Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

– Не откажусь, – говорит генерал. – Спасибо, Николай Фомич.

Лицо у Крымова совершенно мертвое, глаза застывшие – только губы шевелятся.

В комнате генерал садится в кресло.

Ротмистр что-то говорит, но Крымов его не слышит. Он улыбается одной половиной рта и кивает головой.

Когда ротмистр выходит из комнаты, Крымов встает, вынимает из пистолетного кармана небольшой плоский пистолет, перехватывает его стволом к себе, упирает в сердце и стреляет. Раз, второй, третий… Пистолет малокалиберный, легкий, выстрелы звучат щелчками, несерьезно. Генерал с удивлением смотрит, как набухает красным ткань мундира на груди. Пытается встать и валится ничком на вытертый ковер.

Вошедший в комнату ротмистр кидается к генералу, переворачивает его.

Глаза у Крымова открыты, но полностью лишены мысли. Из угла правого выползает огромная слеза.

Глава восьмая
Что-то готовится, кто-то идет!

14 сентября 1917 года. Петроград. Кладбище. Похороны генерала Крымова

Пасмурно. Промозгло. С неба летит мелкий дождь.

Часть офицеров, присутствующая на церемонии, в дождевиках. Гражданские под зонтами.

Официальных гражданских лиц немного – Терещенко, Савинков, Некрасов и Гучков. Военных гораздо больше и поглядывают на гражданских они безо всякой симпатии.

Священника нет. Возле гроба в почетном карауле офицеры и юнкера.

Последнее слово говорит военный министр Верховцев.

– Господа!…

Гучков с Терещенко стоят рядом.

– Что, Миша? – говорит Гучков тихонько, так, чтобы его слышал только Терещенко. – У господина Керенского кишка оказалась тонка? Не приехал на похороны убиенного им генерала? Сука он последняя… Так можешь и передать.

Савинков слегка поворачивает голову, показывая, что реплику слышал.

– Я передам при случае…

– Буду признателен, – отзывается Гучков. – Если Корнилов до него доберется – висеть Александру Федоровичу на высоком суку…

– Боюсь, что этот прогноз неточный, – отзывается Терещенко. – Генерал Корнилов арестован и препровожден в Петропавловскую крепость.

Генерал Верховцев заканчивает поминальную речь. Начинается прощание.

Люди один за другим проходят мимо гроба.

Когда очередь доходит до Терещенко, он, прощаясь с покойным, аккуратно кладет в гроб свою перчатку из тонкой кожи.

Гроб опускают в могилу с раскисшими краями.

Юнкера палят в воздух, отдавая должное усопшему.

Гучков и Терещенко идут от свежей могилы к выходу по одной из кладбищенских аллей.

– Мне кажется, что ты вляпался, Миша. Мне кажется, что все вы вляпались. Керенский – банальный узурпатор… А вы все – клоуны при нем… Ты, Борис, Некрасов…

– Давай оставим этот разговор на потом!

В голосе Терещенко раздражение.

– Давай, – неожиданно легко соглашается Гучков. – Если оно будет – твое «потом»!

Могильщики, матерясь и оскальзываясь на размокшей от дождя земле, закидывают могилу.

– И не говори, что я тебя не предупреждал, – добавляет Гучков, поворачиваясь к Терещенко спиной.

Стокгольм. Гостиница «Империал». 28 сентября 1917 года

Идет мелкий дождь. К подъезду гостиницы подруливает автомобиль. Из него выходит Терещенко, швейцар в ливрее раскрывает над ним зонт.

Михаил Иванович быстро проходит в вестибюль.

Навстречу ему шагает мужчина средних лет, прекрасно одетый, выправкой похожий на военного.

– Месье Терещенко? Здравствуйте. Позвольте вас проводить… Месье Ротшильд ждет вас в своем номере.

Вслед за секретарем Михаил Иванович шагает в лифт.

Президентский номер отеля «Империал». Тот же день

Терещенко и Ротшильд сидят в глубоких кожаных креслах перед невысоким столиком. На нем коробка с сигарами, бутылка коньяку и бокалы.

Двое лакеев быстро, но без суеты, убирают оставшуюся после обеда посуду. Когда за ними закрывается дверь, Ротшильд говорит:

– Ну а теперь самое время поговорить…

– Я для этого и приехал, друг мой.

– Мишель, – начинает Ротшильд, раскуривая сигару. – В том, что я скажу, не будет ничего личного. Я, как и прежде, испытываю к тебе уважение и симпатию, но говорю не от себя… Скажем, от имени нескольких персон, оказывающих влияние политику в Европе…

– Ты так меня готовишь…

– Да, Мишель. Ты должен быть готов услышать, что мы утратили доверие к России как союзнику. Это прискорбный факт, но доверия больше нет.

– Вот даже как? Мы нарушили свои обязательства?

– Нет. Но вы перестаете существовать как субъект, способный обязательства исполнять, – произносит Ротшильд медленно и раздельно. – Вы перестаете существовать как государство. Армия разваливается на глазах. Власть превратилась в фикцию. В России теперь все решают солдатские комитеты, не так ли, Мишель? Советы, состоящие из солдат, матросов и пролетариев, определяют политику, экономику, военную доктрину?

– Это не так! У нас есть Директория… Это то же правительство…

– Это так, – резко обрывает Терещенко Ротшильд. – Вы ничем не управляете. Вы не контролируете армию. Вы не контролируете свою территорию. Вы даже столицу контролируете условно. У вас не двоевластие, не анархия – это разложение, Мишель. Керенский объявил Россию республикой, но сделал это слишком поздно. В апреле народ носил бы его на руках, а сегодня… Сегодня он кажется всем лицедеем, пытающимся спасти бездарно сыгранный спектакль. Республика – не охлократия, если ты помнишь. Республика – форма правления, а не способ скрыть импотенцию власти.

– Мы готовим Учредительное собрание…

– Мишель, я твой старый друг, я хочу тебе и твоей семье только добра. Веришь?

– Да.

– Я также хочу добра твоей стране. Я хочу, чтобы Россия выжила в этой схватке. Не потому, что я ее люблю: не буду обманывать – она мне безразлична. Но ее крушение – это катастрофа для всего мира. Когда вместо мощной империи твоим соседом оказывается огромная территория, на которой нет ни закона, ни страха перед наказанием за дурные поступки – это кошмар, от которого хочется поскорее пробудиться… Все, что вы делаете, обречено на провал. Вас ждет распад на части, кровь, разруха, а потом… Потом, если вам повезет, найдется кто-то, кто железной рукой соберет все под один флаг. Ты видишь тут место для либеральных идей? Я – нет. Учредительное собрание – мираж, который Керенский придумал вместо цели. Слишком поздно. Тебе надо было послушать Мориса. Он видел ситуацию как никто другой…

– Ты не веришь, что мы удержим власть?

– Ни на минуту. Нельзя удержать то, чего нет. Вы на пороге катастрофы, Мишель. Войска бегут. Немцы становятся на оставленные вашими армиями позиции без единого выстрела. Вы сломали вертикаль – не бывает войск, где нет командиров. Армия, не подчиняющаяся приказу – просто толпа. Сброд. Флот недееспособен. Вас победили не кайзеровские войска. Вы сами себя победили. Думаю, в самое ближайшее время немцы начнут склонять вас к сепаратному миру.

– Этому не бывать! – резко говорит Терещенко.

– Верю. Вы не пойдете на предательство. Но будете ли вы у власти через месяц? Или два? Или три? Если идеи губят страну, то, может быть, стоит пересмотреть идеи?

– Это означает, что на вашу помощь мы можем не рассчитывать?

Ротшильд качает головой.

– Ты отказываешься меня слышать, Мишель. Еще месяц-два, и нам будет некому помогать.

28 сентября 1917 года. Петроград. Вечер

Немногочисленная толпа ждет, пока трое мужчин крушат дверь в заведение под вывеской «Оптовая торговля братьев Сомовых». Запоры трещат под ударами лома, запорная планка отрывается.

Двое мужчин, похожих на дезертиров, смотрят за процессом.

– И точно там есть? – спрашивает один из них.

– Точно, – говорит второй и шмыгает носом. – Приказчик здешний сказал. Для рестораций завезли. Богатым бухать можно, это нам нельзя.

– Ничо, – ухмыляется первый. – Ща и нам будет можно!

Толпа бросается доламывать двери. Женщины, мужчины ломятся в узкие двери, давя друг друга. Изнутри лавки слышны крики, звон бьющегося стекла, мат.

По улице бегут люди, но они спешат не для того, чтобы навести порядок, а чтобы участвовать в грабеже.

С грохотом рушится деревянный щит, закрывавший витрину – его выносят изнутри. Звенит выбитое стекло.

– Хде, бля? Хде? – орет кто-то внутри. – Ломай, сука!

Слышен треск досок. Визгливый женский хохот.

– Еееееесть! – кричит женщина. – Тута!

Из лавки начинают выбегать с добычей: кто с несколькими бутылками в охапке, кто с деревянными ящиками, кто с набитыми сумками.

Многие начинают пить тут же, несмотря на мелкий дождь, который летит с небес сплошной стеной. Внутри лавки усиливается крик, потом щелкает выстрел. Кто-то визжит. Палит револьвер – раз, второй, третий. Теперь из лавки выскакивают, словно на пожаре. Мужчина в картузе, только что выпивший из горлышка бутылку, падает навзничь. Оступившись, через упавшее тело летит на землю женщина с полным подолом бутылок. Часть из них разбивается, а часть катится по мостовой. Женщина на четвереньках бросается за ускользающей добычей, но бутылки расхватывают те, кто оказался рядом.

За разбитой витриной начинает плясать огонь. Валит дым, сначала жиденький, а потом все сильнее и сильнее.

Люди вываливаются из магазина, кашляя, на некоторых горит одежда. Пламя за витриной уже стоит стеной. Страшно кричат те, кто выбраться не успел. Горящий человек выпрыгивает из лавки через стену огня. Он падает в лужу и катается, пытаясь затушить горящую полушинель. Еще один, не допрыгнув, падает на осколки стекла, торчащие вертикально, и моментально замолкает. Толпа не пытается тушить разбушевавшийся огонь. Кто уже слишком пьян, кто скрывается со спиртным за пазухой. А кто, хихикая, смотрит на пожар, попивая из горлышка.

Обгоревшее тело замирает в луже.

Толпа расходится, шатаясь. Остаются только уснувшие пьяные и мертвые тела.

Капли дождя шипят в языках пламени.

30 сентября 1917 года. Петроград. Квартира Терещенко. Вечер

Входит Михаил Иванович, ставит у порога небольшой дорожный саквояж. На Терещенко мокрый плащ, шляпа вся в потеках. Служанка принимает плащ, Терещенко стряхивает шляпу.

Из комнат выбегает Марго.

– Мишель! Наконец-то!

Марг обнимает мужа. В дверях показывается няня, держащая на руках маленькую, одетую словно кукла, Мими.

– Какая жуткая погода, – говорит Мишель, прижимая жену к себе. – Я еще не помню такого сентября… На улице натуральный потоп – по Миллионной течет вторая Нева.

– Слава Богу, ты приехал, дорогой! – щебечет Марг по-французски. – Мы тебя уже заждались!

– Мы? – удивляется Терещенко.

– Мы! – подтверждает мужской голос, и в коридоре появляется Дорик.

Он постарел, осунулся, перестал походить на вечного мальчика. Залысины стали больше, на лбу пролегли морщины, но Федор Федорович по-прежнему элегантен. Он в мундире, выбрит, но, несмотря на улыбку, видно, что он очень устал.

Братья обнимаются. Видно, что они искренне рады друг другу.

Столовая.

На столе остатки ужина. Ночь. Некому убирать посуду.

В пепельнице полно окурков. В воздухе пласты табачного дыма.

– И что твои мастерские? – спрашивает Терещенко.

– Я свернул производство. Последнюю мою машину на фронте сбили в июле. Денег я не получил за последние пять. Строить самолеты без денег и покупателя – дурное и дорогостоящее дело. Так что… У меня больше нет мастерских, братец. Мечта умерла. Все плохо, Мишель…

– Поэтому уезжаешь?

– О, нет! – говорит Дорик. – Вовсе не потому… Уезжаю я, Мишель, от дурного сна…

– Ты веришь в сны?

– А как же в них не верить? Вот – дурной сон. За окном…

– Погоди, погоди…

– Да чего тут годить, братец? Ты же видишь, куда все катится?

– А куда все катится?

– В тар-тартары! Ты что? Всерьез думаешь, что сможешь удержать в узде то, что выкатилось на улицу?

– Это народ, Дорик. То, что выкатилось – это и есть народ.

– Нет, Миша. Народ – это мои литейщики, мастера, столяры. Это мельник наш, Прохор, когда трезвый… А это, прости, не народ… Народ не может уничтожать страну, в которой живет!

Дорик наливает в бокал коньяку. Щедро, пальца на три.

– Ты плохо понимаешь происходящее…

– Так объясни! Ты же у нас министр! Целый министр иностранных дел! У меня вообще масса вопросов к тебе!

Он выпивает коньяк в несколько глотков.

– И первый вопрос, – продолжает Дорик. – Зачем все это?

– Что «это»? – раздраженно спрашивает Терещенко.

– Вот это все! Ваши игры политические, масонские – все эти свержения и восстания… Чего вы добились, Мишенька? Ну нет теперь в России царя… Так и России скоро не будет! Что не съедят снаружи – доедят изнутри. Вы же проигрываете со всех сторон! Эсеры, эсдеки, анархисты, народники, межрайонцы, большевики эти безумные с меньшевиками… Как ты только это запоминаешь? Тьфу! Разве могут найти они общий язык? Да они будут собачиться между собой даже в горящем сарае!

– Это называется демократия, Дорик. Это то, чем ты восхищался в марте. Ты же говорил, что в восторге от того, что власть взяло самое демократическое в мире правительство!

– Не-е-е-т, Миша! – тянет Федор Федорович. – Это не демократия. Это называется бардак. Вы ничего не добились за эти полгода. Вы заигрались. Вы окончательно просрали страну. Хочешь совет? Бери в охапку Марг с детьми да тетю Лизу и беги отсюда до самого Парижа… Хоть пешком, хоть на поезде, хоть на перекладных! Целее будешь. Будем жить с тобой у моря, без ледяных дождей, ветров и революционных потрясений – пить шампанское, есть устриц и ходить на яхте. Лазурный берег хорош в любое время года. В Ницце больше не будет революций, точно говорю – французы давно этим переболели! А здесь, братец мой, скоро начнется грандиозный катаклизм, такой, что небо покажется с овчинку. А от катаклизмов положено держаться подальше.

– Ты зря думаешь, что все так плохо…

– Нет, Миша, я не думаю, что все плохо! Я твердо знаю, что все очень плохо. У тебя дочь. У тебя беременная жена. Заканчивай свою игру в Робеспьера. Войти в историю можно по-разному, но все-таки лучше живым…

– Я попробую уговорить Марг ухать вместе с тобой, – говорит Терещенко помолчав. – И маму.

– А ты сам?

Терещенко качает головой.

Дорик снова наливает себе в бокал коньяку, выпивает, закусывает. Лицо у него краснеет.

– Дурак ты, Мишка, – выдавливает он с натугой. – Как есть дурак. Последний романтик нашего сраного времени. Пропадешь ведь ни за что…

Монако. 30 марта 1956 года

Никифоров и Терещенко сидят на скамье, в тени средиземноморской сосны.

Море раскинулось перед ними. Людей мало.

– И Федор Федорович уехал? – спрашивает Никифоров.

– Да. Уехал через день. Один. Семья уже ждала его во Франции. Кстати, Пелагея с мужем и сыном тоже вовремя уехали из Киева. А мы… Марг отказалась ехать категорически. Мама об отъезде и слушать не захотела. Махнула на меня рукой и посоветовала заниматься своими делами. Мол, она сама решит, когда и как ей ехать.

– Вся семья осталась?

– Ну что вы… – улыбается Терещенко. – Не буду напрягать вас долгим перечислением… В Петрограде остались я, Марг, Мими да мама. В Киеве – моя тетушка Варвара Ханенко. Она к тому времени овдовела и была буквально помешана на нашем музее, потому ехать отказывалась.

– Так жалеете, что тогда не поехали с братом?

– А вы упорны… Или так хочется поймать меня на сожалении? По сути… Очень глупый вопрос, молодой человек. Что толку жалеть о том, что давно сделано?

– Но ведь ваша жизнь могла сложиться совсем иначе?

Терещенко поворачивает голову к собеседнику, внимательно смотрит тому в глаза и произносит:

– А кто вам сказал, что я хотел бы другой судьбы?

9 октября 1917 года. Петроград. Квартира Терещенко. Ночь

Супруги лежат в постели. Он спят. За окном мелькает свет фар. В луче становятся видны летящие с неба струи дождя. Ночную тишину разрывают выстрелы. Слышен грохот – внизу, под окнами квартиры, машина врезается в столб. Из кузова выпрыгивают вооруженные люди.

Терещенко и Маргарит вскакивают, разбуженные перестрелкой.

Марг бросается к окну.

– Не подходи! – кричит Михаил Иванович.

Снизу несутся звуки настоящего боя.

Пули разбивают стекла этажом ниже.

Несколько человек, спрятавшихся за разбитым грузовичком, отстреливаются.

Марг и Терещенко, пригибаясь, выскальзывают из спальни.

В детской на руках у няни рыдает маленькая Мишет.

Марг выхватывает ее у няни и прижимает к себе.

– Я просил тебя уехать, – говорит Терещенко с укоризной, обнимая жену.

Маргарит отрицательно качает головой. Глаза у нее мокрые от слез.

– Мими и няня завтра переезжают к моей матери. Ты – ко мне в Зимний. Пока поживешь в моей министерской квартире, а потом посмотрим.

– Твоя мать не станет возиться с Мишет…

– Это тот случай, – отвечает Терещенко без тени сомнения в голосе, – когда мнение маман не имеет никакого значения.

9 октября 1917 года. Петроград. Особняк семьи Терещенко.

Утро

Елизавета Михайловна чаевничает.

Звонок в дверь – и горничная выходит в прихожую.

Слышны голоса.

Елизавета Михайловна недовольно щурится.

В столовую входит Михаил, за ним няня – у нее в руках корзина с Мими.

– Они пока поживут у тебя, – говорит Терещенко резко.

– Может быть, ты скажешь матери «доброе утро»?

– Доброе утро, мама…

Елизавета Михайловна показывает указательным пальцем себе на щеку.

Терещенко вздыхает и покорно целует мать.

– Что, собственно, произошло? – спрашивает мадам Терещенко. – Что за тон? Почему ты взволнован?

– Я не хочу оставлять беременную жену и ребенка одних в квартире. У меня много работы, мама, часто я не успеваю вернуться домой. Вчера под окнами устроили пальбу…

– Если ты решил, что сообщить мне о беременности невестки таким образом – хорошая идея, то, уверяю тебя, ты ошибался…

– Мама, я прекрасно знаю твое отношение к Маргарит. Но прошу тебя – пусть Мими под присмотром кормилицы поживет у тебя, пока все кончится.

– Хорошо! – легко соглашается мадам Терещенко. – Пусть живут. Но, скажи мне, сын-министр, когда это все кончится?

Михаил Иванович отрицательно качает головой.

– Я не знаю мама. В ближайшие дни решится все.

– Все? – переспрашивает Елизавета Михайловна. Рот у нее кривится в усмешке. – Я полагаю, что еще ничего и не началось… Как тебя зовут? – спрашивает она у кормилицы.

– Ксения.

– Хорошее имя. Тебя проводят в свободную комнату… Девочку пока можешь оставить здесь. Ты доволен, сынок?

– Да, – отзывается Михаил Иванович.

– Отлично! Познакомлюсь с внучкой, – говорит Елизавета Михайловна. – Ты правильно решил, Мишель, что привел только внучку. Твою француженку я бы выгнала с порога.

Терещенко ничего не отвечает и выходит прочь.

Мадам Терещенко некоторое время смотрит то на корзину с ребенком, то на двери, потом встает и тихонько подходит к внучке.

Мишет очаровательна, розовые щечки, алый ротик, чудесные синие, как у матери, глаза, длинные ресницы.

Мадам Терещенко невольно улыбается и украдкой смотрит на дверь. Та остается закрытой. Елизавета Михайловна склоняется над внучкой и некоторое время они разглядывают друг друга. Потом мадам осторожно протягивает Мишет руку. Из кружевной пены выныривает маленькая розовая пятерня и вцепляется в бабушкин палец. Мадам Терещенко одергивает руку. Мишет хнычет – она обижена. Елизавета Михайловна оглядывается – не видит ли кто? – вынимает ребенка из корзины и нежно прижимает к его груди.

На ее лице улыбка. Не кривая усмешка фурии, а счастливая улыбка любящего человека.

9 октября 1917 года. Петроград. Подъезд Зимнего дворца

Автомобиль с Терещенко и Марг останавливается возле входа в Зимний. Михаил помогает Маргарит выйти, поддерживая под локоть.

Стоящий на часах молоденький юнкер смотрит на Марг восхищенно: у него на лице написано изумление – невероятно красивая женщина, он таких еще не видел. Он провожает пару взглядом, француженка, похоже, его сразила.

На ступеньках Марг становится не по себе, Терещенко подхватывает ее под локоть и помогает войти во внутрь.

Юнкер, забыв об обязанностях, глядит им вслед.

– Смоляков! – окликает его напарник. – Андрюша! Да ты что?

– Я – ничего!

– Да ты раскраснелся, как девица…

Смоляков смущенно отворачивается.

– Эта дамочка не про тебя, юнкер, – говорит один из солдат в возрасте, сидящих возле небольшого костерка чуть в стороне. – Не трать время… если выживешь – найдешь себе краше.

– Это жена министра иностранных дел, – поясняет начальник караула, вздыхая. – Француженка. Угораздило же ее… Жила бы в своем Париже, горя не знала бы!

14 октября 1917 года. Зимний дворец. Заседание Временного правительства

Председательствует Керенский. От былой уверенности в себе не осталось и следа. Он подавлен, и это чувствуется, хотя держит себя в руках.

– Итак, даже в газете «Копейка» уже говорят о неизбежности большевистского восстания… Серьезный источник, господа? Не так ли?

Керенский поднимает и показывает всем газету, отпечатанную на плохой серой бумаге.

– Несерьезный, конечно, – отзывается Кишкин. – Но дело в том, Александр Федорович, что он не единственный…

– И все единодушны? Так? Выступление большевиков будет приурочено к съезду Советов… Надеюсь, вы не забыли, господа, что Советы – это часть нашей власти, а не враги? Советы – это новая форма демократии, за которую мы все ратовали! И если вы считаете, что большевики имеют полную поддержку в Советах, то вы ошибаетесь! Это не так!

– Александр Федорович, – говорит грузноватый мужчина лет сорока, в пенсне, – вынужден вас огорчить. Поддержка большевиков сейчас значительна. Ее нельзя сравнивать с тем, что было в июле или в августе. Нужны решительные действия на упреждение. Если информация, которая поступает к нам из самых разных источников, окажется правдой, то мы уже опоздали…

– Я понимаю, – отвечает Керенский тусклым голосом, – что вы, Алексей Максимович, как министр внутренних дел, достаточно осведомлены в касающихся вас вопросах. Но пускай о политических течениях будут говорить те, кто эти политические течения формируют. Я отвечу вам теми же словами, что ответил своим однопартийцам вчера, на заседании временного совета: Временное правительство в курсе всех предположений и полагает, что никаких оснований для паники не должно быть. Всякая попытка противопоставить воле большинства и Временного правительства насилие встретит достаточное противодействие. Скажите мне, господин Никитин, где в настоящий момент находится Ульянов?

– По моей информации, он вернулся в Петроград.

– Как давно?

– Пять дней назад.

– Почему он не арестован?

– Потому что мы не можем его найти, – отвечает Никитин. – Он не ночует дважды в одном месте, меняет грим, очень много перемещается. Александр Федорович, люди, находящиеся в моем распоряжении, сбились с ног, но у меня есть другие задачи – разоружение рабоче-крестьянских дружин. Я не могу отставить все для того, чтобы задержать Ульянова.

– Наша общая задача – не допустить провокаций со стороны большевиков. И если для этого надо ввести сюда войска… Значит, мы их введем!

– Александр Федорович, – говорит Коновалов. – К вопросу о войсках. В приемной ждет Яков Герасимович Багратуни. Он подготовил доклад о ситуации на сегодня. Я настойчиво советую вам его выслушать.

Генерал Багратуни высок ростом, грузен и стрижен налысо. На затылке складки, мундир безупречен, на боку – шашка. Говорит четко, чеканя фразы.

– Товарищи члены Временного правительства! Сегодня я вынужден заявить, что на сегодняшний день мы не имеем достаточно войск, чтобы обеспечить безопасность основных объектов города. А те войска, что имеются в нашем распоряжении, ненадежны, разагитированы большевиками, развращены их пропагандой. Любая из частей, даже прибывшая с театра боевых действий, может оказаться недееспособной. Полагаю, что мы и представить себе не могли, как глубоко проникла большевистская зараза в армейские ряды. Я прошу разрешения обратиться к командующему Северным флотом и направить в Петроград…

Терещенко сидит за столом заседаний и крутит в руках золотое перо. Лицо у него мрачное. На щеках играют желваки.

Перед ним лист бумаги, на котором он нарисовал какие-то профили, завитушки, силуэт балерины, выполняющей фуэте.

И четыре строки – строфа из стихотворения:

 
Есть бестолковица,
Сон уж не тот…
Что-то готовится!
Кто-то идет!
 

Вечер 16 октября 1917 года. Лесново-Удельнинская управа, Петроград

На улице дождь со снегом. Ветер болтает фонарь над входом. В луче света белые косые струи.

В холодной комнате управы собрался весь состав большевистского ЦК.

Последним входит Ленин в сопровождении своего телохранителя – финна Эйно Райхья. Ильич брит и без бороды выглядит моложе. Он одет как рабочий, на нем ботинки на толстой подошве и короткое полупальто. Ленин замерз и, войдя, дышит на окоченевшие руки. Его радостно приветствуют Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Сталин, Дзержинский, Калинин и Урицкий.

Троцкий пожимает руку Ленина первым, после чего Ульянов здоровается со всеми остальными.

– Что же вы без перчаток, Владимир Ильич? – с упреком спрашивает Зиновьев. – Руки ледяные.

– Забыл, забыл, друг мой! Рад видеть вас всех, товарищи! Что ж вы, Михаил Иванович, печку не растопили! Вы ж здесь хозяин!

– Исключительно в целях конспирации, Владимир Ильич! – отвечает Калинин. – Дым над трубой в такое позднее время… Лучше уж померзнуть. Нам сообщили, что по распоряжению Багратуни и Коновалова на ноги подняли всех, кого могли. Вас ищут, Владимир Ильич.

– Спасибо Сереже Аллилуеву, – говорит Ленин. – Не нашли и не найдут. Обеспечил и убежище, и документы, да еще и кормит на убой. Дочка у Сергея Яковлевича красавица, умница и не замужем – Надеждой зовут. Кто у нас не женат еще? Советую обратить внимание!

– Джугашвили не женат, – сообщает Дзержинский.

– Вот-вот… – соглашается Ленин со смехом. – Вам, товарищ Сталин, и советую обратить внимание. Барышня и с конспирацией знакома, и отец у нее знатный революционер…

– Надо подумать… – говорит Сталин с кавказским акцентом. – Если партия говорит, что надо жениться, женюсь обязательно.

– А если не скажет? – спрашивает Урицкий.

– Тогда, Моисей, не женюсь! – заявляет спокойно Сталин, пыхтя трубкой.

Все смеются.

– Ладно, товарищи, – говорит Ленин, посерьезнев. – К делу. Сегодня нашей первостепенной задачей является создание военно-революционного центра, который будет руководить восстанием. Я считаю, что такой центр должен быть сформирован исключительно из числа членов ЦК нашей партии. Это должны быть люди с революционным и боевым опытом, с опытом террористической работы, экспроприаций – ни в коем случае не теоретики, неспособные пролить кровь. Решительные люди. Это архиважно для революции! Предлагаю со своей стороны кандидатуры товарищей Урицкого и Свердлова.

– Предлагаю товарища Бубнова! – говорит Троцкий. – И товарища Сталина!

– Четверо, – сообщает Калинин, записывая фамилии в протокол.

– И товарищ Дзержинский, – предлагает Зиновьев.

– Ставим на голосование поименно, – продолжает Калинин. – Кто за кандидатуру товарища Урицкого?

17 октября 1917 года. Зимний дворец

По коридору быстрым шагом идет Александр Иванович Коновалов. По-видимому, от откуда-то приехал. На его плечах мокрое пальто, к которому прилипли редкие снежинки. Рядом с ним идет молодой, едва за тридцать, офицер в расстегнутой шинели поверх полковничьего мундира – лысый, усатый, худой и скуластый, словно калмык – это Георгий Петрович Полковников, командующий Петроградским округом.

«Телеграмма генерал-квартирмейстера штаба Петроградского военного округа подполковника Н. Н. Пораделова начальникам артиллерийских училищ, 16 октября: “Спешно. Главный начальник округа приказал иметь в Зимнем дворце постоянный наряд в шесть орудий с соответствующим числом запряжек, посему к находящимся в Зимнем дворце двум орудиям необходимо прислать еще четыре, причем сделать это не позднее 14 часов завтра, 17 октября. Об исполнении срочно донести.

Пораделов».

– Мы получили информацию, – говорит Коновалов на ходу, – что большевики могут выступить не 20-го, как сообщали прежде, а на день раньше…

– Александр Иванович, – лицо у Полковникова суровое, говорит низким, красивым голосом. – В какой бы момент они не выступили, заверяю вас, что войска Петроградского округа наведут порядок в течение нескольких часов. Мы готовы к действиям, вам не о чем волноваться.

– Вы уверены, что в ваших частях нет большевистских агентов? Агитаторов? Провокаторов? Мне сообщали иную информацию! – резко возражает Коновалов. – Откуда такая уверенность в преданности войск, если весь опыт последних месяцев говорит о другом? У нас с фронта бегут целыми дивизиями!

– Александр Иванович, – уверенности в голосе Полковникова только прибавляется. – Мы тщательно следим за настроениями в частях, преданных Временному правительству. Им можно доверять!

Вооруженная охрана распахивает перед Коноваловым и Полковниковым двери в зал заседаний. Они входят в зал.

17 октября 1917 года. Зимний дворец.

Зал заседаний Временного правительства

Заседание уже идет. Коновалов садится на место председательствующего. С ним все здороваются, а потом прерванное выступление продолжает Николай Михайлович Кишкин.

– Товарищи! Сейчас очень важно принять меры и не допустить погромов! В городе находят и громят винные склады! А таких складов у нас более пятисот, не считая запасов в некоторых ресторациях, которые пользовались привилегиями! В городе разбойничают, как на большой дороге. Убийства, изнасилования, налеты – все это происходит по многу раз в день. Ночью некому прекратить перестрелки на улицах. Есть самоуправление, которое отстаивает свои права на милицию и на продовольствие, но, похоже, продовольствие их интересует куда больше, чем порядок… Есть комиссар, но ему не дают работать!

Терещенко встает со своего места и подходит к Коновалову.

– Где Керенский? – спрашивает вполголоса Михаил заместителя председателя. – Хоть вы можете сказать, когда он появится?

– Вы же знаете, – отвечает Коновалов так же тихо. – Он на фронте. Инспектирует части. Я связывался с ним по телеграфу – обещает быть завтра…

– Он не думает, что вскоре ему будет некуда возвращаться? – спрашивает Терещенко зло.

Коновалов пожимает плечами.

– Я вижу, – продолжает Кишкин, – что товарищ Коновалов пригласил на заседание полковника Полковникова. И, пользуясь случаем, хочу задать вопрос командующему Петроградским округом: Георгий Петрович! Успокойте нас! Скажите, вы уверены в преданности войск? Ведь все агитаторы на свободе, большевики ведут подрывную работу в пользу своих немецких хозяев, нимало не стесняясь, в открытую.

– Я только что докладывал товарищу Коновалову, – полковник встает. – Войска преданы Временному правительству. Я полагаю, что в этом смысле беспокоиться вам не о чем!

– Их достаточно для подавления выступления в самом начале, – говорит Терещенко. – А вот достаточно ли их для наступления? Мы имеем дело с вооруженным и коварным врагом.

– Но Багратуни разоружил рабочие дружины, – возражает Некрасов.

– Не все, – говорит Терещенко. – Сегодня присутствующий здесь Верховский, слава Богу, отказался выдавать две тысячи винтовок по распоряжению ЦИКа Петроградского Совета. За что ему отдельная благодарность и уважение! Две тысячи винтовок – это две тысячи бойцов. Они возьму винтовки в другом месте. Сейчас это не проблема. Нам надо идти на верную победу. Вызвать большевиков на преждевременное выступление, пока они полностью не готовы к восстанию. Пусть начинают свои митинги и погромы, а мы в этот момент их ударим.