Текст книги "1917, или Дни отчаяния"

Квартира Войтинского. Ночь

Краснов и Попов ждут хозяина, попивая чай. Судя по всему – давно.

Войтинский входит, сначала хмурится, а потом расплывается в улыбке.

– Рад вас видеть, товарищи! Несмотря на поздний час…

Комиссар смотрит на часы.

– Господи! Полчетвертого уже! Давно ждете?

– С полуночи, – говорит Краснов. – Если кто-то из ваших адъютантов предложит мне еще стакан чаю, я его убью! Простите за поздний визит. Но дело не терпит отлагательств…

– Догадываюсь. Проходите в кабинет.

В кабинете на столе мягко светит лампа, обстановка похожа на домашнюю.

– Слушаю вас…

– Только что, – говорит Краснов, – я имел разговор с Главковерхом. Он не позволил мне выдвинуться на помощь Временному правительству. Без письменного распоряжения, но не позволил.

Войтинский кивает.

– Я не знаю, поставил ли вас в известность Владимир Андреевич, но по нашей информации, а она весьма достоверна, Зимний взят вчера ночью, Временное правительство арестовано вместе с частью штаба округа. Так что Главковерх прав. Помощь правительству несколько запоздала. То, что предлагаете вы, генерал, это, скорее, поход на Петроград, занятый большевиками…

– Этим сбродом? – резко произносит Краснов. – Да мы их в порошок сотрем!

– Возможно, – осторожно соглашается комиссар. – Я бы на вашем месте, Петр Николаевич, не стал бы пренебрежительно относиться к противнику. У них сформировано вполне боеспособное ядро, дисциплинированное и мобильное, а, как вы изволили выразиться, сбродом они пользуются для решения других задач. Верите, что я знаком с их тактикой и стратегией? С тех пор как к Ленину присоединился Троцкий, большевики стали реальной силой. Я полагаю, что вы, генерал, справитесь с ситуацией в Петрограде, но шапкозакидательство здесь не поможет.

– Согласен, Владимир Савельевич, – лаконично отвечает Краснов.

– Надеюсь, вы умеете хранить тайну, товарищи, – продолжает Войтинский, чуть подумав. – Дело в том, что Александр Федорович Керенский сейчас здесь, во Пскове, на квартире Барановского. Думаю, что он будет рад встрече с вами…

26 октября 1917 года. Псков. Дом генерала Барановского

– Проходите, товарищи…

Барановский в кителе, хоть и с расстегнутым воротничком. Видать, ждал гостей.

– Час ранний, но мы не спим, не до сна… Могу предложить завтрак – бутерброды, чай…

Дверь в гостиную на втором этаже распахнута, навстречу им идет Керенский.

Выглядит премьер-министр неприглядно – опухший, красноглазый, мятый от множества бессонных ночей. Бритое лицо, френч, галифе, ботинки с гетрами – он похож не на беглого премьера, а на собравшегося на верховую прогулку пьяницу.

– Генерал! – говорит он с надрывом. – Генерал, где ваш корпус? Он уже идет? Он здесь, уже близко? Я надеялся встретить его под Лугой!

Утро 27 октября 1917 года. Остров. Расположение корпуса генерала Краснова, штаб

У штаба – экзальтированные дамы с цветами, но их немного. Вокруг них толпа солдат и матросов. Судя по разговорам, Морской артиллерийский дивизион настроен враждебно.

– Вы слыхали, Керенский здесь!

– Собирает войска на Петроград, против Ленина…

– А Ленин-то – немецкий шпион!

– Рот закрой, курица! Керенский твой немецкий шпион! Ленина она трогает! Ленин за мир! За народ!

– Пришла сюда, сука, с веником…

– Да как вы смеете!

– Смею я, смею! Мы теперь все смеем… Отойди от греха подальше! А то щас ёбну!

– И чего эта проблядь к нам приехала? Думает, что мы за него умирать пойдем? Против таких же, как мы?

– Александр Федорович здесь! Мне сказали, он речь говорить будет!

– Нашли чему радоваться! Речи надо было раньше говорить! Теперь, когда большевики в Петрограде…

– Это мы ему «наши»? Умоется! Наши теперь в Смольном сидят и Зимний взяли. Вчера приезжал человек оттуда, ночью был у нас… Рассказывают, все правительство в тюрьме, расстреляют их за измену. Ленин и Троцкий теперь вместо царя и за временное правительство…

– А Керенский?

– Говно лошадиное твой Керенский, никто он теперь! Тьфу!

– Да я чё? Я ничё… Чё мне?

На крыльце штаба появляется Керенский.

За ним маячат Краснов, Барановский, Попов, несколько казацких сотников и другие штабные.

– Товарищи! – кричит Керенский хрипло, стараясь накрыть гомон толпы. – В этот страшный для Отчизны час я обращаюсь к вам, братья и сестры, к вам, солдаты и матросы великой армии российской! К вам, сохранившим честь, не изменившим долгу и присяге, не ставшим на сторону внутреннего врага, протянувшего руки к сердцу державы!

В толпе слышен негромкий свист, смешки.

Краснов с недоумением смотрит на Барановского.

Тот пожимает плечами.

– Братья и сестры! – продолжает Керенский. – Сейчас вся Россия смотрит на вас! В Петрограде, в славной нашей столице, большевики и разагитированные ими части совершили злодеяние – арестовали и заключили в Петропавловскую крепость законное правительство. Они обезглавили страну и поставили армию в страшное положение! Их задача – открыть немцам путь из Ревеля в город Петра, заставить Россию предать своих союзников, обесчестить славное имя русского солдата и матроса, втоптать в грязь все, что было свято для нас!

В толпе слышны выкрики:

– Правильно их арестовали!

– Долой Временное правительство!

– Долой войну!

– Правильно! Правильно!

– Да пасть свою закрой, дай послушать!

– Сам закрой! Что эту падлу слушать! Схватить, блядь, и предоставить Ленину – вот и все!

– А казаки?

– Да хуй, что они сделают! Казаки! Казаки нам до сраки!

Раздался хохот.

Керенский бледнеет.

Барановский говорит на ухо Краснову.

– Обычно он действует на толпу, как факир на змей. Первый раз вижу, что его не слушают.

– Мне кажется, что его сейчас попробуют арестовать… Толпа настроена агрессивно. Вызвать, что ли, казаков для охраны?

– Думаю, что не повредит…

Краснов отдает приказание.

– Товарищи! Солдаты и матросы! Граждане свободной России! Победа большевиков – это новое рабство! Рабство, которое будет страшнее, чем оковы царизма! Рабство, из которого России уже не вырваться! Я приехал просить вас о помощи! Я приехал просить вас протянуть руку Петрограду, прийти на помощь Временному правительству и завоевать свое светлое будущее! Мы победим большевизм, мы победим немцев в этой войне и равными и свободными войдем в семью европейских народов! Ура, товарищи!

Толпа свистит и хлопает. Раздаются матерные оскорбительные выкрики.

Появляется конный казачий взвод.

Керенский идет к автомобилю в окружении бравых казачков. Подобравшиеся к нему поближе дамы бросают ему под ноги цветы и те падают в октябрьскую грязь. Александр Федорович делает им ручкой, на его лице улыбка.

Автомобиль едет мимо солдатской массы. В окна заглядывают лица, некоторые из которых достойны кисти Босха.

– Они любят меня, – говорит Керенский сидящему рядом Барановскому. На глазах беглого премьера слезы. – Господи, Володенька, они меня любят!

Барановский молчит.

Громадный, забрызганный грязью «пирс-эрроу» въезжает на железнодорожную станцию.

27 октября 1917 года. Вагон поезда

В купе Керенский, который смотрит на перрон.

Перрон оцеплен.

В купе входит Барановский, за ним Краснов.

Краснов смотрит на часы.

– В чем дело? – спрашивает он кого-то в коридоре.

– Машинист сбежал! Начальник станции говорит, что другого найти не может.

– А если я его расстреляю? – говорит Краснов.

– Грозили уже, Петр Николаевич! Я лично обещал! Говорит, что нет другого.

– Товарищ генерал!

Краснов выходит в коридор.

– Что, есаул? Говори…

– Так я ж до войны помощником машиниста был, Петр Николаевич!

– Ну ты даешь, Коршунов, – улыбается Краснов. – И сможешь управиться?

– Сам не смогу, товарищ генерал, а ежели двух толковых ребят взять, на уголек, посменно… Так чего ж не управиться?

– Давай, есаул, с Богом…

По путям мчится поезд – паровоз, теплушки с бойцами, с лошадьми, платформы с орудиями, штабной вагон, снова теплушки…

За окном штабного вагона – Керенский.

Он глядит через стекло за проносящимся мимо пейзажем.

Вот поезд проходит через Псков – Керенский и Краснов смотрят на плотную людскую массу, заполнившую вокзал, платформы, подъездные пути…

Солдаты глядят на проносящийся мимо поезд недоброжелательно, провожают вагон непристойными жестами и мрачными взглядами.

За Псковом поезд притормаживает. За окнами небольшой полустанок в лесу, в штабной вагон подсаживаются несколько казачьих офицеров. В коридоре шум голосов.

Керенский выходит послушать разговор.

– Зимний охраняют большевистские караулы, – рассказывает сотник, только что севший в поезд. – Город под их контролем – мосты, Петропавловка, Арсенал. Все министры сидят в Петропавловке, к ним никого не пускают…

– Никого не расстреляли? – спрашивает один из офицеров.

– Вроде, никого… Охрану в Зимнем побили. Много юнкеров полегло, мальчишек совсем, инвалидов, кто первый этаж держал, постреляли. Женщин из ударного снасильничали… В общем, война… Сейчас они стараются училища блокировать, там многие против большевиков.

– И что в гарнизонах? – спрашивает Краснов.

– По-разному, товарищ генерал… Народ не знает, что ему делать, кого защищать. Большевиков вроде немецкими шпионами называли, а они рассказывают, что теперь каждому землю дадут…

– И верят…

– Кто-то верит, – говорит сотник. – Разброд, товарищ генерал. Люди в революциях не понимают. Кто прав, кто виноват – им побоку. Кто землю даст – тот и хороший. Сейчас куда их подтолкнуть, туда и покатятся.

– Скажи-ка, братец, – говорит Керенский сотнику, – а ты точно знаешь, что никто из Временного правительства не пострадал?

Сотник смотрит на Керенского, и лицо у него становится каменным.

– Точно знаю, что никто не пострадал.

– Спасибо, поручик! – в голосе Керенского слезы.

Он шагает вперед и протягивает сотнику руку.

Тот вытягивается в струнку, но руки не подает.

– Поручик, – говорит Керенский. – Я подаю вам руку!

– Виноват, товарищ Верховный Главнокомандующий, я вам руки подать не могу. Я – корниловец.

Керенский краснеет, резко разворачивается и скрывается в своем купе.

Ночь на 27 октября 1917 года. Гатчина. Вокзал

Поезд стоит на вокзале. Идет выгрузка.

По перрону шагает генерал Краснов. Рядом с ним Керенский и офицеры.

– В Петрограде 200 тысяч гарнизона, – говорит Краснов Керенскому. – Штурмовать город с нашими силами – все равно, что сдаться врагу. У меня пять сотен бойцов, шестнадцать конных орудий и восемь пулеметов – это дурная шутка, а не карательный отряд. Нам нужны сутки, Александр Федорович. Я не пошевелюсь, пока не буду понимать, как действовать дальше… Ждем подхода основных сил. И не спорьте со мной! Поберегите нервы – ваше красноречие и авторитет понадобятся нам в Петрограде…

28 октября 1917 года. Петроград. Комитет Спасения Родины и Революции. Вечер

В штабную комнату входит Станкевич.

– Слава Богу, – говорит Полковников с облегчением. – Вам удалось, Владимир Бенедиктович?

Члены центрального бюро комитета – Брудерер, Гоц и остальные – жмут прибывшему руку. Чувствуется, что Станкевича ждали.

– Не просто удалось, товарищи! – Станкевич весел, в приподнятом настроении. – Все складывается как нельзя лучше! Царскосельский гарнизон частично сдался генералу Краснову, частично разоружен силой. План восстания согласован с Петром Николаевичем и Александром Федоровичем. В разработке плана принимал участие товарищ Савинков. Наша задача – ударить в тыл большевикам в тот момент, как отряды генерала Краснова войдут в Петроград. Генерал начнет наступление в понедельник, 30 октября, с утра. Естественно, прошу, чтобы эта информация дальше нашего узкого круга не выходила.

– Воззвания Комитета Спасения напечатаны, – подключается Гоц. – Приказы подписаны. Мы поставили в известность всех верных Временному правительству начальников училищ. Есть прямой приказ Керенского из Гатчины об аресте комиссаров ВРК. Мы поднимем весь Петроград!

– Превосходно, – говорит Полковников. – В принципе, юнкера готовы к выступлению в любой момент. Есть одно «но», товарищи… Сегодня днем поступила информация – большевики готовят разоружение училищ, но со сроками пока не определились. В любом случае, это может случиться сегодня-завтра…

– Что вы предлагаете? – спрашивает Станкевич. – Действовать на опережение опасно. У большевиков значительный численный перевес.

– Это не так, – вмешивается Брудерер. – Множество частей нейтральны… Я не могу точно сказать, что большевики превосходят нас численностью. Пусть у них десять тысяч преданных, но плохо стреляющих сторонников. На нашей стороне подготовленные бойцы, военнослужащие! Неужели они не справятся с красногвардейцами-дружинниками?

– Ваше мнение, Георгий Петрович?

– Смотреть по обстоятельствам. Совершенных заговоров не бывает – нас могут раскрыть в любой момент. – отвечает Полковников. – Войска Краснова в 25 верстах от Петрограда. Если большевики начнут разоружать юнкеров, то мы не сможем оказать помощь Петру Николаевичу и, не дай Бог, его поход захлебнется! У большевиков в Петрограде пусть не превосходящие, но немалые силы. Есть и бронемашины, и артиллерия. В случае нападения на училища надо будет выступать немедленно.

– Вы командуете подготовкой, – говорит Станкевич. – Вам решать…

Ночь на 29 октября 1917 года. Петроград. Инженерный замок

Юнкера захватывают помещения, разоружая немногочисленную охрану. С ними Полковников и несколько офицеров.

Михайловский манеж

Юнкера захватывают манеж. Охрана сама поднимает руки после первого же залпа.

В манеже стоят броневики. В один из них сразу же садится экипаж из офицеров – это поручики Вихлевщук и Дубов, те, что помогали Дорику с самолетами в Жовкве. Машину заводят. Броневик, дымя выхлопом и поводя пулеметной башней, выкатывается на улицу. Там уже стоит отряд до сотни человек, который вместе с броневиком начинает движение…

Ночь на 29 октября 1917 года. Петроград. Большая Морская улица. Центральная телефонная станция

Несколько юнкеров со споротыми знаками различия приближаются к зданию. За ними наблюдает караульный.

– Эй, – кричит он. – Стой! Стрелять буду! Кто такие?

– Сдурел, что ли? – отзывается один из идущих. – Я тебе дам стрелять! Свои мы! Из штаба! Смену вам прислали!

– Какую такую смену? А ну, стой, я сказал! Ближе не подходи, стрельну!

– Обычную смену! Слушай, не морочь мне голову, позови начальника караула!

– Да кто вы, блядь, такие?

– Скажи ему, что от товарища Антонова из Военно-революционного комитета. Шебанов моя фамилия!

– Стой на месте!

Часовой поворачивается к дверям, стучит.

Слышно, как с той стороны что-то двигают, освобождая забаррикадированную дверь.

Створка приоткрывается.

– Слышь, Николаша, тут к нам…

Непонятно откуда возникший офицер бьет часового рукояткой револьвера по макушке и несколько раз стреляет между створками. Подоспевшие юнкера распахивают дверь, а по улице уже топочут сапоги отряда и, рыча, катит броневик.

За рулем Дубов, Вихлевщук за пулеметом в башенке.

Перед входом в ЦТС бронемашина останавливается и аккуратно сдает назад, прикрывая вход широкой кормой.

Ночь на 29 октября 1917 года. Смольный. Кабинет Троцкого

Звонит телефон.

Троцкий, спящий на диване, вскакивает, ищет на столе пенсне и снимает трубку аппарата.

– Лев Давидович! – голос в трубке громкий и бодрый, хотя на настенных часах почти четыре утра. – Это Антонов. У нас тут юнкера взбунтовались. Мне с Большой Морской позвонили, телефонистов штурмом берут. Сейчас связь исчезнет. Захвачен Михайловский манеж, там взяли броневые машины. В Инженерном замке у них организован штаб.

– Сколько бронемашин захвачено?

– Пять. Но с боезапасом.

– Кто руководит юнкерами?

– В училищах у них свои командиры. А в Инженерном засел Полковников.

– Вы же понимаете, – говорит Троцкий, отхлебывая из стакана давно остывшие остатки чая и морщась от горечи, – что это восстание – не просто так? Это означает, что сегодня с утра нам надо ждать в гости Краснова.

– Ну так его Дыбенко с балтийцами заждался. Хотя по моим сведениям, Лев Давидович, войска Краснова расположения не покидали, стоят как и стояли – в Царском Селе.

– Восстание должно быть подавлено вне зависимости от того, выступит им на помощь Краснов или нет. Причем с максимальной жестокостью. Мы должны показать, что происходит с теми, кто пытается покуситься на советскую власть.

– Это понятно, товарищ Троцкий. Мы с товарищем Муравьевым времени не теряем – наши отряды уже окружили Инженерный замок. Думаю, к утру…

Он замолкает на полуслове.

– Алло! – говорит Троцкий в замолчавшую трубку. – Алло!

– Лев Давидович, – заглядывает в кабинет помощник. – Связи нет.

– Срочно доложите Владимиру Ильичу – в Петрограде началось восстание юнкеров. Пусть не волнуется, сегодня мы его и закончим.

29 октября 1917 года. Раннее утро. Петроград. Владимирское юнкерское училище

Неподалеку от училища останавливается авто. Из него выходят двое военных.

Один из военных – подполковник Муравьев.

Сразу за машиной Муравьева из темноты выныривают грузовики с красноармейцами и солдатами, их больше десятка. Подкатывают, стреляя выхлопом, два броневика.

Полковник достает из кармана шинели белый платок, берет из рук у ближайшего красноармейца винтовку и привязывает платок к штыку.

– Михаил Артемиевич! – пытается остановить его второй военный.

– Руководите выгрузкой, поручик… Я уж как-то сам!

Он поднимает винтовку, чтобы был виден импровизированный белый флаг и выходит на освещенную часть улицы. Останавливается, ждет. Со стороны входа в училище раздается крик: «Не стрелять!»

Муравьев идет к главному входу.

Возле дверей его встречает полковник Куропаткин.

– Здравствуйте полковник, – говорит Муравьев.

– Доброе утро, Михаил Артемиевич.

– Я бы не назвал его добрым.

– Не стану спорить.

– Николай Николаевич, я предлагаю вам сдаться.

– Вот так вот сразу?

– Вот так вот сразу. Разоружите юнкеров, выведите их наружу. Я не могу обещать вам как заговорщику свободу, но ребята не пострадают.

– Вы быстро сделали карьеру у большевиков, Муравьев, – говорит Куропаткин. – И двух дней не прошло, а вы уже в командирах. Удачно сменили масть. Вы же эсер?

– Керенский тоже эсер, – отвечает Муравьев. – И именно поэтому я теперь с большевиками. Они люди действия. Не отвлекайтесь, полковник. Я не буду ходить парламентером дважды. На ваше осуждение мне плевать, у меня свое понимание блага для России. Ни Керенский, ни Краснов Россию не спасут. А вы можете спасти молодые жизни. Решайте, Куропаткин. У вас четверть часа – потом будет штурм.

Муравьев поворачивается, чтобы уйти.

– Михаил Артемиевич, – зовет его Куропаткин. – Я передам своим подопечным ваше предложение. Но боюсь, что для них главнее жизни вещь, которую вы потеряли.

– Это что же я потерял?

– Честь.

Муравьев пожимает плечами и уходит, перехватив винтовку поудобнее. Куропаткин смотрит ему вслед, потом входит внутрь училища.

Внутри все серьезно забаррикадировано. Все окна заложены матрасами, мешками с песком, каждое превращено в бойницу.

Возле ближнего окна лежит со снайперской винтовкой Алексей Смоляков, у него в прицеле идущий прочь Муравьев. Он оглядывается на Куропаткина, но тот качает головой.

– Юнкер Смоляков! Отставить! Он с белым флагом!

Смоляков снова смотрит в прицел. Палец его ложится на курок.

Перекрестье прицела на затылке Муравьева.

– Алексей, – повторяет Куропаткин.

Палец соскальзывает со спускового крючка, так и не нажав на него.

Полковник Куропаткин отворачивается.

– Юнкера! – кричит он. – Ко мне!

На его команду к лестничной клетке сбегаются несколько сотен человек, все не старше 19–20 лет. Головы их торчат в лестничном пролете, Куропаткин сбегает на нижнюю площадку и задирает голову, чтобы видеть всех.

– Юнкера! – повторяет Куропаткин. – Большевики только что предложили нам сдаться. Тем, кто сложит оружие, обещана жизнь. Остальным…

Он молчит несколько секунд, подбирая слова.

– Многим из нас сегодня придется умереть. Я не могу обещать вам победы, но мы попытаемся ее вырвать. Ни я, ни ваши товарищи не осудят тех, кто решит принять условия РВК. Кто решил капитулировать – оставьте патроны товарищам и выходите из училища. У нас на это есть, – он смотрит на часы, – 10 минут.

Юнкера молчат и глядят на Куропаткина – сотни глаз, вся лестница заполнена ими. Никто из юнкеров не трогается с места.

Куропаткин ждет. Тихо. Ни слова, ни звука.

– Спасибо, мальчики… – говорит полковник негромко.

И тут же в полный голос.

– Юнкера! Занять позиции! Пулеметным расчетам – приготовиться.

Толпа приходит в движение. Грохочут по паркетным полам сапоги. Спины в серых шинелях замирают возле загороженных оконных проемов. Заградительный отряд с примкнутыми штыками становится на позиции у главного входа.

– Храни вас Бог, – шепчет Куропаткин и крестится.

Муравьев подходит к своему автомобилю, срывает со штыка платок и отдает винтовку ожидающему ее солдату.

– Гренадерский полк здесь? – спрашивает он второго военного.

– Здесь.

– Броневики готовы?

– Так точно – «Слава» и «Ярославль». Экипажи ждут приказаний.

– Атаковать начинайте со всех сторон – Большая Гребецкая, малая Гребецкая, Музыкантский переулок, Громов переулок. Посмотрим, где у них слабые места. Броневики пусть ведут огонь по пулеметным гнездам – их надо подавить в первую очередь.

– А капитуляция? – спрашивает помощник.

– Они не станут капитулировать, – говорит Муравьев, садясь в автомобиль и глядя на наручные часы. – Через пять минут начинайте.

Начинается атака.

Пулеметы, расположенные в окнах первого этажа, выкашивают десятки нападающих. Но за первой атакой следует вторая. Вышедшие на позиции броневики ведут огонь по станковым пулеметам обороняющихся, но окна хорошо защищены и подавить расчеты не удается.

Силы РВК снова отходят.

Автомобиль Муравьева едет по Петрограду.

29 октября 1917 года. Инженерный замок

Части Красной гвардии окружают здание.

Уже утро, серое, неприветливое, холодное. Но дождя нет, хотя с Невы несет клочья тумана.

Солдаты Павловского полка, дружинники-красногвардейцы, четыре трехдюймовых орудия, пулеметные расчеты. Никто не стреляет, но Инженерный замок обложен по всем правилам осадного искусства.

29 октября 1917 года. Большая Морская.

Центральная телефонная станция

И здесь здание плотно окружено силами РВК.

Идет бой. Захватившие телефонную станцию юнкера успешно отстреливаются. Стоящий у входа броневик, поливает из пулемета пытающуюся подойти пехоту большевиков. На мостовой валяются мертвые тела атакующих. Пули щелкают по металлу брони и рикошетируют, не нанося вреда экипажу.

29 октября 1917 года. Смольный. Кабинет Ленина

В кабинете Ленин, Троцкий, Свердлов, Луначарский.

– Войска Краснова остаются в Царском Селе, – говорит Троцкий. – Ничего не пойму… Он не собирается сегодня начинать наступление? Бросает восставших на произвол судьбы?

– Тем лучше, – улыбается Ленин. – Значит, нам нужно все закончить за сегодня, пока они с Керенским не успели опомниться. Как вы думаете, Яков Михайлович, Муравьев справится до вечера?

– Уверен, – говорит Свердлов. – Справится…

– Не сомневаюсь, – подтверждает Троцкий. – Как известно, самые большие фанатики – это новообращенные…

Владимирское училище

Идет настоящий бой. На мостовых лежат десятки трупов, все стены вокруг окон в отметках от пуль, грохот выстрелов заполнил все улицы и переулки. В защищенный от огня переулок въезжает машина Антонова-Овсеенко.

К ней подбегает тот самый военный, что был с Муравьевым.

– Я смотрю, успехи невелики? – спрашивает Антонов.

– Без артиллерии не справимся быстро, – говорит военный. – У них патронов много.

– Везут, везут тебе орудие, – успокаивает его Антонов. – Будет им сейчас артиллерия.

29 октября 1917 года. Царское Село. Расположение частей генерала Краснова

Савинков вбегает в штаб к Краснову.

– Петр Николаевич! Только что прибыл курьер из Петрограда. Там началось восстание. Большевики обложили Владимирское училище, Полковников в осаде в Инженерном. Юнкера удерживают телефонную станцию, гостиницу «Асторию» и банк. Идут бои, генерал…

– Ну, и что прикажете делать, Борис Викторович? – спрашивает Краснов. – Вы же понимаете, что я не смогу выступить до завтрашнего утра. Между нами и Петроградом больше 25 верст и Дыбенко со своими головорезами-балтийцами.

– Дайте мне две сотни казаков…

– Вы с ума сошли, Савинков, – говорит генерал устало. – Придите в себя! Конная атака на Петроград – что за глупость! Вы же умный человек, с военным опытом… Нельзя же так. Вы думаете, мне не жаль юнкеров? Жаль. Но тем, что я положу своих солдат, мы им никак не поможем. Если у нас и есть шанс прорваться в город и разбить силы ВРК, то не сегодня. Они должны были выступить тридцатого. Ничего не могу поделать…

– Проклятье! – рычит Савинков и выходит из кабинета, сжимая кулаки.

В коридоре он сталкивается с Керенским.

– Борис!

Савинков свирепо смотрит на Керенского.

– В Петрограде сейчас гибнут мальчишки, – говорит он, едва сдерживая крик. – Гибнут из-за того, что ты все бездарно просрал, Саша. Несчастья не преследуют тебя, Керенский, ты сам – несчастье. Говорил я Краснову, что тебя надо арестовать. Что ты вышел в тираж. Что ты давно уже не герой революции, а ее позор. Перевернутая страница. Но он меня не послушал. Каждый, кто сегодня умрет там от пуль большевиков – на твоей совести. Ты мог выкорчевать эту заразу с корнем, но испугался, что Корнилов превзойдет тебя… Тьфу! Я проклинаю тот день, когда поверил твоим лживым словам!

Керенский стоит, прижавшись к стене. Он бледен, лоб покрыт испариной. Глаза безумные, больные. В коридоре полно штабных офицеров, которые слышат все сказанное. На их лицах нет ни капли сочувствия.

– Борис…

– Не попадайся мне на глаза, Саша. Я понимаю тех, кто хотел тебя убить…

Савинков уходит прочь.

Керенский идет по коридору, как сквозь строй.

Офицеры красновского штаба отворачиваются от него.

29 октября 1917 года. Петроград. Владимирское училище

Трехдюймовую пушку устанавливают во дворе дома, за дровяными сараями. Суетится расчет, орудие наводят, заряжают…

Выстрел.

Внутренние помещения второго этажа.

Снаряд проламывает стену. Летят осколки камней, столбом дым и пыль от разбитой штукатурки. Испуганные крики.

Куропаткин бежит по коридору.

Навстречу ему прапорщик – молодой парень, весь засыпанный мелом.

– Убитые есть? – говорит полковник.

Прапорщик машет головой, показывает на уши.

– Убитые есть? – орет Куропаткин.

– Нет! – орет прапорщик. – Меня контузило, и Сидорова с Бабочкиным кирпичной крошкой посекло. Живы все.

Куропаткин вбегает в комнату, разбитую снарядом. Осторожно выглядывает в пролом.

– У них орудие во дворе. Вот там… В четвертом доме. – подсказывает полковнику юнкер с исцарапанным лицом.

– Вижу.

Куропаткин быстро выходит в коридор.

Снаружи снова грохочет пушка.

Чуть дальше по коридору взрывом выбивает дверь, летит битый кирпич и пыль.

– Юнкера, мне нужен десяток метких стрелков, – командует полковник. – Две пятерки с самыми лучшими результатами… Быстро. Занять позиции во втором и восьмом кабинете. Кто-нибудь, дайте мне карабин… Спокойно, мальчики…Чтоб как на стрельбище!

Он занимает позицию. Рядом с ним Смоляков заряжает винтовку и кладет ствол на подоконник, приникая к трубке прицела.

Двор дома № 4 по Малой Разночинной

Расчет заряжает орудие.

Наводчик наклоняется к трубке. Пуля попадает ему в голову.

Заряжающий со снарядом в руках поворачивается к орудию и падает на спину с простреленной грудью. Пули свистят по двору, попадают в пушку, рикошетируют. Расчет разбегается. Последним отходит командир орудия. Он, пригибаясь, пытается скрыться за дровяными сараями.

Владимирское училище

Внутренние помещения.

Куропаткин глядит за бегущим через прицел карабина, ведет стволом. Выстрел. Командир расчета падает мертвым.

– Ну что, господа большевики? – говорит полковник, передергивая затвор. – Помолясь, начнем?

Позиция войск ВРК

К комиссару с красной повязкой подбегает боец.

– Товарищ комиссар, орудийный расчет расстреляли, суки…

– Поменяйте позицию…

– Так стреляют они. Я уже с десяток бойцов положил! Не могу забрать пушку, не подпускают.

– Нам нужно орудие, – говорит комиссар. – Мне все равно, как ты это сделаешь.

Дом двора № 4 по ул. Малой Разночинной

Во дворе минимум два десятка трупов и несколько раненых.

Пушку на руках выталкивают из двора, оставив раскрытый ящик со снарядами.

Юнкера бьют метко – красногвардейцы оставляют во дворе еще нескольких убитых. Но пушку…

…катят по улице и располагают на углу переулка Геслеровского и Большой Гребецкой, прямо рядом с булочной Хлюстова. Теперь орудие смотрит на боковой фасад училища, против него всего шесть окон, по которым большевики открывают ураганный огонь из винтовок и пулемета, не давая юнкерам прицелиться. Стрелять же со стороны главного фасада невозможно. Высунуться из окна равносильно смерти.

29 октября 1917 года. Владимирское училище. Внутренние помещения

– Отойдите от боковых окон, – приказывает Куропаткин. Он снова в коридоре, весь обсыпанный пылью, с карабинов в руках. – Сейчас…

Снаряд проламывает стену. Вспышка. Грохот. Летят осколки кирпича. Над забаррикадированным оконным проемом дыра от трехдюймовки.

Полковник встает с пола, отряхиваясь от кирпичной крошки.

– Убитые? – кричит он.

Дым рассеивается.

– Трое, – отвечает ему прапорщик. Он сидит под проломом, держась за раненое плечо. Рядом с ним на осколках битого камня мертвые юнкера.

Еще один снаряд пробивает стену рядом с первым.

Артиллерийская позиция большевиков

– Заряжай!

– Целься!

– Пли!

Пушка подпрыгивает, плюет пламенем.

Снаряд попадает в стену училища, рядом с окном на первом этаже.

Владимирское училище. Внутренние помещения

Куропаткин рядом с телефоном.

– Да! Расстреливают из орудия! Прямой наводкой! Прошу помощи! Мы не продержимся до подхода войск… Я понимаю, что вы сами в окружении, подполковник. Но у вас там тихо, а меня из трехдюймовки херячат! Если их не выбить с позиции, то через час тут будет некого хоронить!

29 октября 1917 года. Петроград. Ул. Большая Морская. Центральная телефонная станция

Бой. Броневик по-прежнему прикрывает центральный вход в здание станции.

Очередная атака ВРК захлебывается. Затишье. Из броневика выбирается поручик Дубов, пригибаясь, перебегает к дверям и скрывается за ними.

Там его встречают осажденные.

– Ребята, – говорит Дубов. – У нас с боеприпасом беда – несколько коробок осталось. Что в штабе? Подвезут патроны?

– Штаб в окружении.

– Значит, патронов не будет. Ну так сами съездим – до манежа и обратно! – улыбается поручик. – Нам не привыкать. Как закончатся, придется на прорыв идти. Продержитесь часик без нас?

– Попробуем.

– Ну и ладненько, – улыбается Дубов. Лицо у него черное от пороховой гари, а улыбка хорошая, белозубая. Вокруг глаз следы от очков-консервов. – Я обратно, за инструмент! Сыграем большевичкам «железную фугу»! Жаль, нот маловато!