Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

Вход в гавань Плимута. Борт парохода «Уайт Стар Лайн»

На пароходе тоже царит возбуждение – путешествие закончилось, люди высыпали на палубы – пассажиры всех трех классов выстроились вдоль бортов, чтобы посмотреть на землю.

Из-за каменного пальца маяка появляется катер лоцмана. Он выходит из гавани и дает гудок. За ним появляются пожарные суда.

С нижних палуб раздается смех и свист.

На верхней, среди пассажиров первого класса, проходит удивленный шепоток.

Все глаз не отрывают от плавучего букета, приближающегося к «Уайт Стар Лайн».

На верхней палубе, у лееров, стоит молодая темноволосая девушка с живыми блестящими глазами. Катер подходит ближе и ближе, пароходный гудок разрывает воздух, и катер гудит в ответ. Стоящий на носу Терещенко машет рукой. Пароход взрывается криками публики – тут уже и первый класс не выдерживает, приветствуя Михаила и цветочный кораблик.

Девушка, не отрываясь, смотрит на Михаила, на ее лице счастливая улыбка. Терещенко еще не разглядел ее среди пассажиров, его взгляд шарит по верхней палубе. Наконец он находит ее и расплывается в широкой улыбке.

Они глядят друг на друга, ни на секунду не выпуская из виду.

Пожарные катера ревут сиренами, в небо бьют фонтаны воды. Публика аплодирует.

За спиной у темноволосой девушки появляется капитан.

– Простите, мисс Хорст. Это за вами!

Девушка идет по легкому трапу, два матроса тянут за ней чемоданы. Терещенко подает ей руку.

– Эбба! – говорит он. – Как же я рад тебя видеть!

И Эбба Хорст легко перескакивает на борт плавучего букета, прямо в объятия Михаила. Он не дает ей опомниться и тут же целует в губы.

Публика, наблюдающая за сценой, свистит и кричит от восторга.

Катер, на носу которого стоят Михаил и его избранница, входит в порт. За ними двигается громадина «Уайт Стар Лайн».

Номер отеля в Плимуте

На постели сплетающиеся в объятиях тела – Эбба и Михаил страстно занимаются любовью. Наконец, девушка кричит от удовольствия и замирает со счастливой улыбкой на лице.

Михаил ложится на спину, некоторое время успокаивает дыхание, а потом тянется к сигаретами, лежащим на прикроватном столике.

– Вот теперь, – говорит Эбба, – я действительно почувствовала, что ты соскучился.

– Были сомнения? – улыбается Михаил. – Я считал месяцы и дни до твоего возвращения. Боюсь, что твои родители ошиблись… Услать тебя на год в Америку было плохой идеей! Разлука заставила меня постоянно думать о тебе.

– Это прекрасно, что они просчитались, – отвечает Эбба, переворачиваясь на живот. – Я думаю, что теперь их мнение не будет играть никакой роли.

Она очаровательна – белая кожа, красивые формы, обезоруживающее бесстыдство. Терещенко смотрит на нее жадно, с восхищением.

– А как же моя страшная репутация? – спрашивает он.

– Я же не моя мать, чтобы переживать по этому поводу…

Эбба ложится грудью на грудь Терещенко, вынимает сигарету из его рта, делает затяжку и снова вставляет сигарету в губы любовнику.

– Я даже питаю страсть к порочным мужчинам. Но учти, только если они слегка порочны…

– Но я же был женат!

– Ну и что?

– У меня двое детей!

– И прекрасно. Я люблю детей.

– Я старше тебя на десять лет!

– Подумаешь!

– Твоя мать меня терпеть не может!

– Ты же не предлагаешь ей руку и сердце?

– И ты выйдешь за меня замуж против воли родителей?

– Я думаю, что смогу их убедить.

– А если – нет?

– Тогда им придется смириться.

– Это ответ?

– Да, милый, это ответ!

Терещенко с ловкостью фокусника достает из-под подушки бархатную коробочку и вручает ее девушке.

Эбба взвизгивает от восторга, усаживается по-турецки и открывает подарок.

Это кольцо тонкой работы с большим и красивым бриллиантом.

– Мишель! – Эбба наклоняется и целует его долго и страстно.

Потом выпрямляется и смотрит на его пах.

– О! – говорит она смеясь. – Вот теперь я вижу, что ты по мне соскучился!

29 июля 1929 года. Париж. Русская церковь

Эбба и Михаил стоят перед священником.

Рядом с Михаилом капитан Бертон – он снова свидетель на свадьбе Терещенко.

– Венчается раб божий Михаил… – гудит священник.

3 октября 1931 года. Вена

Эбба лежит в кровати, бледная и счастливая. Рядом с ней доктор и сестра-акушерка. Сестра передает Терещенко новорожденного. Это мальчик, он кряхтит и морщится.

– Мы назовем его Иван, – говорит Михаил, держа на руках сына. – Как моего отца – Иван.

Мальчик кричит и выдает вверх сильную струю мочи.

Терещенко заливается радостным смехом.

– Сын… – говорит он проникновенно. – Мой сын. Мой Иван.

Октябрь 1931 года. Вена. Офис Луи Ротшильда

В офисе Терещенко и Ротшильд.

– Мы все благодарны тебе за работу, Мишель, – говорит Луи, – и радуемся твоим успехам. Я уверен, что лучше тебя никто бы не справился с такой сложной задачей. Ты даже не представляешь себе, как мне было приятно слышать слова благодарности от лорда Монтегю за мои рекомендации в твой адрес. Даже мне лестны похвалы от председателя Английского банка!

– Спасибо, Луи!

– Но это только начало пути, Мишель… Нам нужно, чтобы ты полностью взял на себя санацию «Кредит-Анштальт» и выжал из него все, что возможно. Только твои решения, только твоя ответственность. Отчитываться ты будешь перед административным советом. Если ты сможешь обеспечить достойную стоимость активов при ликвидации, то вопрос о твоих долговых обязательствах можно будет считать закрытым.

– Это твое слово, Луи? – спрашивает Терещенко, закуривая.

– Конечно, – спокойно отвечает Ротшильд. – И не только мое. Поверь, я согласовал эти премиальные со всеми заинтересованными сторонами.

– Ликвидировать банк обязательно?

– Ты надеешься сохранить его? – удивленно спрашивает Луи.

– У меня есть мысли по этому поводу. Там есть плохие активы, но я, кажется, знаю, что можно сделать…

– Ну что ж… – говорит Ротшильд. – Я не против, если это принесет нам внеплановые прибыли. А у тебя есть шанс снова поразить Нормана Монтегю в самое сердце…

2 октября 1938 года. Дом семьи Терещенко в Вене

Семья за завтраком. Терещенко сидит в кресле с газетой и утренним кофе. Рядом с ним сын Иван, красивый темноволосый мальчик семи лет, и супруга Эбба.

– Вот черт! – резко говорит Терещенко, отбрасывая газету. – Все-таки началось!

Иван и Эбба с недоумением смотрят на Михаила.

– Прошу прощения, – извиняется он. – Произошло то, что я предвидел. Этот безумный художник решил проверить Англию на прочность!

– Что произошло, милый? – спрашивает Эбба.

– Немцы начали аннексию Судетской области, – поясняет Терещенко. – Воспользовались пронемецкими настроениями у населения, оперлись на чешских наци и… вуаля! Формально это не вторжение, но всем понятно, что происходит! Теперь все зависит от Великобритании и Франции – они должны поставить Гитлера на место, иначе Чехословакия – это только первая ласточка! Он не успокоится, поверь! Я знал таких людей еще в России – они идут до конца! Всегда – только до конца! Гитлер хочет получить всю Европу!

– Это опасно и для нас, папа? – вмешивается в разговор Иван. – Поэтому ты так волнуешься?

– Это опасно для всех, сынок.

Терещенко поворачивается к жене.

– Раньше я думал, что самая большая угроза Европе – большевики…

– А теперь ты боишься наци? – спрашивает Эбба.

– Теперь Европе стоит опасаться и тех, и других. Боюсь, что большая война – это всего лишь дело времени. Вена становится небезопасным местом.

– Ты хочешь уехать?

– Я хочу не просто уехать, а уехать вместе с банком. Зря я, что ли, отдал ему восемь лет жизни?

– Куда?

– Например, в Монако!

Эбба улыбается.

– С «Кредит-Анштальт»? Но ведь это старый австрийский банк! Он не захочет переезжать!

– Боюсь, что ему придется это сделать, чтобы не стать немецким…

Январь 1938 года. Монако. Дворец его высочества князя Луи II

– Я благодарю вас за аудиенцию, ваше высочество!

Терещенко склоняет голову в поклоне.

– Оставьте церемонии, Мишель! Я рад вас видеть!

– А мне видеть вас, ваше высочество, крайне необходимо!

– Что-то случилось, месье Терещенко? Что-то плохое?

– Пока нет, ваше высочество, но может случиться со дня на день…

Князь делает приглашающий жест, и мужчины проходят в курительную.

– Вы говорите о возможной войне? – спрашивает Луи, садясь в старинное кожаное кресло с высокой спинкой.

– О возможной, ваше высочество? Война уже идет, просто мы не называем вещи своими именами!

Луи II раскуривает сигару, окунает ее кончик в бокал с коньяком и рассудительно замечает:

– Монако было и будет нейтральным, месье Терещенко. Надеюсь, вы приехали ко мне не за военной помощью?

– Отнюдь, я приехал с выгодным вашему высочеству финансовым проектом. Напрямую он не связан с войной, но опасность противостояния Гитлера со всей Европой может весьма способствовать его успеху.

– Европа уже показала, что противостояния не будет…

– Увы, вынужден сказать, что противостояние будет вне зависимости от желания Великобритании и Франции вступать в конфликт. Я полагаю, что Гитлер лишь попробовал свои силы перед настоящей схваткой и Германия к ней готова. Я был в Берлине, ваше высочество, и слушал речь Гитлера вживую. Он – сумасшедший гений и управляется с толпой успешней, чем пастух с овечьим стадом! Даже Ленин, которого я тоже слышал, так не говорил. Да что там Ленин! Троцкий не смог бы так! Толпа его боготворит и он обязательно поведет ее на войну, другого выхода у него нет…

– Предположим, – говорит князь, – вы правы, друг мой… Но какое это имеет отношение к коммерции?

– Непосредственное. Капитал умеет зарабатывать на войне, но не любит беспокойств. Деньгам нужна гавань, где можно переждать во время шторма. Например, страна, которая не воюет и не принимает сторону агрессора. Маленькая, но гордая, самостоятельная в суждениях и умеющая предложить капиталу выгодные условия…

Князь внимательно смотрит на Терещенко через сизоватый сигарный дым.

– Например, – продолжает Михаил, – налог в три-четыре процента от прибыли для банка был бы чрезвычайно привлекателен… Я лично, ваше высочество, знаю несколько банков, которые на край света поехали бы за такими цифрами.

– Но налоги в Монако гораздо выше!

– Все в вашей власти, ваше высочество. Если бы вы могли решиться на снижение налога в случае, если банк не будет заниматься коммерцией на территории княжества Монако, то я бы привел в вашу страну один из могущественных банков Австрии, на который сейчас работаю. И он был бы первым, но далеко не последним. Сейчас капиталу нужно убежище, а, получив его, он вряд ли побежит обратно, когда все кончится. Надо воспользоваться моментом…

– О каких деньгах идет речь?

– О десятках миллионов франков. И о репутации новой Швейцарии.

– Мне нравится ваша идея, месье Терещенко!

– Благодарю вас, ваше высочество!

– Но есть одно «но», – говорит князь с улыбкой.

– Какое же, ради Бога?

– Цифра 3 в процентах с оборота нравится мне куда больше, чем в процентах от прибыли!

– Эту цифру, ваше высочество, я тоже нахожу весьма приятной.

– Сколько времени вам надо на подготовку?

– Нисколько, ваше высочество!

– Вы готовы начинать? – удивленно поднимает брови Луи.

– Да что вы! Конечно же, не готов – просто у нас нет времени. Совсем. Это надо делать немедленно!

11 марта 1938 года. Вена. Заседание административного совета банка «Кредит-Анштальт»

Терещенко стоит во главе стола – он выступающий. Выглядит Михаил совершенно спокойным, говорит четко, стараясь быть не эмоциональным, а убедительным. Собравшиеся на заседание банкиры слушают его внимательно.

– На протяжении нескольких месяцев я пытался доказать уважаемому совету, что банку грозит опасность. На протяжении нескольких месяцев я пытался объяснить вам, что ваши активы попадут в руки Гитлера и будут пущены на войну, которая начнется в самое ближайшее время. К сожалению, вы не приняли мои аргументы и не вывели банк из зоны риска. Сегодня последний день для принятия решений – в Вене начались беспорядки. Австрийские нацисты зовут на помощь Германию. Знакомый сценарий, не так ли, господа? Я не могу точно сказать, когда гитлеровские войска войдут в Австрию, но точно знаю, что Гитлер медлить не будет. Сегодня ночью? Завтра? Послезавтра? Не знаю, но это случится наверняка! Что это будет означать для «Кредит-Анштальт»? То же самое, что для Австрии! Утерю суверенитета, разрушение многолетних партнерских связей с английскими и американскими банками, обесценивание активов и колоссальные репутационные потери. Необходимо принять решение, господа. Перед вами подготовленные мной бумаги – пакет документов о передаче зарубежных активов банка «Кредит-Анштальт» в управление банка «Сосьете Континанталь де Жестьон» с юрисдикцией в Монако. Этот шаг спасет вас от огромных и неминуемых потерь.

– И кто будет управлять активами? – спрашивает пожилой седой банкир с тяжелыми чертами лица.

– Я, – говорит Терещенко. – Полагаю, что человек, гарантировавший своим состоянием военные займы собственной страны и расплатившийся по обязательствам, может рассчитывать на ваше доверие…

31 марта 1956 года. Монако

Вращаются катушки рекордера. Пленка заканчивается, щелчок – и магнитофон останавливается.

– Вот и все, – говорит Терещенко, глядя на замершие бобины. – Вся жизнь на шести катушках магнитной ленты. Смешно.

– На семи, – поправляет его Никифоров. – Это немало, Михаил Иванович. Я встречал людей, жизнь которых уместилась бы на одном метре пленки. И еще осталось бы место…

– Утешаете?

– Да к чему мне это? Вы прекрасно жили без моих утешений, проживете и дальше. Но мне интересно… Что же было дальше? В двух словах!

– Дальше был аншлюс. Потом началась Вторая мировая. Говорят, что за историю с выводом активов из Австрии Гитлер крепко меня невзлюбил. Я помогал вывозить и прятать людей, противостоявших гитлеровскому режиму, организовывал каналы переправки беженцев, и при всем при том Англия отказала мне во въезде из-за моего русского гражданства. Это было в 1940-м, уже после нападения СССР на Польшу, так что их можно понять. В 1941-м мы с женой и сыном переехали в Кашкайш: Португалия в то время оставалась нейтральной страной, прибежищем для шпионов всех мастей, и здесь я продолжил переправлять в Гибралтар британских летчиков и военнопленных. Здесь же, в Кашкайше, я познакомился с Карлосом де Бобоне и получил предложение поработать на его «Сосьедаде Агрикола де Мадал» – одну из больших компаний в Африке. Так я попал в Мозамбик и начал делать деньги на копре. После победы союзников пробовал вернуться в Норвегию – не вышло, семье было физически тяжело там находиться, потом пожил в Англии, отказался от предложенного мне титула лорда, переехал на материк и в 1946-м вернулся к работе в Африке. Тогда же, в свои шестьдесят лет, я увлекся альпинизмом…

Терещенко смотрит на часы.

– Скука скучная… – говорит он. – В сравнении с тем, что мне довелось пережить и повидать, последние десять лет моей жизни – летаргический сон. Как у Уэллса. Я имел все: молодость, деньги, власть, репутацию, честолюбие – и все потерял. Это было как падение со скалы в пропасть. Потом я вернул все, кроме молодости. И оказалось, что это чертовски скучно – иметь все. Другое дело – стремиться иметь все.

Он встает.

– Вы знаете, что акула никогда не спит, месье Никифоров?

– А она не спит?

– Представьте себе! Чтобы дышать, она должна плавать, дабы вода шла через жабры, доставляя кислород. Днем и ночью, от рождения до смерти – двигаться, чтобы жить… Я – акула. Мне необходимо движение, риск, стремление к чему-то, страсть – я не могу без них. В благополучии я хирею. Задыхаюсь. Размеренность меня душит.

– Странно, с виду вы типичный буржуа… Или университетский профессор!

Терещенко смеется, и от этого лицо его делается молодым.

– Я правнук человека, который торговал пирожками на рыночной площади в городе Глухове и сделал первые большие деньги на поставке обмундирования армии. Это обязывает!

Терещенко протягивает Никифорову руку. Сам протягивает, первым.

– Прощайте, месье Никифоров. Скажите в своей статье, что я не буду писать мемуары и обнародовать старые документы. Мне не в чем оправдываться – я всю жизнь следую своим принципам, поэтому не намерен извиняться. Что же касается компромата, то он давно протух и никого не интересует. Я – змея, пережившая свой яд.

– Боюсь, что вы мало знаете о ядах, – говорит Сергей Александрович, пожимая Терещенко руку. – Я лично держал в руках каменные наконечники бушменских стрел, которым было больше тысячи лет. Так вот, яд, нанесенный на них, действует до сих пор. Не дай Бог порезаться!

– Интересная у вас профессия, месье Никифоров, – улыбается Михаил Иванович.

– О да… Чрезвычайно! – улыбается Сергей. Улыбка у него хорошая – открытая, честная. – Ну, что? На посошок?

– Как давно я этого не слышал.

Мужчины чокаются и выпивают.

– Удачи! – говорит Терещенко и идет к лестнице. – И прощайте.

– Спасибо, – говорит Никифоров ему вслед. – Прощайте, Михаил Иванович.

Он смотрит на стол.

На столе пепельница, полная окурков, магнитофон и два пустых бокала из-под коньяка.

Монако. Гранд-Казино. Полночь 1 апреля 1956 года

Терещенко поднимается по лестнице ко входу. Шаг его не так легок, как в годы молодости, видно, что взлететь, как прежде, по ступеням у Михаила не получится, но для человека своего возраста он ловок и стремителен.

Швейцар на входе приветствует Михаила Ивановича поклоном.

В вестибюле Терещенко снимает пальто, сбрасывая его на руки гардеробщику, идет к кассе и покупает целую стопку жетонов. Потом закуривает и начинает оглядываться. В казино всегдашняя суета – гул голосов, треск шарика на рулетке, табачный дым, уходящий к потолку…

Здесь Михаила Ивановича знают – он раскланивается со встречными, кому-то машет рукой и притом внимательно оглядывается вокруг, впитывая выражения лиц, интонации, жесты.

Впереди – стол с рулеткой, где играют по-крупному. Над ним висит абажур и стол залит мягким светом, хотя лица сидящих за ним, скрываются в тени.

Терещенко останавливается рядом. Шарик бежит по барабану все медленнее, останавливается.

– Двенадцать! Черное! – объявляет крупье.

Лопатка собирает фишки с сукна.

Терещенко садится на свободное кресло.

– Делайте ставки, господа!

– Семнадцать! И двадцать три! – говорит Михаил Иванович, поправляя очки.

– Как всегда? Семнадцать и двадцать три? – говорит знакомый женский голос.

Терещенко вздрагивает.

– Моник?

Из полумрака напротив него возникает лицо Моник. Она по-прежнему в бальзаковском возрасте, как в день их первой встречи, но удивительно хороша.

– Рада видеть тебя, Мишель!

– Ты здесь?

– А чему ты удивляешься? Я всегда была здесь, просто ты не всегда меня замечал. Разрешишь мне поставить вместе с тобой? По старой памяти?

У нее удивительные глаза: кажется, что они светятся изнутри.

– Конечно.

– Семнадцать и двадцать три! – делает ставку Моник.

Шарик падает на раскрученное колесо и начинает со стуком прыгать.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Терещенко. – Совершенно не постарела за эти годы…

– Надеюсь, ты не станешь спрашивать, сколько мне лет? – улыбается женщина.

– Не стану. Ты одна?

– Для тебя, милый, я всегда одна…

Шарик останавливается.

– Зеро! Выигрывает казино! – объявляет крупье.

Лопатка собирает фишки.

– Делайте ставки, господа и дамы!

– Семнадцать и двадцать три! – повторяет Терещенко, кидая на сукно новые фишки.

Моник делает то же самое.

Шарик начинает бег.

– А ты? – спрашивает женщина. – Приехал один?

– Не играет роли, – улыбается Мишель. – Мы с тобой столько лет друг друга знаем, что почти женаты…

Он достает из кармана сигареты и закуривает, берет с подноса проходящего мимо официанта два бокала коньяка.

– Выпьешь со мной, Моник? За удачу?

Та кивает.

– За удачу и любовь.

– Зеро! – объявляет крупье. – Выиграло казино! Делайте ставки, господа!

– Семнадцать и двадцать три! – продолжает Терещенко, бросая фишки на сукно.

– Я воздержусь, – говорит Моник, – пока я в плюсах, надо остановиться. Подожду, пока ты оседлаешь удачу.

Она тоже закуривает, наблюдая за Терещенко из-под ресниц.

– Дать тебе фишки? – спрашивает Терещенко. – Возьми!

– Нет, что ты! – улыбается Моник. – Не обижай самостоятельную женщину! Ты волнуешься, Мишель?

– С чего ты взяла?

– Ты бледен. У тебя испарина на лбу…

– Вот черт! – Терещенко достает платок и вытирает взмокший лоб. – Как здесь сегодня жарко!

Шарик останавливается.

– Зеро! – крупье и сам удивлен. – Выигрывает казино!

– Не хочешь поставить на зеро? – спрашивает Моник.

– На четвертый раз? – спрашивает Терещенко со смехом. – Я еще не сошел с ума. Семнадцать и двадцать три!

– Ставки сделаны.

– Удачу надо ломать, – говорит Терещенко с легким раздражением.

– Это уже стоило тебе 600 тысяч франков, а в выигрыше только казино.

– Это ерунда, – Терещенко смотрит на Моник. – Ты ужинала? Составишь мне компанию?

Она качает головой.

– Я не ем по ночам, приходится следить за фигурой.

– А любовью по ночам ты занимаешься?

– Ну конечно же, – воркует Моник. – Чем еще можно заниматься ночью? Или игра, или любовь!

– Зеро! – севшим голосом говорит крупье. – Казино выигрывает!

– Восемьсот тысяч, Мишель… Сегодня не твоя игра. Помнишь, я говорила тебе, что удача имеет свойство заканчиваться? Остановись!

Она встает со своего места и подходит к Михаилу, ее рука накрывает его руку. Это рука глубокой старухи – пергаментная коричневатая кожа, усыпанная пигментными пятнами, артритные суставы. Терещенко поднимает глаза: вблизи лицо Моник – маска из грима, шея морщиниста и только глаза сверкают из-под ресниц.

Михаил Иванович встает, опирается рукой на край стола и бросает на сукно последние фишки.

– Семнадцать, – говорит он хрипло. – И двадцать три.

– Ставки сделаны!

Шарик прыгает по колесу.

Терещенко следит за его бегом, доставая из кармана сигареты. Прикуривает. Трет пальцами левый висок, морщится. Сигарета выпадает из его губ, падая, он делает несколько шагов вдоль стола, пытается выпрямиться и валится на пол.

Воздух наполнен звоном, противным зудом, словно вокруг Мишеля летает тысяча комаров. Свет дрожит. Расплываются контуры предметов. Над ним склоняется Моник.

– Что выпало? – хрипит Терещенко. – Что на этот раз?

Женщина целует его в лоб, закрывая свет.

Терещенко лежит навзничь возле рулеточного стола.

Люди толпятся на некотором расстоянии. Возле тела лишь крупье, начальник службы безопасности, управляющий и местный врач.

– Надо сообщить родственникам, – говорит управляющий. – Это один из наших постоянных клиентов, известнейший человек. «Скорую» вызвали?

– Конечно, – кивает начальник службы безопасности. – И «скорую», и полицию. Едут. Тело надо убрать быстрее, все это производит на публику подавляющее впечатление.

– От чего он умер? – спрашивает управляющий доктора.

– Без вскрытия сказать сложно, но похоже, что сердце не выдержало…

– Он делал крупные ставки, – поясняет крупье, – и все время проигрывал. Миллион с лишним за полчаса. Был бледен, потел, а потом встал и…

– Он был один?

– Совершенно.

– Послушайте, – обращается к сотрудникам управляющий. – Накройте его чем-нибудь! У нас публика разбежится еще до приезда «скорой»…

Терещенко накрывают чехлом от стола.

Из полумрака зала за этим наблюдает Никифоров. Лицо его ровным счетом ничего не выражает. Когда тело Михаила Ивановича исчезает под складками ткани, Никифоров отворачивается и исчезает в толпе.

Он выходит на улицу и идет прочь от казино.

Проходя мимо сточной решетки, приостанавливается и бросает туда металлическую ручку. Потом садится в машину такси, стоящую у тротуара.

– В Ниццу, – говорит он по-французски.

Машина проезжает мимо Гранд Казино. У входа несколько машин с мигалками, скорая помощь, суетятся люди. Тело, накрытое простыней, выносят из дверей на носилках.

– Наверное, кто-то умер, – говорит таксист.

– Наверное, – отвечает Никифоров, закрывая глаза и откидываясь на подушки заднего сиденья. – В конце кто-то всегда умирает…