Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– Александр Федорович! – говорит Багратуни. – Боюсь, что надо идти на переговоры. Потому что это не все плохие новости…

– Что еще? – спрашивает Керенский.

– Петропавловская крепость перешла на сторону большевиков, – сообщает Багратуни севшим голосом.

– Каким образом?

– В крепость приехал Троцкий и собрал гарнизон на митинг. Вначале его едва не растерзали, а через час качали на руках. Теперь у них в руках самый крупный в городе арсенал.

Керенский с хрустом ломает карандаш.

– Ваши предложения? – быстро говорит он и облизывает пересохшие губы.

– Переговоры с ВРК, – Полковников, судя по всему, давно обдумал то, что говорит. – Я приглашу к себе делегацию из Смольного и соглашусь на присутствие в штабе постоянных наблюдателей от Петросовета.

– Что взамен? – спрашивает Керенский.

– Попросим, чтобы я назначал комиссаров ВРК своим приказом, а утверждали их представители ВЦИКа при штабе. Это даст нам возможности контроля над самыми радикальными элементами, и, возможно, мы предотвратим взрыв.

– Другой план есть? – Керенский обводит военных тяжелым взглядом.

– Другого плана нет, – отвечает Полковников. – Мы полагаемся уже не на силу, Александр Федорович, а на хитрость, удачу и разногласия между большевиками и их союзниками.

– Скорее – на авось… – говорит Керенский. – И, готов заключить с вами пари, товарищи, если он не вывезет, то винить в этом будут меня…

Полковников, Войтынский и Багратуни выходят в коридор, жмут друг другу руки, прощаясь.

– И этот человек управляет Россией… Мне одному кажется, что мы ошиблись в своих ожиданиях? – спрашивает Полковников.

– Не имеет значения, полковник, – говорит Багратуни. – Теперь это уже не имеет значения.

23 октября 1917 год. День. Британское посольство в Петрограде

Британский посол Джордж Бьюкенен встречает гостей – он входит в гостиную, где его уже ожидают Терещенко, Коновалов и Третьяков.

– Добрый день, господа! – приветствует министров посол. – Очень рад, что вы приняли приглашение!

Мужчины жмут друг другу руки.

– Я уже и не надеялся на ваше появление, господа! Учитывая сложившуюся обстановку…

Гости переглядываются между собой.

– Простите, мистер Бьюкенен, – говорит Терещенко. – Мне кажется, что вы переоцениваете сложность обстановки. Слухи о большевистском восстании сильно преувеличены…

– Да? – спрашивает Бьюкенен, чуть приподняв бровь. – Будем надеяться, что это так… Господа, позвольте пригласить вас к обеду, продолжим за столом, если вы не возражаете.

Обеденный зал посольства.

За сервированным столом министры и посол Великобритании.

Атмосфера абсолютного спокойствия. Красивая сервировка, разнообразные блюда, услужливые лакеи.

Разговор за столом протекает неторопливо.

– Мы встречались с господином Керенским несколько дней назад, – говорит Бьюкенен. – Он был настроен оптимистично и декларировал готовность применить силу в случае выступления большевиков.

– Вы хотите понять, изменилось ли что-то за прошедшее время? – спрашивает Коновалов.

– Мне показалось, что сейчас в Петрограде все меняется за часы, – отвечает посол. – Например, еще вчера Петропавловская крепость была под вашим контролем, господа. А сегодня мои источники говорят, что гарнизоном руководят большевики… Это так?

За столом возникает неловкая пауза.

– Это так, господин посол, – отвечает Коновалов. – Действительно, гарнизон Петропавловской крепости поддерживает ВРК, но сами ВРК пока успешно противостоят попыткам Ленина подчинить их себе. Мне кажется, что правительство удачно использует разногласия между различными партиями и держит ситуацию под контролем.

– Значит, – констатирует Бьюкенен, глядя на Коновалова, – верные правительству войска уже выдвинулись на Петроград?

– Пока нет, – перехватывает инициативу Терещенко. – Но мы готовы к любому повороту событий. И если большевики выйдут на улицы… Я готов подтвердить слова министра-председателя – мы их раздавим.

– Отрадно слышать, – кивает головой Бьюкенен. – Мне импонирует ваше спокойствие господа, ваша уверенность. А что вы думаете по поводу возможных действий большевиков?

– Полагаю, они не решатся на вооруженное восстание, – улыбаясь, объясняет Коновалов. – Слишком свежо у них в памяти июльское поражение. Разгром многому учит, мистер Бьюкенен.

– О, да… – подтверждает англичанин, отвечая на улыбку. – Большевики быстро учатся. Например, официально они заявляют, что ничего противозаконного не замышляют, а господин Троцкий берет Петропавловскую крепость одними пламенными речами. Обращаю ваше внимание, господа, Троцкий действует, не применяя оружия, строго в рамках закона, но с весьма впечатляющим результатом…

– И строго говоря, – Терещенко кладет салфетку, предварительно аккуратно промокнув уголки рта, – Троцкий не большевик.

– Строго говоря, – отвечает Бьюкенен, – он давно большевик. Пока вы теряете время, преследуя Ленина, Троцкий давно возглавил подготовку к восстанию. Ленин, Зиновьев, Луначарский ему не ровня. Он сильный оратор и выдающийся артист.

– Он – демагог, – говорит Коновалов.

– Несомненно, – отзывается Бьюкенен живо. – Толпа любит демагогов. Это философов она недолюбливает, они сложны для понимания. А господин Троцкий не склонен усложнять простое. Посмотрите, на кого они опираются – вы видите там образованных людей? Их там нет. Большевики прибегли к самой эффективной тактике – привлечь на свою сторону низы – матросов, солдатскую массу, люмпенизированных рабочих.

– Среди большевиков есть образованные люди, – возражает Терещенко.

– Естественно! Среди руководства они есть, но я говорю о фундаменте движения. Большевики мастерски построили пирамиду – внизу готовая к любому действию масса. Их движение не нуждается в изучении сложных философских книг, экономики или юриспруденции – только действие. Недаром они позаимствовали у других партий исключительно примитивные лозунги, никаких сложных девизов. «В борьбе обретешь ты право свое» – малопонятно. В чем, собственно, это право заключается? Ведь можно проще: винтовка, пулемет, броневик и готовность умереть за власть Советов, которая даст землю, заводы и мир. Причем власти Советов никто не видел и что она даст, а что отберет, толком неизвестно. Господа министры, моя страна перенесла много потрясений, поверьте – в основе каждого поражения лежит недооценка противника. Тот, кто опирается на самые простые человеческие рефлексы, всегда побеждает того, кто взывает к разуму и добрым чувствам. Это опыт, господа. Горький опыт, ничего более…

– Вы не верите в перспективу нового Учредительного собрания? – спрашивает Терещенко.

– Новое Учредительное собрание обязательно будет, – говорит посол, – но вот сыграет ли оно хоть какую-нибудь значительную роль, господин Терещенко? Вот в чем вопрос. Все хорошо вовремя. Впрочем, мы с вами неоднократно обсуждали эту тему. Предупредить всегда проще, чем бороться с последствиями. Нынче Россия объявлена республикой, но кого это радует? Кто это вообще заметил? Господин Керенский последователен, не могу этого не отметить, но постоянно запаздывает с решениями…

Бьюкенен провожает гостей. Коновалов и Третьяков идут впереди, Терещенко с послом спускаются по лестнице чуть сзади. Бьюкенен говорит Терещенко вполголоса:

– Вы не задумывались, Мишель, что будет, если Керенский ошибается в своих оценках?

– Все мы можем ошибаться, Джордж.

– А если Керенский решит поменять политику?

– В это я слабо верю. Но если такое произойдет, то чем скорее он уйдет, тем будет лучше. Я тоже скажу не для протокола: правительство сейчас – это одно название, и хуже, чем сегодня, вряд ли будет. Даже если к власти придут большевики, в чем я лично, Джордж, сильно сомневаюсь, то долго им не продержаться. Слишком зависимы от немецких денег и слишком бездарны, чтобы удержать власть самостоятельно. Если падут немцы, то и большевиков сметет контрреволюция…

– Слишком зависимы и слишком бездарны… Хорошо сказано, Мишель. Как вы думаете, когда мы проверим ваш прогноз?

– В ближайшее время, господин посол, – говорит Терещенко с улыбкой, пожимая руку Бьюкенену. – В самое ближайшее время! На днях…

31 марта 1956 года. Монако. Вечер

– Быстро пролетел день, – говорит Никифоров.

Они с Терещенко сидят в очередном ресторане – столики, по-французски расположенные на тротуаре, гарсоны в белых куртках с полотенцами через руку.

– Жизнь пролетает так же, – Терещенко достает очередную сигарету и прикуривает. – Простите за банальность. Но это становится очевидным только после того, как пройдет большая ее часть.

– Не рановато ли жалуетесь, Михаил Иванович?

– Вы полагаете, что я рисуюсь? Отнюдь, молодой человек, я большой оптимист. Мне довелось пережить множество своих ровесников. Вы не представляете, сколько из тех, с кем я обнимался при встрече, отправились в мир иной…

– Ну, а что вы хотите? Две войны, революция…

– Мир убивает быстрее. Отчаяние, безысходность, пьянка, кокаин, игры… Надежнее всего свернуть себе шею, падая по социальной лестнице.

– Но вы-то выжили.

– Я же сказал, что оптимист. А ведь после того, как ваши отказались платить по долгам царского правительства, я внезапно стал нищим. Это было крутое пике! Вот только вчера я был одним из богатейших людей планеты, а завтра я не знал, смогу ли прокормить семью.

– Поэтому вы так не любите советскую власть?

Терещенко смеется.

– О, это только одна из причин… Ленин считал меня личным врагом не потому, что я не любил советскую власть. Он не любил меня за то, что едва не одолел его в 17-м.

– Как говорили в моем босоногом детстве: чуть-чуть не считается…

– Как бы я хотел возразить вам, месье Никифоров, – говорит Терещенко. – Но вы кругом правы… 24 октября с утра Керенский все еще мог повлиять на ситуацию. Мог раздавить вас в Смольном. Да, Полковников был слаб, но был Багратуни – решительный, жесткий человек! Были части гарнизона, верные правительству. Немного, несколько тысяч, но они были! Их бы хватило для того, чтобы разгромить штаб восстания. Да и нескольких сотен хватило бы с избытком! Несколько молодых офицеров, человек триста юнкеров, и мы бы жили сегодня в России, а не в том кошмаре, что вы там устроили…

– Зря вы так, Михаил Иванович, – с упреком говорит Никифоров. – Не за что нас не любить! Все-таки мы освободили Европу от гитлеровцев…

– Вы серьезно думаете, что победа ГУЛАГа над Освенцимом осчастливила человечество?

– Вот как вы все представляете… Ну, я знаю как минимум один народ, который должен этому радоваться.

– Этот народ по плану вашего усатого должен был радоваться чудесному спасению в Биробиджане. Если бы было кому радоваться после вынужденного переселения. Но не о евреях речь… Знаете, Сергей Александрович, обиднее всего знать, что все могло быть иначе, и понимать, что иначе уже никогда не будет. Керенский вечером 23-го был бодр и энергичен, как в лучшие свои дни. Он пришел на заседание правительства с готовым решением – арестовать членов ВРК, закрыть большевистские газеты, выставить караул на Центральной телефонной станции, но Малянтович уговорил его повременить с арестами. Наверное, боялся обвинений в наступлении на демократию…

– Вы это серьезно? – улыбается Никифоров.

– Естественно. Вы же хотели правды? Получите. В шесть утра отряды юнкеров уже рассыпали наборы газет «Рабочий путь» и «Солдат», но…

Терещенко поднимает указательный палец вверх. Сбоку палец желтый от никотина.

– …одновременно, для равновесия, закрывают и правые газеты «Живое слово» и «Новая Русь». Очень демократично, правда? А в 11 утра отряд солдат, посланный ВРК, занимает типографию «Рабочего пути», где никто не оставил даже караула, и тут же начинается подготовка следующего номера. Тем же утром Петроградский совет сообщает всем, что враги, то есть Временное правительство, перешли в наступление и готовят смертельный удар… Вы думаете, верные нам части бросились штурмовать Петросовет вместе со Смольным? Нет! Мы опять собрались на заседание, и Керенский, бледный как покойник, с воспаленными после бессонной ночи глазами, произнес одну из лучших своих речей. Как он говорил! Сумбурно, искренне, сбивчиво: «В тот момент, когда государство гибнет от сознательного и бессознательного предательства, Временное правительство и я в том числе предпочитаем быть убитыми и уничтоженными, но жизнь, честь и независимость государства мы не предадим…» Если бы он действительно умер тогда…

Терещенко берет бокал с коньяком и делает большой глоток. Никифоров с интересом смотрит на него – так биолог с легкой брезгливостью разглядывает редкое и противное насекомое.

– Но он предпочел остаться в живых, – продолжает Терещенко, отдышавшись. – Предпочел остаться живой гиеной, а не мертвым львом. Кто осудит его за это? Он был великим оратором, молодой человек. Он умел убеждать, умел повести за собой. То, что сейчас живет в Америке, ничего общего не имеет с Керенским. Керенский все-таки умер в тот день, когда попросил американского посла подать автомобиль к подъезду Зимнего дворца. Умер в тот день, когда поехал в Гатчину за помощью и не вернулся…

– А ваши друзья и коллеги? – спрашивает Никифоров. – Неужели они не пытались что-то предпринять? Гучков, Некрасов, Коновалов… Пусть Керенскому не хватало решительности, но они-то были людьми действия…

Михаил Иванович качает головой.

– Все тот же российский рок… Те, кто имеет власть, не имеет мужества. Те, кто имеет мужество, лишены власти. Мы тысячи раз могли победить, а в результате потерпели страшное поражение.

Он смотрит в лицо Никифорову.

– Нам бы своего Ленина, нам бы своего Троцкого – и даже память о вас уже бы изгладилась… Но Бог решил иначе…

– Я, конечно, атеист, но… Даже Бог оказался на нашей стороне, Михаил Иванович, – говорит Никифоров серьезно. – А Бог редко ошибается…

– Нет, – отвечает Терещенко. – Он не стал на вашу сторону, месье Никифоров. Он просто отвернулся от нас.

24 октября 1917 года. Петроград. Три часа пополудни. Штаб округа

Керенский у себя в рабочем кабинете в окружении офицеров штаба.

– Объявить предприятиям о досрочном завершении работы немедленно. Развести и взять под охрану Охтинский, Литейный, Троицкий и Николаевский мосты. Таким образом мы изолируем центр от рабочих окраин и возьмем под контроль основные объекты в городе.

– Разрешите выполнять? – спрашивает молодой офицер с погонами полковника.

– Выполняйте, – разрешает Керенский.

В кабинет входит комиссар Временного правительства при Ставке – Станкевич.

– Владимир Бенедиктович! – приветствует его Керенский. – Здравствуйте! Ну, как вам нравится Петроград?

– Простите, – произносит Станкевич с неловкостью. – Я не понял…

– Как? Разве вы не знаете? У нас здесь вооруженное восстание!

Станкевич улыбается.

– Шутить изволите, Александр Федорович?

– Какие уж тут шутки! Вот, начинаем подавление… Только что отдал приказ разводить мосты!

– Вы это серьезно?

– Абсолютно! Это ненадолго, но присоединяйтесь! Лишним точно не будете!

24 октября 1917 года. Петроград

Отряд юнкеров высаживается из грузовика возле Охтинского моста. По ним начинают стрелять: мост занят отрядом ВРК. Перестрелка. Юнкера отходят.

Николаевский мост.

И тут перестрелка, но юнкера действуют настойчиво и решительно. Им удается занять помещения с подъемными механизмами и развести полотно. С другой стороны по ним ведут яростный, но безрезультатный ружейный огонь.

Литейный и Троицкий мосты заняты отрядами РВК. Спешно устроенные баррикады, вооруженные солдаты, рабочие. На мостах пулеметы. Юнкера пытаются приблизиться, но отходят под прицельным огнем обороняющихся.

Штаб округа в то же время.

Офицер связи докладывает Керенскому.

– Удалось развести только Николаевский мост, товарищ Керенский. Остальные мосты блокированы силами Военно-революционного комитета…

Керенский поворачивается к Полковникову.

– Вы, кажется, говорили мне, что контролируете Комитеты?

Офицеру связи вручают еще одну бумагу.

– Товарищ Керенский, – говорит он упавшим голосом. – Пришло сообщение, что отряды РВК идут на Центральный телеграф…

24 октября 1917 года. Петроград. Дворцовая площадь

Перед Зимним сооружают баррикаду из дров. Возле выходящих на площадь подъездов – пулеметчики в гнездах из мешков с песком.

Из Зимнего выходят люди – их немало, они испуганы и быстро покидают площадь. Это еще не паника, но очень ее напоминает.

К Зимнему подъезжает автомобиль Керенского, тормозит возле подъезда. Ему навстречу выбегает Петр Рутенберг – широкоплечий, усатый и злой.

– Саша! Как хорошо, что ты приехал! Тут черт знает что происходит!

– Здравствуй, Петя… – Керенский выходит из машины и Рутенберг без всякого стеснения обнимает его по-медвежьи. – Погоди, друг мой… Я на минутку.

– Я так понимаю, что началось?

– Началось, началось, Петя… Мы сегодня это все и закончим. Видит Бог, я этого не хотел. Раздавлю к чертовой матери, кровью они у меня умоются…

– Так давно пора! – весело отвечает Рутенберг, шевеля усами. – Ты, Саша, все о демократии печешься, а меня с детства учили, что добро должно быть с кулаками…

– Демократия тоже умеет защищаться, – Керенский трет виски ладонями. – Как же трещит голова… Я вторые сутки без сна. Петя, пожалуйста, эвакуируй из Зимнего всех женщин. Немедленно.

– Ты полагаешь, будут штурмовать?

– Я не знаю, но на всякий случай – убери отсюда женщин.

– Как я тебе их всех уберу? У меня тут пулеметчицы все женского полу – полурота осталась. Остальных обратно в расположение отправили. Их-то куда деть?

– С пулеметчицами решай сам.

– Хорошо.

– Баррикаду ты распорядился строить?

Рутенберг фыркает.

– Я еще с ума не сошел! Кого это остановит? Да и дров не хватит – площадь перегородить. Вояки балуются. Если держать оборону, то надо укреплять подъезды… Но если задействуют флот… Тут защищать будет нечего, первый же залп не оставит камня на камне…

– Ну, Петя, надеюсь, до этого дело не дойдет… Все. Я в штаб. Увидимся позже, я приеду на заседание правительства…

– Они уже заседают. Похоже, и не прекращали.

– Жди. Я буду.

Керенский садится в автомобиль и уезжает.

Рутенберг входит в Зимний.

24 октября 1917 года. Петроград. Зимний дворец

Рутенберг поднимается по лестнице, идет по коридору.

Навстречу ему попадается Терещенко.

– Петр Моисеевич! Я только что видел из окна авто Керенского. Где он?

– Уехал, Михаил Иванович. Он будет в штабе округа, вернется только к ночи.

– Как жаль, что я не успел…

– Михаил Иванович, кстати… Ваша супруга все еще здесь?

– Да… Мы перебрались из дома и заняли одну из спален фрейлин…

– Александр Федорович настойчиво просил эвакуировать из дворца всех женщин. Я сейчас этим и займусь. Отправьте супругу домой. Хотите, я дам автомобиль и охрану?

– Давайте, Петр Моисеевич… Я поднимусь за ней. Надеюсь, она не будет упрямиться. Беременные женщины так капризны…

24 октября 1917 года. Петроград. Поздний вечер

Автомобиль с охраной дымит выхлопом возле подъезда Зимнего дворца. Холодно, сыро, тоскливо.

Терещенко провожает Маргарит в автомобиль.

Рядом двое юнкеров с винтовками – охрана от Рутенберга. Один из них – Смоляков. Если бы Терещенко видел, какими глазами смотрит юноша на его супругу, то сильно бы удивился.

Терещенко помогает жене сесть в салон машины, а сам склоняется над ней так, чтобы закрыть ее от порывов ветра. На его плечи наброшено щегольское пальто с пышным меховым воротником. Маргарит в собольей шубе.

– Езжай прямо к матери…

– Она меня не примет.

– Примет, примет, не беспокойся. Она только на словах грозная. На самом деле – добрая и отзывчивая.

Маргарит поднимает на мужа взгляд.

– Мишель, давай хоть сейчас не будем…

– Хорошо. Я прошу тебя, поезжай к матери. Без вопросов, без рассуждений. Поезжай. Сейчас семья должна держаться вместе…

– Я для нее не семья.

– То, что было раньше, не имеет значения. С ней сейчас Мими. Мы – семья. Поезжай, Марг. Не спорь.

Терещенко целует жену.

– Береги себя, Мишель, – просит Маргарит.

– Все будет хорошо, – говорит Терещенко спокойным тоном. – Не волнуйся. Мы со всем справимся…

Он закрывает дверцу машины. Юнкера занимают места на подножках.

– Тут недалеко, ребята… – говорит Мишель. – Буквально пять минут…

Автомобиль трогается с места.

Терещенко глядит на исчезающие в пелене огни и заходит в подъезд, ежась от сырости и холода.

– Не волнуйтесь, Михаил Иванович, – говорит ему подошедший Рутенберг. – Это мой шофер – мужик надежнейший, доставит в лучшем виде… Главное, чтобы ваша супруга оказалась подальше отсюда, в безопасном месте…

– Если Зимний дворец стал небезопасным местом, – отвечает Терещенко мрачно, – то где в этом городе теперь место безопасное?

24 октября 1917 года. Петроград. Улица. Вечер

По дороге едет машина с Маргарит Терещенко. Свет фар вязнет в струях дождя со снегом. Внезапно свет вырывает из темноты баррикаду и людей с оружием.

– Стоять! – кричит человек в матросском бушлате.

Шофер бросает тяжелое авто в разворот. Машину заносит, визжат тормоза. За лобовым стеклом мелькают тени домов и фонарных столбов. Смоляков, не удержавшись, летит с подножки кубарем. С баррикады начинают стрелять.

– На пол, дамочка! – кричит водитель, выравнивая авто. – На пол падай! Убьют!

Маргарит сползает на пол.

Водитель тормозит, давая возможность упавшему запрыгнуть на ступеньку. Второй юнкер открывает огонь по нападавшим.

С баррикады отвечают с десяток стволов.

Пули попадают в машину, пробивают стекла, но авто уходит в темноту. Водитель, пригнувшись, крутит руль. За ними, прыгая на брусчатке, спешит небольшой развозной грузовичок, в кузове которого то и дело мелькают вспышки выстрелов.

Маргарит лежит между сиденьями и глубоко, со свистом дышит. Глаза ее полны ужаса.

Пуля преследователей попадает в напарника Смолякова. Он роняет винтовку и повисает на дверце. Маргарит, не обращая внимания на свист пуль, затаскивает его во внутрь. Она вся в крови – руки, платье, шуба, но все же пытается зажать рану в груди мальчишки. Рядом с ней на сиденье Смоляков, он стреляет по преследователям.

Автомобиль проскакивает через глубокую лужу, поднимая облако грязи и выезжает из переулка на Дворцовую площадь. Он едет к сверкающему огнями Зимнему дворцу. Машина преследователей тормозит и прекращает погоню.