочь реабилитирована три недели назад, в настоящий момент едет в Москву.

– Надеюсь, это не связано?.. – Сергей Александрович неопределенно взмахивает рукой.

– Никак. Просто дело наконец-то попало в комиссию по реабилитации. 18 лет лагерей. Первоначальный приговор – десять.

– Живучая барышня…

– По-видимому.

– Странная судьба для приближенной особы… Ганецкий далеко не прост: замнаркома финансов, управляющий Народным банком, полпред…

– Простите, Сергей Александрович, не вижу ничего странного…

– И в реабилитации не видишь ничего странного, капитан?

Капитан поднимает взгляд на Никифорова.

– Не вижу, – отвечает он твердо. – Органы ошиблись – органы ошибку исправили. Страна была и остается в кольце внешних врагов. Ошибки неизбежны, но они исправляются.

– Это правильно, – говорит Никифоров, не отводя глаз. – Главное – они исправляются.

Он кладет папку на стол и тянется за куревом.

– Ладно, вернемся к Терещенко. Как я понимаю, информацию о Ганецком он получил от французской разведки?

– Сложно сказать, – капитан пожимает плечами. – Ротшильды могли сотрудничать с любой из разведок Альянса. Так как документы, полученные Терещенко, к нам в руки не попали, судить об их происхождении я не могу. Он был вхож ко всем послам еще до того, как стал министром иностранных дел, а после того, как вошел в триумвират, то общался с ними каждый день – уже по долгу службы…

– Как случилось, что Ганецкий не попал к ним в руки? Случайность?

– Не думаю.

Капитан выбирает из лежащих на столе папок нужную.

– Фюрстенберг должен был приехать в Петроград в июле 1917 года, во время восстания большевиков. Терещенко вместе с Церетели только вернулся из Киева, после подписания договора с Украинской Центральной Радой. Если бы дела не заставили его уехать в начале месяца, то обстоятельства могли сложиться иначе – на время он упустил из рук нити управления дознанием. Одним из доверенных лиц во Временном правительстве, получившим доступ к материалам расследования, был министр юстиции Переверзев.

Июнь 1917 год. Киев

После Питера и Москвы Киев кажется сосредоточием спокойствия и тишины. На бульварах митинги под красными знаменами, но рядом присутствуют и желто-голубые стяги. Все проходит тихо, мирно, и ленивые киевские городовые, разомлев от внезапной июньской жары, прячутся в густую тень цветущих лип и уже оттуда наблюдают за тем, как толпа разнообразно одетых людей стекается к зданию Педагогического музея.

Июнь 1917 года. Киев. Особняк семьи Ханенко

Богдан Ханенко собирается выйти из дома. Он одет торжественно, несмотря на жаркую погоду – от туфель до бабочки он образец вкуса и элегантности.

Рядом с ним Варвара Ханенко. Она в домашнем, помогает мужу, смахивая с рукава его сюртука невидимые пылинки.

– Ты уверен, что тебе стоит идти на это собрание, дорогой? Врачи еще не советуют длительных прогулок…

В ее голосе озабоченность.

– Конечно же уверен, Варя. Я ненадолго. Большой день сегодня, большой день…

Он целует жену в лоб и нежно обнимает. Они вдвоем, стесняться некого, можно быть самими собой.

– Кто бы мог подумать, Варенька, что независимость поддержит столько приличных интеллигентных людей? Для меня это полная неожиданность…

– Это для всех неожиданность, – с иронией говорит Варвара. – Для меня, кстати, неожиданность то, что ты, от которого я за всю жизнь не слышала и ста слов на украинском, так увлечен идеей отделения.

– Не отделения, дорогая моя, не отделения… речь идет о широкой автономии в рамках союза с Россией. На первом этапе и это достаточно смело! Но как первый шаг – вполне!

– Я не разделяю твоего оптимизма!

– Ну почему? – он обиделся, как ребенок, сморщил лоб. – Откуда у тебя такое пренебрежительное отношение к украинской идее?

– Да Боже сохрани, – отмахнулась от мужа Варвара. – Нет никакого пренебрежения, только недоверие к твоему чрезмерному восхищению этими революционерами! Ты же знаешь, я не сторонница революций! И я не уверена, что все твои романтики и мечтатели – не та самая пена, которая поднялась после революции 1905 года. Насмотрелась я тогда, уволь, дружок! Больше желанием не горю.

– Теперь, – с назиданием говорит Ханенко, – судьбу Украины будут решать интеллигенты – учителя, профессура, ученые, поэты!

Варвара невольно фыркнула.

– Идеалист! Бородатый мальчик! Ты о чем?

– Перестань, милая, – Ханенко снова обнимает жену. – Присутствовать при родах страны – это великое счастье, а уж быть повитухой… Я пойду. Судьбоносный момент, Варенька. Переломный!

Они идут по коридору в прихожую – просторную и со вкусом отделанную прихожую их огромного киевского особняка.

– Только не поздно, – просит Варвара, целуя мужа в щеку. – Не заставляй меня волноваться.

– Что за глупости? – улыбается Ханенко, открывая двери. – Ну что со мной может случиться в Киеве? Со мной, Варя?! В Киеве?!

Он кладет одну руку на притолоку и внезапно лицо его начинает менять цвет на красный, губы наливаются густой синевой. Таким же синим окрашивается под глазами…

– Варя… – говорит Ханенко с недоумением в голосе. – Варвара…

Он сползает по притолоке на пол, жена не в силах удержать обмякшее тело.

– Варя… – выдыхает Богдан. – Большой день… Прости…

– Помогите! – кричит Варвара. – Помогите!

Крик ее вырывается из дверей дома, на пороге которого упал муж, несется над уличной брусчаткой, над сквером с памятником, и затихает в толпе, радостно приветствующей проезжающие мимо красной махины Университета машины.

Машины подкатывают к зданию Педагогического музея. И тут их встречает толпа – восторженная, радостная. Из авто выходят Грушевский, Винниченко. Вот взбегает по ступеням маленький, как мальчишка, одетый во френч Петлюра…

Крутит ручку съемочного аппарата оператор кинохроники, ловя стеклом объектива деятелей новой эпохи, хватает тяжелую деревянную треногу и мчится за приехавшими.

В зале музея тоже полно народа, на сцене стол президиума, трибуна для выступающих.

На ней стоит Владимир Винниченко – взволнованный ответственным историческим моментом, но как всегда элегантный, сдержанный и аккуратный.

Слева от него в секретариате сидят Грушевский, Петлюра, Мартос, Садовский и другие.

«І ми, Українська Центральна рада, вволили волю свого народу, взяли на себе великий тягар будови нового життя і приступили до тієї великої роботи. Ми гадали, що Центральне Російське правительство простягне нам руку в сій роботі, що в згоді з ним ми, Українська Центральна рада, зможемо дати лад нашій землі».

В зале его слушают очень внимательно, кое-кто с трепетом, проникаясь важностью момента, кое-кто не скрывая сарказма, но слушают. Надо сказать, что лица присутствующих, хоть и очень разные, но больше интеллигентные.

«Але Тимчасове Російське правительство одкинуло всі наші домагання, одіпхнуло простягнену руку українського народу.

Ми вислали до Петрограду своїх делегатів, щоб вони представили російському Тимчасовому правительству наші домагання.

А найголовніші домагання ті були такі:

Щоб російське правительство прилюдно окремим актом заявило, що воно не стоїть проти національної волі України, проти права нашого народу на автономію…»

Зал встает и начинает аплодировать.

Июнь 1917 года. Петроград. Мариинский дворец

– Мои соболезнования, Михаил Иванович.

Керенский жмет Терещенко руку, морщит лоб.

– Очень огорчительная весть. Ваш дядюшка был настоящим меценатом и помнить его будут еще сто лет спустя. Он же был далеко не старым человеком?

– Да. Но он болел в последнее время.

Терещенко явно сильно огорчен печальной новостью.

– Мне страшно думать, что будет с тетушкой, – говорит он. – Они были настоящей парой. Во всем…

– Крепитесь, – Керенский легким движением касается плеча Михаила. – Светлая память мертвым, а остальным – жить. Вы за неделю обернетесь?

– Думаю, быстрее.

Керенский садится за свой стол и делает приглашающий жест Терещенко: мол, садитесь.

Тот садится.

– Раз уж вы едете в Киев, хоть и по печальному поводу, Михаил Иванович, так, может, после похорон займетесь делами государственными? Я не настаиваю, конечно, но…

– О чем идет речь? – спрашивает Терещенко.

– Вы в курсе наших сложностей с вашей родиной?

– Я знаю, что в Киев хочет отделения.

– И как относитесь?

Терещенко пожимает плечами.

– Мы не можем их удержать, по крайней мере, сейчас.

– Естественно, не можем, – отвечает Керенский. – Нам бы с нашими делами разобраться.

– Тогда не стоит портить отношения. Надо договариваться. Без Украины нет ни империи, ни новой России. Нам не нужен сосед – враг, нам нужен союзник.

– И буфер, – Керенский смотрит прямо в глаза Михаилу, ждет реакции.

– Да, – соглашается Терещенко, не отводя взгляд. – И буфер. Нам нужен фронт.

– Возьметесь?

– Могу попытаться. Хочу спросить у вас, Александр Федорович, почему вы так осторожны? Почему даете поручение так, а не официально?

– Потому, что если вы добьетесь успеха, нас ждет правительственный кризис, Михаил Иванович. А если не добьетесь успеха, то нас ждет непредсказуемая ситуация на восточном фронте. И мы с вами выбираем меньшее из зол.

– Вы имеете в виду позицию Некрасова и Кишкина?

– Прежде всего – да. И они правы, если говорить честно…

Керенский c с хитрецой прищурился.

– Зачем отдавать украинцам земли, которые мы так давно считаем своими? Но если мы хотим получить их лояльность, создать на юго-востоке не очаг напряженности, а нового мощного союзника, который продолжит войну с немцами до конца…

– Я рад, что мы с вами сходимся в мнениях…

– Я тоже рад. Кому договариваться с украинцами, как не украинцу? Да, Михаил Иванович?

– Хорошо.

– Для участия в переговорах к вам присоединятся Церетели – это требование левых фракций, я тут бессилен, – и Некрасов. Через день подъеду я. Полагаю, что нам удастся найти общий язык с Винниченко и компанией, особенно если вы проведете артподготовку. Договорились?

– Конечно.

– Еще раз мои глубочайшие соболезнования, Михаил Иванович…

Лицо у Керенского равнодушное. Видно, что он уже размышляет о другом.

Июнь 1917 года. Киев. Аскольдова могила

Снова стоят в церкви люди в траурных одеждах. Бьется под сводами низкое пение священника, читающего «За упокой». Рядом с Варварой Ханенко – Михаил Терещенко. Варвара в черном платье, лицо прикрыто густой вуалью.

Летят на лакированную крышку гроба жирные земляные комья. Работают лопатами могильщики. Стоят вокруг могилы мужчины со скорбными лицами, раздаются сдержанные женские всхлипы.

Июнь 1917 года. Киев. Особняк Ханенко

Занавешенные черным зеркала, шторы на окнах. В обычно светлом доме – густой, как горе, полумрак. По увешанному картинами и эстампами коридору идут Варвара Николаевна и Терещенко. Голос у Варвары Николаевны надтреснутый, врожденная легкая шепелявость особенно слышна.

– В этом доме всегда будут рады тебя видеть, Мишенька…

– Я знаю.

– Война… – говорит Ханенко. – Война и революция. И смотри, как слабеют родственные связи… Уже никто не приезжает к тебе не только на день рождения, но и на похороны…

– Ни мама, ни Дорик не успели бы, тетушка. Путь через Скандинавию долог.

– Война.

– Да, война… Может быть вам, Варвара Николаевна, уехать в Европу? Киев становится небезопасным местом…

– Да половина тех, кто сейчас у власти, перебывали в моей гостиной, Мишенька. Поверь, Киев с ними будет гораздо безопаснее, чем без них.

– А немцы?

– Что немцы? Фронт далеко.

– Он может рухнуть.

– Куда я все это брошу? – Она повела рукой, охватывая не только коридоры и залы с картинами, но и все вокруг. – На кого? Мы с Богданом всю жизнь собирали этот музей для того, чтобы сделать людей лучше душой. Лучше и чище. Как все это бросить?

– Да любой город мира будет счастлив получить такую коллекцию! – восклицает Терещенко искренне. – Париж, Нью-Йорк, Лондон!

– Любой, – соглашается Ханенко. – Любой, но мне нужен наш Киев. Не волнуйся, Мишенька. Я найду, чем и как заниматься. Богдан Иванович… Он родился и умер здесь, на Украине. Здесь мы прожили всю нашу жизнь. Он очень хотел для нее державности и чтобы его картины остались в память о нас. Так и будет…

Некоторое время они молчат. Ковер скрадывает шаги.

– Я всегда рада тебя видеть, Мишенька, – говорит Варвара Николаевна. – Когда бы ты ни захотел приехать – приезжай. Это и твой дом… Видит Бог, мне некуда ехать.

Июнь 1917 года. Киев. Педагогический музей

В небольшой зале накурено. Видно, что разговор идет не первый час. Беседуют на русском, между сторонами присутствует определенная напряженность.

– Вы проигнорировали запрет на проведение военного съезда, – предъявляет претензии Керенский.

У него усталый вид, возраст виден в каждой морщине, в волосах седина, отчего «ежик» на голове кажется белым. – Вы отказались понимать, что запрет связан с тяжелым положением страны в настоящий момент, а не с моим самомнением, что нельзя увеличивать взаимное недоверие, нужно не злить друг друга, а искать компромисс. Я просил немногого…

С украинской стороны в зале Винниченко, Петлюра, Грушевский, Дорошенко. Со стороны Временного Правительства – сам Керенский, Терещенко, Некрасов и Церетели.

– Вы просили невозможного, – отвечает Винниченко на русском. – Вы просили об отказе от требований автономии, вы предпочитали их не слышать, но пытались управлять нами, словно ничего не произошло и центральная власть в силе, а Центральной Рады не существует. Прошу заметить, не договориться с нами, не признать нас, а именно управлять, как кукольник марионетками. Что было сделано после нашего отъезда из Петрограда?

Керенский и остальные члены Временного правительства молчат.

– Отвечу за вас – ничего!

– Господа, – вмешивается Терещенко. – Обвинять друг друга можно вечно. Мы действительно упустили из вида возникшую в Киеве ситуацию. Но это не умысел, это обстоятельства! Давайте искать позицию, которая нас объединит…

– Да, пусть объединит! Мы заранее согласны. И что это за позиция? – спрашивает Петлюра.

Голос у него негромкий, но звучит он весьма убедительно.

– Давайте двигаться шаг за шагом, постепенно. Временное правительство согласно с провозглашением Украиной независимости. Но…

Керенский переводит дыхание.

– Но все сложнее, чем кажется… В правительстве есть силы, которые не хотят даже слышать о вашей автономии… – говорит он.

– Всегда найдется какое-то «но»… – кивает Петлюра. – Так, господа министры?

– Это так… – соглашается Терещенко. – Но выход есть.

– Несомненно, есть… – поддерживает его Церетели. – Мы должны показать нашим товарищам в Петрограде, что выгоды от нашего с вами соглашения многократно превышают риски вашего возможного отпадения в будущем.

– О чем именно идет речь? – спрашивает Грушевский. – Мы же давно сформировали и требования, и предложения…

– Мы должны быть уверены, – перебивает Керенский, – что вы не откроете фланг для удара по армии. Что вы будете держать фронт, не пойдете на соглашение с немцами.

– Вы предполагаете, что мы готовы ударить вам в спину? – удивляется Петлюра.

– Мы не исключаем такого варианта, – в первый раз вступает в беседу Некрасов.

– Мы готовы сформировать собственные национальные воинские подразделения, – говорит Петлюра. – И не просто маршировать по Крещатику, а предоставить эти силы коалиции.

– И не поднимать вопросы полного отделения Украины до окончания войны, так, Владимир Кириллович? – обращается Терещенко к Винниченко, потом переводит взгляд на Петлюру. – Симон Васильевич?

Петлюра кивает, нехотя, но кивает. Винниченко тоже.

Но я обязан вас предупредить, – продолжает Терещенко, – что наше совместное решение требует утверждения на Учредительном собрании. Так требует процедура, и я как юрист утверждаю, что только его решение легитимизует любые ваши манифесты и постановления. Наши договоренности – это только часть дела.

– А что будет, – спрашивает Грушевский, – если в Петрограде не примут нашего решения? Что это будет означать для нас? Войну с Россией, которая с нашей же помощью будет победителем в войне с немцами?

– Мы даем вам слово, – говорит Терещенко. – Нам больше нечего вам предложить. Наша добрая воля против вашей. Мы понимаем, что уступки, сделанные нами сегодня, вызовут в правительстве серьезный кризис, но мы готовы пойти на это.

– Мы понимаем, – твердо произносит Керенский, – что иметь рядом независимую, но дружественную к нам страну, лучше, чем подчиненного силой врага, готового ударить в спину при любом удобном случае. Если вы выполните обязательства, то и мы их выполним, как только придет время.

– Я думал, что вы никогда не пойдете на компромисс, – удивляется Дорошенко. – Может, в Петрограде действительно что-то изменилось?

– Теперь, – говорит Терещенко, – я предлагаю облечь договоренности в протокол. Итак…

На выходе Терещенко останавливается, чтобы закурить очередную папиросу. Около него останавливается Петлюра. Рядом с высоким Терещенко он кажется подростком.

– Примите мою благодарность, Михаил Иванович, – спокойный негромкий голос, сдержанные движения. – Весьма рад знакомству, надеюсь, что вы еще послужите своей Родине, станете с нами плечом к плечу. На Украине всегда будут рады не только видеть вас, но и дать вам кресло в руководстве – и по силам, и по таланту…

– Это только половина работы, Симон Васильевич, – отвечает Терещенко, окутываясь сизым дымом от турецкого табака. – Ничего не кончилось, поверьте. Все, что мы с вами записали, состоится только в случае, если мы будем править Россией. Поверьте, слишком много там у власти людей, для которых вы не существуете ни как автономия, ни как независимая страна.

Петлюра кивает и лицо у него становится грустным и озабоченным.

– Я знаю, – говорит он. – Но кто из нас не любит сказки с хорошим концом? Поверьте, Михаил Иванович, если не будет между нами мира на этих условиях, то случится война. И в этой войне Украина будет искать себе любых союзников. Независимость стоит того, чтобы за нее бороться.

– Вы готовы за нее умереть? – спрашивает Терещенко.

– Конечно, – на лице Петлюры возникает кривая усмешка. – И я готов за нее убивать…

Конец июня 1917 года. Юго-Западный фронт.

Район Тарнополя – Богородчаны

Общая картина боя – мы видим ее с аэроплана. Австрийская армия ведет артиллерийский огонь по позициям русских войск.

На земле еще страшнее – снаряды рвутся на позициях русской инфантерии, за брустверами прячутся люди, некоторые траншеи завалены. Пулеметчики ведут огонь по наступающей австрийской пехоте. Над раскаленными стволами «максимов» поднимается пар. Бегут по окопам, спотыкаясь, вторые номера с ведрами воды, падают, и снова поднимаются…

Пулеметам нужна вода.

Аэроплан плывет над позициями русских, летчик бросает вниз ручные бомбы и пучки стрел. Стрелы летят вниз, земля все ближе и ближе…

Вот одна стрела вонзается в спину бегущего по траншее солдата с ведром воды, пригвождая его к грунту. Следующий за ним рядовой перепрыгивает через тело и спешит дальше. На его лице – страх, но он старается не расплескать воду.

Взрывается снаряд, падают, падают мертвые тела людей, но как только сверху перестает сыпаться земля, оставшиеся в живых снова бросаются бежать. Все живое спасается бегством.

Вот солдатская река выливается из лабиринта траншей – перед ними изрытое воронками поле и чахлый лесок сразу за ним.

Теперь видно, что бегущих много – больше сотни. И больше тысячи.

С аэроплана это выглядит, как бегство муравьев.

Летчик направляет самолет вниз, готовя бомбу к броску: беглецы – легкая добыча.

Из траншей вслед за солдатами выскакивают несколько офицеров. Они пытаются задержать дезертиров, но те их не слушают – это не отступление, это массовое бегство, паника. Офицера, который стал на дороге у бегущих, просто бьют штыком в живот, другого сбивают с ног ударом приклада в лицо.