Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– Особенно в моем возрасте, – невесело шутит Терещенко. – Иногда женщин все же стоит слушать. У них удивительно развито чувство интуиции.

– Мне кажется, – замечает Никифоров, закуривая, – что в этом случае женская интуиция была излишня. Никогда не поверю, что такой умный, опытный и предусмотрительный человек, как вы, не чувствовал близости катастрофы!

– Ошибаетесь. В тот момент позиции наши были относительно прочны, большевики деморализованы, Ленин – в бегах… Не только я – все были уверены, что мы переломили ситуацию! Мы наладили финансирование фронта, снабжение крупных городов было вполне пристойным… Не скажу, что всю страну, но самую стратегически важную ее часть мы взяли под контроль. О какой катастрофе можно было говорить? Можно было только спорить – победили мы в войне или в отдельном сражении.

– Однако вы были не так оптимистичны в беседах с супругой…

– У меня были предчувствия, но мы говорим о фактах. Факты были в нашу пользу.

– И что же случилось?

– Любое дело губят амбиции.

– Корнилов?

– Керенский, господин Никифоров. Керенский. Именно Корниловский мятеж положил конец нашим взаимоотношениям.

– Но вы оставались с Керенским до самого конца, Михаил Александрович. Вы – член Директории. Вы не отказались от предложения Керенского и вступили в Триумвират даже тогда, когда от Александра Федоровича отвернулся самый близкий ему по идеям Савинков…

– Савинков не простил Керенскому Корнилова. Он посчитал поступок Александра Федоровича предательством. Именно он ездил к Лавру Георгиевичу в Ставку. Именно он привез ему предложение от Керенского…

– Погодите, – улыбается Никифоров. – Вы хотите сказать, что Керенский предложил Корнилову разделить власть?

– Я полагаю, что Лавр Георгиевич получил от Керенского предложение стать властью. Во всяком случае, Савинков так говорил. Но потом Александр Федорович передумал.

– Почему?

– Потому что не видел никого, кроме себя, в роли спасителя отечества. Только себя любимого. Ради этого он пошел на сговор с левыми в Совете. Ради этого уволил симпатизировавшего ему Савинкова. Ради этого объявил Россию – Республикой. Видите ли, Сергей Александрович, если вам и надо кого-то благодарить за успех большевистского переворота, так это Керенского.

– Шутите? Впрочем, нечто подобное о Керенском я слышал совсем недавно… – Никифоров улыбается, – от одного опытного архивиста… Я, правда, полагал, что он несколько преувеличивает…

– Отнюдь. Имеете полное право поставить его скульптуру в свой коммунистический пантеон рядом с фигурой Ленина. Его указом выпущена из тюрем большевистская верхушка. Он освободил Троцкого, который организовал Октябрьский переворот…

– Октябрьскую Революцию…

– Переворот, – упрямо повторяет Терещенко. – Троцкий сделал его возможным, пока Ленин прятался в Финляндии. Это Троцкий «переговорил» Керенского в Совете. Троцкий перетянул на свою сторону отряды Красной Гвардии. Он сделал так, что из кризиса и небытия большевики вышли сильнее, чем раньше. Не помешай Керенский Корнилову – Россия пошла бы по другому пути.

– А вы, Михаил Иванович, власть не любили? Вы были готовы с ней расстаться? – с ехидцей замечает Никифоров. – Что мешало вам занять принципиальную позицию? Уйти в отставку? Поддержать вашего друга генерала Крымова? Ведь даже его самоубийство вас не остановило! Вы так верили в Керенского?

– Я полагал, что Корнилов с его правыми для России большее зло, чем Керенский.

– Ошибались?

– Конечно ошибался, месье Никифоров! В сравнении с вами любой из них был меньшим злом!

Никифоров смеется.

– Закон природы. Побеждает не самый сильный, а самый умный…

– О нет… – возражает Терещенко. – Не обольщайтесь! Побеждает самый подлый и самый беспринципный. Вы меня этому научили! Керенский писал, что корниловский заговор открыл вам дверь. Он забыл сообщить, что придержал эту дверь за ручку! Большевики выиграли в сентябре, когда Керенский арестовал единственного человека, который мог с ними расправиться без рефлексий.

– И вы это все понимали тогда, в 17-м?

– Если бы я понимал все тогда, – говорит Терещенко с горечью. – Если бы я понимал…

Ночь с 14-го на 15 августа 1917 года. Могилев. Ставка

В ставке Главковерха Корнилов, Деникин, Завойко, Крымов, Филоненко, Савинков.

Корнилов в холодном бешенстве.

– В глубоком тылу нашей армии, не где-нибудь, а в Казани взрывают армейские склады… Вы понимаете, что это означает, Борис Викторович?

Савинков разводит руками.

– Ну так давайте я вам объясню. Это означает, что у армии не будет тысяч пулеметов «максим», патронов к ним тоже не будет, не будет снарядов к пушкам и гаубичным орудиям, ручных бомб… Подрыв складов, я полагаю, нанес нам ущерба больше, чем десяток проигранных сражений. Он показал нашу слабость!

– Вы имеете в виду охрану складов? – спрашивает Филоненко.

– Отнюдь! – отвечает Корнилов. – Охрана была такой, какой должна быть на тыловом объекте… Я говорю о том, что за тысячи верст от фронта у нас действуют немецкие диверсанты и мы ничего не можем им противопоставить!

– Ну какие в Казани, за тысячи верст от фронта, немецкие диверсанты? – морщится Савинков.

– Обычные! – Корнилов резок. – Вы, товарищи министры, плохо отдаете себе отчет в собственных действиях. Большевики, которых надо было расстрелять еще в марте, чувствуют себя хозяевами положения. Скажите, товарищ Керенский – большевик?

– Да Господь с вами, Лавр Георгиевич! – возмущается Филоненко. – Какой большевик?

– Нет, он большевик! Он им потворствует!

– Это не так, Лавр Георгиевич, – говорит Савинков. – Керенский борется с большевиками, Терещенко ведет расследование их деятельности по его личному поручению…

– А товарищ Переверзев отдает результаты следствия газетчикам по чьему поручению? – замечает генерал Крымов спокойно. – И все расследование Михаила Ивановича идет псу под хвост. Спрашивается, кто назначил Переверзева на это место? Да у вас в Совете, Борис Викторович, полно сочувствующих немцам!

– Я не могу выгнать большевиков из Совета… – отвечает Савинков.

– Даже зная наверняка, что Ленин и его банда состоят на содержании кайзеровского генштаба?

– Прямых доказательств нет…

– А какие нужны доказательства, чтобы арестовать большевиков за стачку, которую они устроили в Москве во время Государственного совещания? Это ж как надо быть уверенными в собственной безнаказанности! Они мне армию разлагают, как вам Советы, а мы их трогать зась? Что толку, Борис Викторович, от того, что в правительстве у нас много умных и деятельных людей, если они не имеют возможности управлять страной!

– В жизни не слышал от Корнилова столько слов подряд, – говорит тихонько Деникин Завойко. – Сейчас он Савинкова приговорит к расстрелу…

Завойко кивает.

– Это еще не все…

Савинков встает. Лицо у него белое, как у мертвеца, а вот глаза горят.

– Вы решили меня в измене обвинить, Лавр Георгиевич? Меня?

– Вы единственный здесь член правительства! Извольте отвечать за всех!

– Любопытно… Весьма любопытно, что отвечать за чужую нерешительность и глупость должен тот, кто давным-давно ведет разговоры о необходимости сильной руки во власти!

– Простите, Борис Викторович! – Корнилов тоже встает и поправляет мундир. – Но разговоры о сильной руке ровным счетом ничего не меняют!

– Так и разговоры о том, что вы готовы навести порядок в армии, ничего не меняют! – парирует Савинков. – Вы зря отталкиваете единомышленника, Лавр Георгиевич! Я приехал сюда, чтобы от лица военного министра Керенского и от себя лично попросить вас принять самые решительные меры и дать вам самые широкие полномочия для установления порядка в Петрограде и Москве! Вы вольны применять любые методы, от вас мы ждем только результатов – очистите российские Авгиевы конюшни!

– Вы уверены, – говорит Корнилов негромко, – что мы с вами одинаково понимаем слова «любые меры»? Я спрашиваю это потому, что, имея возможность арестовать весь Совет разом в Таврическом, вы, однако, этого не сделали… Любые – это любые, Борис Викторович? Вы не пойдете на попятный? Вы готовы защищать мои действия перед Временным правительством?

Савинков откашливается.

– Вы говорите о… диктатуре?

– Я не собираюсь воевать с Временным правительством, – отвечает генерал с достоинством. – У меня есть и внешний и внутренний враг. Просто вы должны понимать, что для достижения результата некоторое время придется ходить по горло в крови.

– Нам? – спрашивает Савинков.

– Мне, – говорит генерал. – Это я готов исполнить роль мясника. В России не будет диктатуры в прямом смысле этого слова, но, боюсь, что со стороны разница не будет видна.

20 августа 1917 года. Петроград. Заседание Временного правительства

– Товарищи! – говорит Савинков, закрывая папку с докладом. – Как видите, положение дел в столице внушает опасение. Поэтому я считаю целесообразным говорить о введении в Петрограде военного положения!

В зале поднимается шум, но Савинков легко перекрикивает гул голосов.

– Еще минутку! Товарищи! Если бы я видел другой вариант справиться с большевиками, то предложил бы его. Но увы, я его не вижу! Александр Федорович! Я обращаюсь лично к вам: дайте свое персональное разрешение на ввод в Петроград военного корпуса!

Гул голосов усиливается. Керенский крутит головой, в руках у него кувыркается карандаш.

– Хорошо… – он проводит ладонью по лицу, словно стирая что-то с кожи. – Только утрясать все дела с Корниловым поедете вы, Борис Викторович!

– Разумеется!

Зал все еще гудит, но начинает затихать.

– Кого он планирует поставить на округ? – спрашивает Керенский. – Надеюсь, что не Крымова?

– Именно его, – отвечает Савинков. – Крымов – человек решительный и преданный Родине.

– Но он же просто перестреляет Советы, если они окажут сопротивление! Он даже в переговоры с ними вступать не будет.

– Именно так, – отвечает Савинков, и на лице его появляется удовлетворенная кошачья улыбка, но от тут же прячет ее. – Неужели, Александр Федорович, у вас есть возражения? Ничего не поделаешь! Чрезвычайная ситуация требует чрезвычайных мер.

8 сентября 1917 года. Могилев. Кадры хроники

Совещание у главковерха Корнилова. Вокруг стола офицеры. Корнилов у разложенной на столе карты. Рядом с ним – генерал Крымов.

Траншеи на фронтовой полосе. В траншеях пусто. Валяются напечатанные на плохой бумаге листовки, мусор.

Солдаты на митинге. Офицеры пытаются стащить митингующего с импровизированной трибуны, но солдаты не дают этого сделать.

Солдаты врываются в станционные помещения, вооруженные люди садятся на площадку паровоза. На станции толпа митингующих, ораторы сменяют друг друга. Над толпой вьются красные знамена.

Генерал Крымов наблюдает за погрузкой Дикой дивизии в поезд. Рядом с ним Корнилов. Генералы жмут друг другу руки. Крымов садится в штабной вагон.

Тот же поезд стоит в поле – пути перед ним разобраны.

Крестьяне под присмотром людей в папахах – ингушей, чеченов, казаков – укладывают рельсы.

Дикая дивизия входит в Лугу, местный гарнизон сдает оружие.

Перестрелка у станции Антропшино.

Митинг в Нарве.

Перед Дикой дивизией выступает оратор, говорящий на татарском языке. Потом начинает говорить чечен. Солдаты слушают, на лицах внимание.

Над толпой транспарант: «Да здравствует Всероссийский Мусульманский Съезд!». Толпа аплодирует. Офицеры пытаются командовать, но их не слушают.

Машина, в которой едет генерал Крымов, проезжает мимо митингующих, вышедших из повиновения полков. Дикая дивизия отказывается подчиняться приказам.

За столом, в своем штабном кабинете, сидит Корнилов. Перед ним бумага, чернильница и перо.

Перо скрипит, скользя по бумаге, и оставляет на ней строки:

«Я, Верховный Главнокомандующий, поясняю всем вверенным мне армиям в лице их командного состава, комиссаров и выборных организаций смысл произошедших событий.

Мне известно из фактических письменных данных, донесений контрразведки, перехваченных телеграмм и личных наблюдений нижеследующее:

1. Взрыв в Казани, где погибло более миллиона снарядов и 12 тысяч пулеметов, произошел при непосредственном участии германских агентов.

2. На организацию разрухи рудников и заводов Донецкого бассейна и Юга России Германией истрачены миллионы рублей.

3. Контрразведка из Голландии доносит:

– на днях намечается одновременно удар на всем фронте с целью заставить дрогнуть и бежать нашу развалившуюся армию;

– подготовлено восстание в Финляндии;

– предполагаются взрывы мостов на Днепре и Волге;

– организуется восстание большевиков в Петрограде.

4. 3 августа в Зимнем дворце, на заседании Кабинета министров Керенский и Савинков лично просили меня быть осторожнее и не говорить всего, так как в числе министров есть люди ненадежные и неверные.

5. Я имею основания также подозревать измену и предательство в составе некоторых безответственных организаций, работающих на немецкие деньги и влияющих на работу Правительства.

6. В связи с частью вышеизложенного и в полном согласии с управляющим Военным министерством Савинковым, приезжавшим в Ставку 24 августа, был разработан и принят ряд мер для подавления большевистского движения в Петрограде.

7. 25 августа мне был прислан министром-председателем член Думы Львов, и имела место историческая провокация.

У меня не могло быть сомнения в том, что безответственное влияние взяло верх в Петрограде и Родина подведена к краю могилы.

В такие минуты не рассуждают, а действуют. И я принял известное вам решение: спасти Отечество или умереть на своем посту.

Должность Верховного Главнокомандующего я не сдал, да и некому ее сдать, так как никто из генералов ее не принимает, а поэтому приказываю всему составу армии и флота, от Главнокомандующего до последнего солдата, всем комиссарам, всем выборным организациям, сплотиться в эти роковые для Отечества минуты воедино и все силы свои, без мыслей о себе, отдать делу спасения Родины, а для этого в полном спокойствии оставаться на фронте и грудью противостоять предстоящему натиску врага.

Честным словом офицера и солдата еще раз заверяю, что я, Генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всей жизнью своей, а не словами, доказал беззаветную преданность Родине и Свободе, что я чужд всяческих контрреволюционных замыслов и стою на страже завоеванных свобод, при едином условии дальнейшего существования независимого и великого Народа Русского.

Верховный Главнокомандующий Генерал Корнилов.

Солдаты берут офицеров под стражу.

Части покидают окопы на передовой.

Митинги солдат, возбужденные толпы, открытые в крике рты… и знамена, знамена, знамена.

Ночь с 25-го на 26 августа 1917 года.

Петроград. Зимний дворец

В кабинете Керенского сам Керенский и Некрасов. Полумрак. Горит настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром. Керенский возбужден до крайности, он буквально не находит себе места.

– Успокойся, Александр Федорович… Мы оба знали, что Корнилов не подарок! И он это показал…

– Он перешел все границы! Он узурпатор!

– Ну так останови его, если ты уверен, что у него такие намерения!

– Я не уверен! Не уверен! Но он хочет всей полноты власти! А что скажут Советы? – волнуется Керенский.

– Мы обсуждали, – говорит Некрасов. – Поддержат. Им некуда деваться!

– А если не поддержат?

– Крымов решительный человек и начисто лишен сантиментов. Он просто расстреляет всех, кто будет мешать. И они это понимают. Страна устала от неуправляемого бардака, ей нужен бардак управляемый…

– Ты циник.

– Я реалист. Я терпеть не могу всех этих солдафонов, но ничего не могу предложить взамен.

Керенский садится в кресло и наливает себе стакан коньяку. Пока он пьет, зубы его стучат о стекло.

– Лучше кокаину бы нюхнул… – спокойно советует Некрасов. – Зачем ты пьешь? Тебя же не берет.

– Нельзя мне кокаину, – выдыхает Керенский. – Меня разорвет… Я не сплю третий день. Просто не сплю. Без порошка.

– И чего ты боишься?

– Я не боюсь… – говорит Керенский, но Некрасов так смотрит на него, что Керенский понимает – он не верит ни слову.

– Да, я боюсь… – признается Керенский.

– Ты боишься, что у Корнилова не получится?

– Я боюсь, что у него получится… – тихо, почти шепотом отвечает Керенский. – Я боюсь, что у него все получится, и мне… нам всем не будет места в том, что у него получится…

Некрасов встает и наливает себе стакан коньяка.

– Я не могу исключить вероятность такого исхода событий, – говорит он. – Но Корнилов обещал не трогать Временное правительство.

– Он даже обещал созвать Учредительное собрание. Он врет.

– С чего ты взял?

– После того как Савинков уверил меня, что Корнилов будет поддерживать все мои начинания, я отправил в ставку Львова…

– Ну, Владимир Николаевич невеликого ума человек…

– Так там и не нужен был великий ум. Знаешь, какое место, оказывается, выделил мне в своем правительстве Лавр Георгиевич? Министра юстиции! А Савинков будет при нем министром обороны! Целый министр юстиции и целый министр обороны! Он у нас будет Бонапартом, а мы за ним портфель носить! Но и это еще не все. Завойко сказал Львову возле вагона, что я нужен им только как имя для солдат, на первые десять дней. А потом меня уберут…

В двери стучат, и в кабинет входят Савинков и Терещенко.

– Доброй ночи, – здоровается Савинков. – В Малахитовом сейчас как раз обсуждаются мои предложения по наведению порядка в тылу… А вы, товарищи, тут пьянствуете!

– Садитесь, товарищи, – Керенский делает приглашающий жест.

– Доброй ночи, – Терещенко тоже присаживается к столу.

– И налить можно, Александр Федорович? – спрашивает Савинков.

– Ну почему ж не налить перед дорогой?

– А мы куда-то собираемся?

– Вот, почитай…

Керенский передает Савинкову бумаги.

– Это расшифровка моего телетайпного разговора с твоим близким другом, можно сказать, с твоим протеже…

Савинков читает и передает листы Терещенко.

– А где Львов? – Савинков задает вопрос не отрывая глаз от текста.

– Арестован, – отвечает Керенский.

Савинков и Терещенко недоуменно смотрят на Керенского.

– Кем? – спрашивает Терещенко. – За что?

– Пока мною. За участие в попытке контрреволюционного переворота.

Некрасов медленно подносит к губам стакан с коньяком и делает глоток.

– Какой контрреволюционный переворот? – недоумение на лице Савинкова сменяется краской гнева.

– Организованный Корниловым при участии других армейских чинов.

– Ты в себе, Александр Федорович? – говорит Савинков подрагивающим от злости голосом. – Или переработался малость? Я позавчера был в Ставке по твоему поручению. Лавр Георгиевич действует строго в рамках договоренностей…

– Дочитай, – жестко приказывает Керенский.

– Товарищи, – вмешивается Терещенко, – генерал Корнилов совсем не тот человек…

– Я тебя прошу, Михаил Иванович, – Савинков морщится. – Сейчас не время для прекраснодушия.

Он поворачивается к Керенскому.

– Объяснись, Александр Федорович.

– Львов был в Могилеве, имел беседу с Корниловым. Наши приказы в полном объеме не исполняются. Корнилов требует нашего приезда в Ставку сегодня же, якобы для нашей безопасности, и объявления Военного положения в Петрограде не позже 29 августа.

– И что? – переспрашивает Савинков. – Правильно требует…

– Вы, Борис Викторович, министр обороны в правительстве генерала Корнилова, – негромко вставляет замечание Некрасов и снова прихлебывает из стакана. – А Александр Федорович – министр юстиции. Лавр Георгиевич недвусмысленно потребовал передачи всей полноты власти в его руки…

– Он обещал… – говорит Савинков и замолкает.

– Он обещал тебе не трогать Временное правительство и созвать Учредительное собрание в срок, – Керенский только кажется спокойным, внутри у него все бурлит. – Он солгал, Борис Викторович. Завойко вообще дал мне десять дней, пока они не разберутся с солдатами. Так что будем делать, товарищ министр?

– Ничего, – говорит Савинков. – Я ему верю. Он дал мне слово, я дал слово ему. Прояви выдержку, Александр Федорович. Ты все погубишь…

Керенский молчит.

– Саша, – говорит Савинков. – Ты меня услышал?

– Да, – кивает Керенский и украдкой бросает взгляд на Некрасова.

Тот отводит глаза.

10 сентября 1917 года. Бердичев. Штаб армии

У штаба останавливается автомобиль. Из него выходят двое офицеров и двое солдат с винтовками.

Часовой заступает им путь, но один из офицеров разворачивает перед ним приказ.

– Читать умеешь? – спрашивает один из приехавших. – У нас предписание.

Они проходят вовнутрь.

В комнате – штабные офицеры.

– Мне нужен комиссар Иорданский, – говорит приезжий.

– Это я, – отвечает один из присутствующих в комнате.

– Тогда – это вам, – приезжий подает Иорданскому пакет.

– Что, собственно говоря, происходит? – говорит человек в генеральской форме, бородатый и спокойный, с густым низким голосом.

– Простите, Антон Иванович, – говорит Иорданский генералу. – У меня приказ от Временного правительства и комиссара Филоненко. Генерал Деникин! Вы и все ваши офицеры арестованы. Прошу сдать личное оружие.

Генерал встает.

– Однако, какое же дерьмо ваш Керенский, – говорит он брезгливо, отстегивая саблю. – Мстительное мелкое дерьмо. Попомните мое слово, такие, как он, мнят себя диктаторами, а на самом деле они – подножный корм. Травоядные побрезгуют…

– Простите, генерал… – повторят Иорданский.

– Бросьте, – отвечает Деникин. – Вам-то чего прощения просить? Вы в историю войдете как человек, который арестовал генерала Деникина в Бердичеве. Как герой исторического анекдота. Вы сторону выбрали, вам и отвечать…

12 сентября 1917 года. Зимний дворец. Кабинет Керенского

Керенский сидит за столом, работает с бумагами. Бумаг много, очень много. Пальцы Керенского в чернилах, словно у писаря.

Возле дверей кабинета шум. Дверь приоткрывается, слышен голос секретаря:

– Борис Викторович! Нельзя же так!

Что-то тяжело падает, потом входит Савинков.

– Ничего, что я без доклада, Александр Федорович? – спрашивает он.

Глаза у него страшные, полные холодным бешенством.

– Есть у меня к вам несколько вопросов…

Керенский напуган. Он изо всех сил хочет показать, что не теряет хладнокровия, но получается плохо – когда он кладет перо на письменный прибор, видно, что рука дрожит.

– Что-то случилось, Борис Викторович?

– Случилось. Где сейчас генерал Алексеев?

– А почему, собственно, вы спрашиваете у меня?

– Потому, что ты послал его арестовать Корнилова, с которым я, по твоей же просьбе, договаривался о сотрудничестве меньше недели назад. Потому, что ты предал генерала, Главковерха армии, которому я обещал твою поддержку. Потому, что нельзя просить человека о помощи, а потом делать его предателем перед всем миром.

Савинков не кричит, он говорит негромко, но голос его похож на шипение змеи.

– Что ты сделал, Саша? Что ты задумал? Ты что, демократ наш, корону на себя решил примерить?

– Да как вы смеете! – Керенский пытается вскочить, но Савинков за долю секунды оказывается рядом и нависает над военным министром. Борис Викторович не крупен сложением, но от его присутствия Керенский сжимается в точку.

– Как я смею? Сейчас я вам объясню, Александр Федорович! Сейчас я вам объясню, как объяснял предателям и провокаторам! Вы не забыли, кто я, Керенский? Мы не для того свергали тиранию, чтобы усадить в кресло еще одного узурпатора. Что вы задумали? Зачем позвали Корнилова с войсками в Петроград, а потом окрестили его заговорщиком?

– У меня информация…

– Какая информация? О чем? От кого? От Львова? Та чушь, что ты мне показывал?

– Корнилов задумал заговор… Он хотел… Он хотел стать диктатором, Борис! Неужели ты не видишь, что он манипулировал мной и тобой? Он хотел войти в город и арестовать Совет, Временное правительство…

– Ты бредишь, Саша? Лавр Георгиевич – один из порядочнейших людей, которых я знал! Он – человек чести, боевой генерал. Какой заговор? Ты же просил его ввести войска, чтобы не дать большевикам поднять голову, а теперь большевики тебя не волнуют? Что же ты делаешь? Перед лицом опасности ты готов арестовать единственного человека, который может противостоять и внешнему, и внутреннему врагу! Так кто ты после этого, Керенский? Ты посылаешь Алексеева арестовать Корнилова! Ты за моей спиной отдаешь приказ арестовать Маркова и Деникина! И все это ты организовал моими руками! Руками человека, которому Корнилов доверял…

– Я – политик, Борис Викторович! – говорит Керенский подняв глаза на Савинкова. Он внезапно обретает спокойствие. – Политик. Я не мыслю вашими категориями: порядочность – непорядочность. Я сделал то, что посчитал нужным для страны. Корнилов задушил бы ростки демократии. Он – солдафон, крестьянин, как бы не корчил из себя интеллигента. Демократия ему, как быку – красное. Большевиков он бы съел на завтрак, а нас на обед. Вы бы хотели реставрации? Вы бы хотели новой каторги для ваших товарищей по партии? Новых репрессий и ссылок? Или соскучились по эмиграции? А, Борис Викторович? Россия будет следовать идеалам либерализма, сколько б генералов мне не пришлось посадить за решетку! Я сохраню завоевания Февраля! Отпустите меня, Савинков!

В комнату вбегают офицеры охраны, но Керенский останавливает их властным движением руки. Вместе с офицерами в кабинет заходит Терещенко. Он с недоумением смотрит на мизансцену – полулежащего в кресле Керенского и Бориса Викторовича, держащего министра-председателя за грудки.

Савинков с видимой неохотой отпускает Керенского и отходит на полшага. Кулаки его то сжимаются, то разжимаются.

– Ваше прошение об отставке будет подписано немедленно, – говорит Керенский, оправляя френч. – Времена, когда эсеры все решали бомбами и стрельбой, прошли. Вы отстали от жизни, товарищ военного министра.

Он встает, опираясь на край стола, сдвигает на место разбросанные стопки документов.

– Вы, Борис Викторович, можете считать себя свободным с этой минуты.

Савинков идет к выходу, задерживается возле Терещенко.

– Так ты с ним, Миша? – спрашивает он, кивнув головой в сторону Керенского. – Ждешь, когда он тебя использует да выбросит? Говорят, ты генерала Алексеева до вагона проводил? Революционеры, мать бы вашу… Руки не подам!

Керенский спокойно смотрит вслед Савинкову.

– Ну, вот, Михаил Иванович, – говорит Александр Федорович, обращаясь к Терещенко. – Нас все меньше и меньше… А столько еще предстоит сделать для России…

12 сентября 1917 года. Зимний дворец

По коридору идет генерал Крымов – он взволнован и бледен. Лицо одутловатое от бессонницы, глаза красные, но мундир в безупречном порядке, кончики усов подкручены.

Генерал входит в приемную министра-председателя Керенского.

– Мне нужно видеть Александра Федоровича…

Референт встает.

– Простите, Александр Михайлович, вам не назначено. Я вынужден предварительно спросить…

Генерал ждет. На лбу выступила испарина, и он вытирает ее платком. Рука подрагивает.

Референт выходит из кабинета.

– Заходите, Александр Михайлович. Товарищ военный министр вас ждет.

Лицо у Керенского каменное, с застывшей на нем неприязнью.

– Чем обязан, генерал?

– Александр Федорович, – говорит Крымов. – Товарищ военный министр… Я понимаю, что слова мои особого веса иметь не будут. Вы убеждены, что я участвовал в заговоре против вас…

– Против меня? – переспрашивает Керенский, приподнимая бровь. – Вы, генерал, участвовали в заговоре против России. Против Временного правительства. Против будущего нашего Отечества.

– Заговора не было, Александр Федорович. Никто против вас не умышлял. Ни я, ни главковерх Корнилов не имели намерений захватить власть. Это так. Даю слово офицера.

– Ах, вот даже как… – Керенский встает и, повернувшись к Крымову спиной, идет к окну. – Слово офицера… Значит, вы ехали в Петроград с другой целью. Можно ли полюбопытствовать, с какой?

– Лавр Георгиевич поставил передо мной цель защищать Временное правительство и пресечь попытки большевистского переворота любыми средствами.

– А я полагаю, генерал, что вы со своей Донской дивизией шли на столицу с целью усадить на российский трон диктатора…

– Простите – кого?

Керенский оборачивается.

– Диктатора, – повторяет он. – Генерала Корнилова. И только полный развал во вверенных вам частях помешал осуществлению плана. Ваши войска оказались сбродом – вот почему вы не выполнили приказ заговорщиков!

– Это не так!

– Это так! Скажите спасибо за протекцию полковнику Самарину. Вы бы уже сидели в крепости за содеянное! Я обещал ему не подвергать вас аресту, но ваша ложь…

– Александр Федорович! Вы можете ознакомиться с приказом главковерха! В нем только то, что я рассказал. И я… Я дал вам слово офицера!

– Плевать я на него хотел! – кричит Керенский. – Плевать! Я верю не словам, а фактам! Вы – пособник заговорщика! Вы, генерал, очень умны! Я давно слышал, что вы умны! И приказ ваш составлен так, так хитро скомбинирован, что не может служить вам оправданием, а только подтверждением вашего вероломства и хитрости! Все ваше движение было подготовлено заранее! Возможно, вы и эту речь вашу прочувствованную заранее готовили! Репетировали! Я не могу вас арестовать – я дал вам гарантии, но если вы думаете, что сделанное вами останется безнаказанным, то ошибаетесь!

Керенский жмет кнопку электрического звонка.

В кабинет заглядывает референт. Судя по всему, он слышал разговор на повышенных тонах и несколько смущен.

– Пусть Шабловский заходит, – приказывает военный министр.

Входит худощавый невысокий человек с рыбьим лицом, светловолосый.

– Военно-морской прокурор Шабловский Иосиф Сигизмундович назначен мною главой Чрезвычайной комиссии по расследованию заговора генерала Корнилова. Иосиф Сигизмундович, этот господин – генерал Крымов. Фигурант по делу бывшего главковерха.

– Мы знакомы, – говорит Шабловский с легким прибалтийским акцентом. – Доводилось встречаться при более приятных обстоятельствах. Здравствуйте, Александр Михайлович. Я уполномочен сообщить вам, что завтра к часу пополудни вы приглашены в прокуратуру для дачи показаний по делу. Вам все ясно? Надеюсь, повестка не нужна?

– Не нужна, Иосиф Сигизмундович, – говорит Крымов спертым голосом.

– Вот и прекрасно, – отзывается Шабловский. – Я могу идти, товарищ военный министр?

– Идите, – разрешает Керенский. – И вы, генерал, пока свободны. Идите.

Крымов смотрит на Керенского, но тот отворачивается и демонстративно становится спиной к генералу у окна, заложив руки за спину.

– Александр Федорович…

– Нам больше не о чем говорить, – отрезает военный министр. – Все остальное вы расскажете Шабловскому.

Лестница в питерском доме – колодец, окруженный ступенями. По ней медленно, заглядывая через перила, движется генерал Крымов. Дойдя до третьего этажа, звонит в дверь.

Дверь открывает человек в мундире ротмистра.

– Александр Михайлович! Здравствуйте! – искренне радуется он.

– Здравствуйте, Журавский, – здоровается генерал.

– Вы проходите, Александр Михайлович. Чаю хотите? Только что самовар раскочегарили…