Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

В Царских комнатах, зале, предназначенном для встречи царской семьи, возле которого стоит еще одна линия оцепления, словно заключенный по камере, вышагивает Чхеидзе. Комитет по встрече, истомленный долгим ожиданием, сидит на скамьях с постными лицами.

Заглянувший в зал железнодорожник в мундире разводит руками.

– Скоро, скоро, – сообщает он виновато. – Подъезжают. Путь замело. Расчищали!

– Еще час, – говорит Чхеидзе Суханов, – и толпа начнет расходиться.

Тот кивает головой.

– Трудно удержать людей на площади, когда они не знают, кого встречают, – невесело шутит Скобелев.

– У большевистских агитаторов есть чему поучиться, – говорит Чхеидзе. – Люди не знают, кто такой Ленин, но они его ждут. Подумать только, его не было в России 12 лет! На месте Юлия Осиповича я бы ехал в этом же поезде…

– Ну, – подхватывает Скобелев. – Для того чтобы ехать в этом поезде, господину Мартову надо было бы проехаться в том же пломбированном вагоне, а Юлий Осипович у нас фигура высокоморальная, он на сделки с совестью, немцами и Гельфандом не идет… Потому и приедет тем же путем, но только к шапочному разбору… Прагматизм, Николай Семенович, такое же оружие политика, как булыжник – пролетариата. И Мартов этот бой Ульянову проиграл – решение должно приниматься вовремя. Смотрите! Это не Юлия Осиповича встречают. Этот митинг в честь приезда Ленина!

Сквозь стеклянные двери Царских комнат видна толпа на площади, туши нескольких броневиков, застывшие в ней. Огромный прожектор, поставленный большевиками перед вокзалом, раскаленным лучом полосует публику, выхватывая из темноты флаги, транспаранты с лозунгами, лица, острые жала штыков над серыми плечами в шинелях…

Какая-то женщина, глядя на стеклянные двери залы, говорит зло:

– Партийной-то публике приходится ждать на улице… А туда напустили… Неизвестно кого!

В толпе возле этой женщины возникает Терещенко. Он не один, рядом с ним его кузен – Федор. Оба одеты попроще, но видно, что чувствуют себе не в своей тарелке.

– Дурацкая идея, – говорит Михаил брату. – Хорошо, что ты не нацепил на себя офицерскую фуражку… Ближе мы не подойдем, кордоны. Не стану же я предъявлять удостоверение члена правительства.

– Брось, Мишель… – улыбается Дорик. Глаза у него горят, щеки раскраснелись. – Великое время, великие события… Поверь, сидя в Париже, ты бы умирал от скуки! Ну неужели ты не хочешь посмотреть живьем на своего врага?

Дорик достает из-за пазухи серебряную фляжку, откручивает крышечку.

– Брось кукситься! – он протягивает флягу брату. – Ты не рад моему приезду? Раз ты теперь Пинкертон, то тебе без помощника не обойтись!

– Я рад, что тебе все это кажется пинкертонщиной, – отвечает Терещенко, но из фляги отхлебывает, – только за сегодня мы получили предупреждения: одно от английского посольства, а другое от месье Палеолога в связи с приездом Ленина в Россию.

– На фронте, – говорит Дорик, – все проще. Есть враг, и он в тебя стреляет. А ты в него… Еще полгода – и мы додавим швабов. Теперь, когда вы у руля, я в это готов поверить. Наводите порядок в армии, Мишель, а я буду делать самолеты для фронта. «Терещенко-7» – это сила, это совершенно новый принцип! Мы этим летом пустим его в серию! Мы выиграем войну, и такие мелочи, как этот пораженец Ленин, тебя не будут интересовать. Прозит! За нашу победу!

Он тоже отпивает из фляжки.

– Что это? – спрашивает стоящая рядом злая женщина. Это она возмущалась закрытыми дверями Царской комнаты. – Коньяк? Дайте-ка глоточек!

– Да на здоровье! – Дорик протягивает коньяк соседке. – Ура, господа! Ура революции!

Его крик подхватывают. Над площадью несется сначала нестройное, а потом все более громкое «Ура!», «Да здравствует революция!».

Фляга переходит в ее руки, потом в руки к соседу, потом еще к одному – каждый делает глоток, передавая сосуд все дальше и дальше…

16 апреля 1917 года. Перрон Финляндского вокзала

Вдоль платформы стоят солдаты. Всюду флаги, алые арки, разукрашенные золотом, приветственные надписи. В конце платформы – оркестр и люди с цветами, которые дико смотрятся в зимнем революционном антураже.

На въезде в длинную кишку вокзала показывается окутанный дымом паровоз. Люди на перроне оживляются. Оркестр подбирается, медные жерла извергают «Марсельезу». Гул идет по вокзалу, выплескивается на площадь, по которой все так же шарит прожектор.

Поезд останавливается. Из двери вагона первым выходит Ленин. Встречающие кидаются к нему. Появляются другие пассажиры. Вокруг них закипает людской водоворот. Толпа буквально несет Ульянова по перрону. Ревет оркестр, вьются флаги, салютуют солдаты, кричат «ура» и «да здравствует».

Один солдат говорит другому:

– А который из них Ленин?

– Вот тот, патлатый… – отвечает тот, кивая на Зиновьева.

– Не, – поправляет третий, высокий, с красным бантом на обшлаге шинели. – Вот тот! Маленький, в круглой шляпе, с бородкой… Он первый вышел, ему цветы вручали! Вот он – Ленин! А тот волосатый – хуй знает кто…

16 апреля 1917 года. Финляндский вокзал. Царская комната

В дверях появляется Шляпников, один из ленинских соратников, восторженный и возбужденный:

– Позвольте! Дайте дорогу! Дайте ж дорогу, товарищи! – кричит он.

Топорщатся черные кавказские усы и брови Шляпникова, на лице крупной лепки торжество.

Мрачный, с вымученной вежливой улыбкой, Чхеидзе идет навстречу Ульянову.

Тот входит вслед за Шляпниковым, иззябший, с огромным, не по росту, букетом в руках и останавливается перед Чхеидзе, словно натолкнувшись на препятствие.

– Товарищ Ленин! – говорит Чхеидзе тоном ментора. – От имени Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и от всей революции мы приветствуем вас в России…

Ленин стоит перед ним молча, разглядывая щуплого Чхеидзе своим пристальным прищуром. Но когда тот продолжает речь, сразу теряет к нему интерес, принимается разглядывать стены, потолок, свой букет.

– Но мы полагаем, – продолжает Чхеидзе, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете следовать этим целям…

Ленин отворачивается от делегации Исполнительного комитета, выходит из Царской комнаты в зал, проходит через заполненный людьми коридор и начинает говорить.

– Дорогие товарищи солдаты, матросы и рабочие!

Голос у него дребезжащий, картавый, но, как ни странно, гудящий зал начинает умолкать при звуках ленинской речи.

– Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию!

– Ура-а-а-а! – орет зал тысячью глоток.

– Приветствовать вас, как передовой отряд всемирной пролетарской армии!

– Ура-а-а-а-а!

16 апреля 1917 года. Площадь перед Финляндским вокзалом

Слышны крики «Ура!» из зала ожидания.

Толпа волнуется.

Кто-то начинает скандировать: «Ле-нин!». И замерзшая, уставшая ждать площадь подхватывает это слово:

– Ле-нин! Ле-нин! Ле-нин!

В толпе, зажатые телами сограждан, стоят Дорик и Михаил Терещенко. Дорик весел, происходящее его восхищает и забавляет. Терещенко же, напротив, раздражен и мрачен.

– Он там говорит им речь! – верещит злая дама. – А мы здесь его ждем! Ле-нин! Ле-нин!

Стоящий на площади оркестр начинает играть «Марсельезу». Сначала замерзшие музыканты не попадают в тональность, и трубы немилосердно фальшивят. Над головами несется дикая какофония, но постепенно она превращается в мелодию революционного гимна. Но Ленин все еще не выходит на площадь.

16 апреля 1917 года. Зал ожидания Финляндского вокзала

Ленин говорит речь.

– Заря всемирной социалистической революции уже занялась! В Германии все кипит, товарищи! Не нынче-завтра! Каждый день может разразиться крах всего европейского империализма! Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху! Да здравствует всемирная социалистическая революция!

– Ура-а-а-а-а-а! – ревет толпа.

Под стеклянной крышей Финляндского вокзала носятся обезумевшие голуби.

– Ура-а-а-а-а-а!

16 апреля 1917 года. Площадь перед Финляндским вокзалом

В дверях появляется сначала Шляпников, расчищающий Ленину путь, а за ним и сам Ленин – маленький, в котелке, с огромный букетом в руках.

– Вот он, – говорит Терещенко Дорику. – Почти не изменился с тех лет.

Ленин проходит мимо них.

Солдаты из оцепления держат коридор от входа к автомобилю, что стоит с заведенным мотором в ожидании пассажиров.

Но возбужденная, перестоявшая толпа возмущенно ревет:

– Ленин! Ленин! Речь!

Ленину помогают взобраться на крышу «паккарда», но авто слишком низкое, и его не видно. Посредине площади заводится угловатый «остин» и начинает продвигаться вперед, раздвигая людей бронированным лбом.

Терещенко видит Ленина, которого подсаживают на броню. Секунда – и Ульянов уже стоит на скользком обмерзшем железе, цепляясь за башню, выпрямляется. Теперь толпа может его лицезреть.

– Товарищи! – кричит Ленин на пределе голосовых связок. – Да здравствует всемирная социалистическая революция!

– Ур-а-а-а-а-а-а-а! – кричат люди, большая часть которых не слышит ни слова, но с охотой подхватывает это громовое «ура».

Дорик и Михаил тоже не слышат речь, до них доносятся обрывки слов:

– Участие в позорной империалистической бойне… ложью и обманом… грабители-капиталисты…

Шарит по площади прожектор, выхватывая головы, блеск штыков, фонарные столбы, на которых гроздьями висят те, кому хочется разглядеть маленького человечка на броневике.

– Давай выбираться, – говорит Михаил Дорику. – Как выглядит чума вживую, ты уже видел…

16 апреля 1917 года. Квартира Терещенко

Дорик и Михаил сидят в столовой. С ними усталая, сонная Марг. На столе почти пустая бутылка коньяка, стаканы, закуски. Дорик нетрезв, не так сильно, чтобы это бросалось в глаза, но его выдает быстрая и не совсем четкая речь, порывистая жестикуляция. Терещенко же трезв, несмотря на выпитое. Видно, что он очень зол.

– Не драматизируй, – говорит Федор Федорович, жуя лимон. – Все не так плохо. Царь отрекся. Великий князь отрекся. Самодержавия больше нет! Россия наконец-то в руках у людей, которые знают, что с ней делать! Ты же знаток истории, братец! Ты же знаешь, что плебс – всегда инструмент в руках людей образованных. Народ на улицах – это ключ от закрытых дверей. Воспользуйтесь им, вскройте двери, опрокиньте врагов, а потом дайте хлеба и зрелищ – и он сам вернется к мирной жизни! Что нужно крестьянину? Он счастлив работать на земле! Дайте ему эту землю, как обещают эсеры! Дайте! Пусть работает! Пусть будет, как в Америке! Не стали же они жить хуже после отмены рабства? Рабочие хотят восьмичасового рабочего дня? Отлично! Предложим им 12 часов и сойдемся на десяти. А потом доплатим за два внеурочных! И на заводах будет тишь да гладь! Солдаты хотят мира? Дадим им мир! Большинство из служивых крестьяне? Так пообещай им землю после победы, и они опрокинут швабов за полгода. Они сами развесят на столбах агитаторов и подарят России блистательную победу. Сами!

– Боюсь, ты не понимаешь всей сложности ситуации, Дорик…

– Я понимаю, что мой любимый кузен сейчас занимает пост министра финансов в первом за всю историю демократическом правительстве страны, – отвечает Федор с пьяным пафосом. – Ты же знаешь, я никогда не любил все эти твои революционные делишки, но готов признать, что был неправ! И я рад переменам! Я! Рад! Переменам!

Он смеется.

– Я думал, что революция – это нечто страшное. Но что я увидел? Я увидел толпы счастливых людей на площадях! Девушек-гимназисток, цепляющих красные банты на солдатские шинели! Оркестры, играющие на улицах гимн французской революции! Обывателей, интеллигенцию, которая выходит на демонстрации и митинги вместе с простонародьем, рабочими, солдатами и матросами! Мы первая страна в Европе, в которой слова «Свобода! Равенство! Братство!» станут реальностью в 20-м веке!

– Тебе надо было приехать на месяц раньше, Дорик, – говорит Марг, поднимаясь из кресла. – Когда на Невском стреляли из пушек… Вы простите меня, мальчики, но я спать. Просто нет сил…

– Спокойной ночи, сестрица, – Дорик целует ее в подставленную щеку. – Передавай привет маленькой Мими.

– Спокойной ночи, – Терещенко целует жену. – Я уйду рано утром, завтракайте без меня.

– Хорошо. Я попрошу Любашу, чтобы она оставила тебе завтрак на кухне. Доброй ночи.

– А ведь она права, – обращается к Дорику Михаил, сразу после того, как за Маргарит закрывается дверь. – Тебе стоило приехать раньше. Когда вешали и забивали насмерть жандармов в Петрограде, резали офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе. Поговорить с Сашей Гучковым. Он бы тебе рассказал, как разагитированные немецкими шпионами матросики убивали офицеров кувалдами, расстреливали, поднимали на штыки. А потом избрали себе судовой комитет из отборных мерзавцев и крикунов… Революция, дорогой кузен, это не только гимназистки, повязывающие красные ленточки на шинели солдатам. Это еще и солдаты, насилующие этих самых девочек в подворотнях…

– И от кого я это слышу? – поднимает брови Дорик. – От человека, который давал разного рода проходимцам деньги на революцию? От масона, который вместе со своими братьями готовил свержение самодержавия? Он убежденного либерала, который доказывал мне необходимость перемен в России? Вы бы определились, господин министр! Вы за революцию или против? Революции без насилия не бывает. Неужели ты этого не знал? Кровь уже пролилась, Миша, ее никуда не деть. Теперь от вас зависит, какие будут всходы. Вы хотели власти – вы ее получили! Тебе не кажется, что сейчас не время проливать слезы о жертвах революции? Хотя бы для того, чтобы их не стало больше…

Терещенко закуривает и подходит к окну.

За стеклами вьюжная петроградская ночь. Сугробы вдоль набережной, тусклые фонари. Ветер дует с Финского залива, пронзительный и сильный. Идущий по улице патруль буквально ложится навстречу порывам, чтобы остаться на ногах.

Дорик подходит и становится рядом. Он тоже курит.

– Что? Страшно, кузен? – спрашивает он, чуть погодя. – Страшно, что новые ветры сдуют вас к ядреной фене, как говорит мой лучший литейщик Фима?

– Страшно, Федя… – отвечает Терещенко. – Тебе ведь только кажется, что власть у нас. Нету у нас этой власти, мы только вид делаем, что правим… Мы сидим на кипящем котле с закрытой наглухо крышкой и надеемся, что он не рванет. Сегодня Россия – это бомба. А человек, которого ты видел на броневике – запал.

– Этот коротышка? – улыбается Дорик.

– Наполеон тоже был невысок.

– На этом их сходство и заканчивается.

– Отнюдь. Наполеон стрелял в роялистов картечью и стал новым императором. Он использовал революцию и подавление мятежа, чтобы занять французский трон. У Ленина та же цель, но несколько другие средства. Его задача – не подавить бунт, а раздуть костер. Чтобы захватить власть, ему необходим хаос, безвластье и сословная ненависть. Он готов сотрудничать с кем угодно. Немцам же нужно закрыть русский фронт – они больше не могут сражаться на две стороны. Если в России начнется гражданская война и революция, то вопрос о боевых операциях против Германии отпадет сам по себе. Такое вот трогательное совпадение интересов германского Генштаба и господина Ульянова.

– И что ты собираешься делать?

– Прежде всего – отрубить гидре голову.

– Убить Ленина?

Терещенко качает головой.

– Нет. Убивать бесполезно – есть кому занять его место. Дискредитировать Ленина и его движение. Германия все еще наш враг. Даже дезертиры ненавидят немцев, так что народ не поддержит тех, кто сотрудничает с противником. Доказать его связь с фон Людендорфом, с немецким Генштабом, показать, что большевистская партия живет на немецкие деньги и способствует развалу России…

– И такие доказательства есть?

– Такие доказательства есть.

– У тебя на руках?

– Пока – нет. Но обязательно будут.

– Хороший план, – говорит Дорик. – А ты не можешь сначала арестовать его? И расстрелять? А уже потом доказывать?

– Не могу. Все должно быть по закону.

– Тогда в твоем плане есть слабое место.

– Какое? – спрашивает Терещенко.

– У Ленина есть все шансы успеть быстрее…

– Ты неоригинален, – говорит Михаил, прикуривая новую папиросу. – Вы все говорите одно и то же, но забываете, что как только мы станем делать так, как они, то сами станем такими же…

– Так-то оно так, – ухмыляется Дорик. – Но в этой ситуации будет прав тот, кто успеет первым. Остальное, Миша, учитывать будет некому.

Терещенко качает головой.

Монако. 31 марта 1956 года. Набережная

Вдоль моря идут Терещенко и Никифоров.

Терещенко слегка раскраснелся, но походка по-прежнему тверда.

– Вы же знаете, – улыбается Никифоров, – что Владимир Ильич никогда не брал денег у Парвуса. Это давно доказанный факт, тому есть множество свидетельств, в том числе и самого товарища Ленина, его соратников.

– И пломбированного вагона не было? – спрашивает прищурившись Терещенко.

– Вагон был, – соглашается Никифоров. – С деньгами на дорогу помог Радек, помогли шведские товарищи…

– Как я понимаю, это не первый спорный момент в нашей беседе, Сергей Александрович. Так?

– Так.

– Как ни странно, в эмиграции у большевиков с деньгами было не очень. Пожертвований явно не хватало. Зарабатывали статьями, зарабатывали, продавая партийную газету. Вы, надеюсь, в курсе, какие бои вели ваши легендарные отцы-основатели вокруг газеты «Искра»?

– В общих чертах…

– Очень тяжело жить в чужой стране много лет, не имея дохода. Рассказывают, что Надежда Константиновна штопала Владимиру Ильичу пиджак и брюки…

– Скромность украшает…

– Украшает хороший английский костюм, Сергей Александрович. Заколка с бриллиантом на галстуке. Легкое шерстяное пальто от Баленсиаги. А выдавать вынужденную нищету за скромность… Это, пожалуй, чересчур…

– Эк вы всех изобличили, месье Терещенко! Иосиф Виссарионович, например, всю жизнь проходил во френче…

– Управляя судьбами ста пятидесяти миллионов человек единолично, можно позволить себе и один-единственный френч. Мы же не господина Джугашвили сейчас обсуждаем. С ним лично я не был знаком, в 17-м году о нем ничего не было слышно. Вокруг Ленина звучали совсем другие имена, куда более известные в революционных кругах – его соратники по партии, по подпольной работе, по эмиграции… Сталина среди них не было, поверьте. На тот момент я стал самым большим специалистом по большевикам, я знал всю финансовую подноготную Ленина, источники денежных поступлений, банки, откуда они поступали, людей, руководивших подставными фирмами, хозяев фирм настоящих… В то время господин Ульянов ничем, кроме своей фракции, не управлял. И вовсе не был так скромен в желаниях, как теперь рассказывает ваша пропаганда. Возможности были скромные, а это, знаете ли, совсем иной коленкор!

– Ну хорошо… Опустим этот момент.

– Как хотите, непринципиально… Я утверждаю, что живущие в бедности и забвении большевики почти одномоментно превратились в одну из самых состоятельных партий в России. И случилось это аккурат в момент приезда господина Ульянова в Россию. Знаете, Сергей Александрович, любому аудитору такой факт показался бы странным. Любому! Даже не очень умному и не очень опытному. Вчерашний нищий, не имевший средств не то что на покупку полусотни железнодорожных билетов, а даже нового пиджака и пары ботинок, свободно распоряжается миллионной партийной кассой. Ведет агитацию, выпускает газеты и многие тысячи листовок еженедельно, вооружает боевиков, привлекает на свою сторону профессиональных революционеров. Революционеры – люди идейные, но без денег нет революции. Богатая партия с агрессивным лидером привлекательна для авантюристов любого рода, они на избыток средств летят, как мухи на известный материал…

Никифоров смеется.

– Михаил Иванович! Пожалейте мою нейтральность, ради Бога! Я готов обсудить факты, но давайте вы воздержитесь от оскорбительных суждений… Я все-таки советский человек и коммунист…

– Ну, если вы считаете мои суждения оскорбительными – замолкаю. Только факты?

Никифоров кивает.

– Только факты, Михаил Иванович. Я не смогу их напечатать в СССР, эту часть разговора придется опустить… Но… Считайте, что вы меня вербуете. Я готов слушать…

– Договорились. Весной 17-го года я считал удачей несколько часов сна за двое, а то и трое суток.

Терещенко шагает размашисто, жестикулирует.

– Мы работали как проклятые: шла война, и на нее уходила большая часть привлеченных мною денег и жизненных сил. Военным министром тогда стал мой друг Гучков, человек амбициозный, умный и талантливый. Да еще к тому же начисто лишенный страха принятия решений. Но авторитарность сыграла дурную роль в его карьере – он совершенно не выносил, когда ему противоречили, и ненавидел назойливо дающих советы… Первое, что сделал Ленин, вернувшись в Петроград – выступил против продолжения войны. Этого было достаточно, чтобы привести Александра Ивановича в ярость.

Апрель 1917 года. Мариинский дворец. Кабинет Терещенко

– И мы ровным счетом ничего не можем сделать!

Гучков теребит пальцами воротничок рубашки и поводит массивной шеей. Лицо его налито багровым, пульсируют жилы на висках. А еще у него едва заметно подергивается щека. Видно, что Александр Иванович устал и едва сдерживает приступ ярости.

Он стремительно пересекает кабинет и садится в кресло.

– Ничего! – чеканит он, кромсая воздух ладонью.

– Я пока не могу обнадежить тебя, Саша, – говорит Терещенко. – Следствие идет, но медленно. Документы за рубежом, добыть бумаги сложно, но их добудут обязательно.

– А что здесь?

– Здесь работает армейская контрразведка – Алексеев и Деникин докладывают мне напрямую.

– Это при том, что я военный министр? – возмущенно пыхтит Гучков. – Они докладывают тебе?

– Таковы договоренности, – терпеливо поясняет Терещенко. – Ну, что ты переживаешь? Ты увидишь доказательства, как только я их соберу.

– Пока ты их неторопливо собираешь, эти мерзавцы свободно выступают в Петрограде! Бегают по казармам, словно тараканы по сортиру, мутят народ в окопах! Мы никогда не выиграем войну, если не остановим агитаторов!

– Имей совесть, Александр Иванович! Мои люди сейчас рыщут в банках Норвегии, Швеции и Франции. Мы нашли агентов в Германии, армейская разведка собирает для нас информацию о связях Ленина и Людендорфа! Это я-то не тороплюсь? Я тороплюсь! Я буквально выше себя прыгаю! Но я финансист, а не жандарм.

Гучков сдувается.

Наливает из графина на столе воды в стакан и залпом выпивает.

– Везде все плохо… – говорит он с грустью. – В армии – плохо, в тылу – плохо, в правительстве – плохо. Будь прокляты идиоты и их приказ № 1! Ты прости меня, Михаил Иванович, за грубость, но с этого момента у нас не войска, а бардак с блядями. Нас просто разложили изнутри, отъебли, как обозную девку! Кому нужна часть, не подчиняющаяся старшему офицеру? Какие выборные комитеты, влияющие на командование? Ну какому дегенерату пришло в голову, что армия демократический институт? Армии без дисциплины не бывает! Что, Керенский не понимал, что делает? Чхеидзе не понимал, что делает? Этот адвокатишка Соколов – бумагомарака, тоже ни черта не понимал? Тогда примите поздравления! Теперь и я ни черта не понимаю! Я – военный министр! Чем мне управлять? Солдатскими комитетами? Нахуй мне солдатские комитеты? Советами из нижних чинов? Нахуй мне советы из нижних чинов! Ни одна армия мира не обсуждает прямые приказы командования, ни один главнокомандующий не станет советоваться с ефрейтором о стратегии или тактике! Мы никогда не выиграем войну, Миша. Можно сколько угодно говорить, что положение на фронте обнадеживающе, но что толку? Мы гнием изнутри, разлагаемся! Не фронт гниет – тыл!

– Все так плохо?

– Настолько, – вздыхает Гучков, – что я каждое утро думаю об отставке. Ты же помнишь, как я мечтал, что мы поставим у руля российского корабля самых честных и компетентных людей страны? Сейчас я понимаю, что доставшийся нам корабль лишен руля и парусов, пробит ниже ватерлинии и помпы не справляются с работой. Мы тратим миллионы на войну, а здесь, в Петрограде и Москве, проигрываем бой продажной немецкой плесени! Их агитаторы шастают прямо в расположениях частей. Они – члены Советов, и их нельзя тронуть даже пальцем! Михаил Иванович! Дорогой! Обнадежь меня! Скажи, что мы избавимся от всей этой кайзеровской нечисти к лету!

Терещенко качает головой.

– Не могу ничего обещать. Мы должны иметь железные доказательства виновности Ленина и его людей – иначе не стоило начинать. Железные! Документы. Арест. Суд. Приговор. Стоит нам где-то дать слабину, и он вывернется.

– Смотри, Миша, – Гучков говорит серьезно, даже слишком серьезно. – Мы можем победить врага внешнего: Германия измотана, она устала воевать на два фронта, и стоит нам ударить как следует, и она тут же упадет! Но ни наша сила, ни наша победа ничего не стоят против врага внутреннего. Он каждую минуту грызет наши кишки. Сейчас наше стремление быть либералами играет на руку врагу. Разве перед лицом опасности можно заботиться о чистоте рук?

– Что ты имеешь в виду, Александр Иванович?

– Если у тебя нет серьезных доказательств, пусть в ход идут слухи. О немецких покровителях Ленина и должны судачить на каждом углу! В конце концов, ты всего лишь подготовишь общественное мнение.

Терещенко смотрит в лицо Гучкову, тот не отводит глаз.

– Александр Иванович! Я сделаю все возможное, чтобы Ленин был разоблачен. Но распускать слухи, не имея на руках железных доказательств – неправильно. Пусть его виновность определит суд. Наше с тобой дело – предоставить неоспоримые факты предательства.

– А если ты их не найдешь?

– Значит, я их не найду.

Гучков тяжело вздыхает. Видно, что он разочарован результатом разговора.

– Ты безнадежен, Миша. Тебе уже об этом говорили?

– Да. Совсем недавно. Мой кузен Дорик. И Маргарет того же мнения.

– Что и ожидалось… Боюсь, что на этом пути тебя ждут жестокие разочарования, друг мой. Сейчас не время для идеалистов, сейчас время прагматиков.

Апрель 1917 года. Христиания. Небольшой кабак возле порта

В кабак входит человек, одетый как моряк. Он невысок, широк в плечах. На голове – картуз с лакированным козырьком.

Человек садится у окна, что-то говорит подошедшей официантке. Пока он снимает картуз и короткий бушлат, женщина приносит ему кружку пива и тарелку со снедью. Стоит ей отойти от клиента, как в дверях кабака появляется еще один посетитель. Он тоже одет как моряк, но явно не той профессии. У него цепкий взгляд, на носу круглые очки, фигурой он долговяз и хрупок.

Пройдя через зал, он садится напротив первого посетителя.

Тот смотрит на гостя, но руки не подает – продолжает попивать пиво.

Официантка глядит на клиентов из-за стойки. Те разговаривают между собой, склонившись друг к другу головами. Слов не разобрать.

Вышедший в зал хозяин замечает странную пару.

– Что за люди? – спрашивает он негромко.

– Не знаю, – отвечает женщина. – Тот, что заказал пиво – русский. Говорит по-нашему с акцентом. Второй ничего не заказывал.

– Ну так пойди – спроси, что подать…

Официантка уходит. При ее приближении пара замолкает.

Хозяин смотрит на них, не приближаясь.

Женщина возвращается, наливает в кружку кипяток и щедро плещет в горячую воду из объемной бутылки.

– Грог, – констатирует хозяин. – Он англичанин?

– Да, – говорит официантка.

– Русский и англичанин, – улыбается кабатчик, закуривая короткую носогрейку. – Могу биться о заклад, они говорят о немцах…

Апрель 1917 года. Лондон. Уайтхолл Корт

Из автомобиля выходит долговязый человек в круглых очках, тот, что был в припортовом кабаке в Христиании. На этот раз на нем типично английский костюм, на голове – котелок. Он сосредоточен и неулыбчив – лицо словно окаменело.

Он ступает на тротуар, достает из жилетного кармана часы, сверяет время и входит в подъезд особняка.

Лестница. Коридор.

Человек в очках входит в кабинет.

Старые деревянные панели темного цвета. Шторы на окнах.

Огромный стол, за которым сидит немолодой хозяин кабинета – грузный, чтобы не сказать «толстый», мужчина преклонных лет.

Человек в очках садится напротив него.

– Как я понял, Битсби, – говорит хозяин, – вы вернулись с результатом.

Ни «здравствуйте», ни рукопожатия.

– Да, сэр, – отвечает Битсби. – Вот…

Он кладет перед толстяком небольшую, но достаточно пухлую картонную папку.

– Спасибо, Битсби, – говорит тот, начиная проглядывать бумаги.

Битсби, которому так и не предложили сесть, стоит прямой, как высохший ствол.

– Хорошая работа, Битсби, – говорит толстяк через некоторое время.

– Благодарю вас, сэр.

– Вы уверены, что источник достоверен?

– Думаю – да, сэр, – Битсби сдержан и лаконичен.

– Кто этот источник, Битсби?

Человек в очках едва заметно пожимает плечами – он удивлен вопросом.

– Есть человек из русских революционеров, который давно сотрудничает с нами. Не из идейных соображений, за отдельную плату.

– Очень прагматичный человек, – замечает хозяин кабинета не без иронии. – Никаких революционных идеалов… У вас все?

– Есть еще один вопрос, сэр, который я хотел бы обсудить.

– Говорите, – разрешает толстяк, откидываясь в кресле.

– Полученная нами информация позволяет предположить, что в ближайшее время между Стокгольмом в Петроградом будет налажено курьерское сообщение.

– Для чего?

– Для передачи документов между шведским «Ниа-Банком» и Сибирским банком в Петрограде. «Ниа-Банк» в Стокгольме получает деньги от берлинского «Дисконто-Гезельшафт», далее под прикрытием торговых операций деньги поступают в Сибирский банк. Все фигуранты по этому делу нам известны. Владелец «Ниа-Банк» – Олаф Ашер, но непосредственно деньгами для большевиков занимается Фюрстенберг-Ганецкий.

– Он же и будет курьером?

– Полагаю, что да. Слишком важны бумаги, которые нужно будет переместить через границу. Неразумно отдавать их в чужие руки. Торговая фирма – прекрасное прикрытие для операций по финансированию революции, но чувствовать себя в безопасности нельзя.

– Разумно. И в чем же заключается ваш вопрос, Битсби?

– Документы, собранные нашей службой, раскрывают механизм финансирования ленинской партии, но настоящие доказательства махинации – это фиктивный товарооборот. Если Ганецкий будет арестован с фальшивыми бумагами, то содержимое этой папки просто взорвет большевиков. В противном случае…

– Все будут знать все, – продолжает за него хозяин кабинета, – но ничего не смогут предъявить в суде…

– Да, сэр, – говорит Битсби. – Совершенно верно, сэр!

– Вы предлагаете сдать этого Ганецкого русским?

– Я предлагаю подумать, стоит ли нам это делать. А если стоит, то когда, сэр.

– Я понял вас, Битсби. Я подумаю.

– Благодарю, что выслушали меня, сэр.

– Не стоит благодарностей. Идите.