Текст книги "Тунгусский Робинзон"

Глава двенадцатая

ГУБА

Лютый от шока отошел только в камере гарнизонной гауптвахты.

Помещение это было довольно просторным. Посреди одиночной камеры стоял «борт». На языке «губарей» так назывались нары, пристегнутые на день замком. Хорошо, что пол в камере был паркетный.

Лютый, подстелив свой бушлат, лег под батарею, которая была скрыта металлической сеткой. Часовой– солдат изредка открывал «зрачок», на уголовном жаргоне называемый «сучкой» и, убедившись, что арестованный жив и здоров, следовал дальше по коридору, гулко топая своими сапогами.

Через три дня в камеру вошел помощник военного прокурора, который предъявил Сергею обвинение в присвоении конфискованной валюты.

Старший лейтенант Лютый встал перед ним и, выслушав надуманное обвинение, понял, что это дело рук особиста, который должен был эти деньги оприходовать, как вещественные доказательства. Дело, со слов прокурора, передано в следственные органы для дальнейших следственных действий.

Лютый понял – мышеловка захлопнулась. В его голове естественно закрутилась мысль, что это происки майора Брайцева, но он не мог доказать этого. На кейсе были обнаружены его отпечатки пальцев, и это было самой главной уликой в этом деле.

Майор давно положил глаз на его служебные дела и никогда не упускал возможности поковыряться в них основательно после очередного рейда. Его всегда почему– то интересовала «контрибуция», которую десантники получали в награду за свои боевые подвиги. Почти после каждого рейда Брайцев лично допрашивал разведчиков с определенным пристрастием, но каждый раз все его допросы упирались в глухую стену. Никто, ни один десантник не говорил ему, как проходил рейд, и что после этого рейда попадало солдатам в качестве «сувениров». Этот факт злил майора Брайцева, который никак не мог наладить процесс своего «обогащения». Лютый всегда был против подобных откатов и поэтому он никак не мог найти к нему подхода.

Через неделю Лютый вновь предстал перед прокурором. Очная ставка с майором Брайцевым расставила все точки над «и». Как только Сергей в сопровождении конвоя вошел в кабинет следователя, Брайцев сказал:

– Я вас, старший лейтенант, предупреждал, что вы доиграетесь с законом. Вот и доигрались. Это же надо, превратить армию в коммерческую лавку…

Сергей молчал. Он понимал, что каждое слово, сказанное им, будет обязательно интерпретировано не в его пользу.

– Вы подтверждаете, старший лейтенант, что из последнего рейда вы привезли на базу миллион долларов США? – спросил следователь, записывая показания в протокол.

– А что, мне надо было оставить эти деньги боевикам? – ответил Сергей. – Пусть они на эти деньги из Грузии тащат оружие, боеприпасы, наркотики? Пусть убивают наших парней, взрывают дома с мирными жителями?

– Да, товарищ следователь, по поводу наркотиков. За старшим лейтенантом Лютым водились грешки прятать героин, чтобы в свободное от службы время позабавить себя его продажей, – сказал ехидно майор Брайцев, окончательно подписав приговор Лютому.

– Это так? – спросил следователь. – Вы подтверждаете показания майора Брайцева?

– Мы тогда из рейда выходили с боем. Борт был подбит бандитами и некоторые десантники получили ожоги. Чтобы выполнить поставленную командованием задачу, нужно было привести солдат в боевую готовность. Вот и пришлось занять у бандюков героин, чтобы сделать бойцам местную анестезию. По прибытии на базу героин был уничтожен, – абсолютно спокойно сказал Сергей.

– А может ты, Лютый, не уничтожил героин? Кто может подтвердить это? – спросил майор Брайцев. – Одна рука уничтожает, а другая рука прячет, чтобы потом продать. Вы же, офицерье, постоянно стонете, что Родина вам не доплачивает.

– Я – офицер, товарищ майор, и не мог допустить, чтобы наркотики попали в руки личного состава или еще куда– нибудь.

– Значит, подследственный, вы признаете, что имелись случаи использования наркотических веществ? – спросил следователь, записывая показания.

Сергей, понурив голову, ответил:

– Признаю, но хочу заверить – ни один грамм наркотиков не попал в руки моих воинов. Все было под контролем, – сказал Сергей, оправдываясь.

– Вот, вот, товарищ следователь, видите, Лютый подтверждает, что по своему усмотрению распоряжался конфискованным у бандитов имуществом, вместо того, чтобы оприходовать его согласно требованиям боевого устава и уголовно процессуального законодательства. Если он мог присвоить героин, то присвоить миллион долларов он тоже вполне мог. Наверное, хотел после службы купить квартирку. Бизнес организовать или на Канарах отдохнуть мечтал, – ехидно сказал Брайцев.

– Последний, кто держал в руках кейс с деньгами, были вы, товарищ майор, – сказал Сергей, переводя стрелки на ФСБешника.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – сказал майор. – Если вляпался, то не стоит валить на других. Моих отпечатков на этом кейсе нет. Ты еще скажи спасибо, Лютый, что мы не возбудили дело по факту помощи американским военным советникам. «Ролекс» золотой не на моей руке висит, а на твоей, – сказал Брайцев, выкладывая из дипломата на стол фотографии. – Вот, товарищ следователь, ознакомьтесь. Это бравые лихие парни из взвода старшего лейтенанта Лютого фотографировались на территории России с иностранными военными советниками, которые в свою очередь нарушили государственную границу.

– Это правда, подследственный? – спросил следователь.

– Вот посмотрите. Взгляните на это фото. Вот старший лейтенант в обществе военнослужащих США, а это перед ним знакомый вам кейс с долларами США. Может это советники оплатили Лютому какую услугу? На месте взрыва дома Саида Аргунского следователи– криминалисты не обнаружили тело этого бандита. Дом в воздух взлетел, а куда делся идеолог ваххабитского движения Саид Аргунский неизвестно. Зато известно, что отпечатки пальцев старшего лейтенанта Лютого находятся на этом кейсе.

– Я так понимаю, Сергей Сергеевич, что вы планировали достать из гроба сержанта Аверина деньги по окончании службы на Кавказе? – спросил следователь, рассматривая фотографии.

Сергей замкнулся и больше не проронил ни слова. Золотой «Ролекс» на руке, фотографии его бойцов с американскими военными советниками и отпечатки пальцев были тем козырем, на который опиралось все следствие. Сергей закурил и сказал:

– Я без адвоката больше не скажу ни слова.

– Что и требовалось доказать, – сказал майор Брайцев. – Вот видите, товарищ следователь, старший лейтенант Лютый почти признал свою вину.

В эту минуту Сергей понял, что как бы он не старался помочь следствию, вопрос о его осуждении уже был решен на Кавказе. Брайцев многое не договаривал. Особенно Лютого напрягла информация о том, что Саид Аргунский по какой– то причине остался жив. Сергей точно знал, что на Кавказе такие штуки не проходят. Закон кровной мести там никто не отменял, и этот факт заставлял задуматься. Саид был хитер, словно лиса. Растворившись под чужой фамилией на просторах России, он мог дождаться удобного момента и нанести коварный удар.

Лютый был признан командованием «козлом отпущения». Теперь он должен был нести ответственность не только за себя, но и за все промахи и преступления командного состава. А этот факт не мог оспорить даже самый крутой адвокат Иркутской области.

Сергей, сидя под следствием уже целый месяц, четко изучил график дежурства караула на гарнизонной гауптвахте.

Приближение субботы и воскресенья сулило всегда очередные неприятности. В наряд заступали курсанты местного военного училища, а эти будущие офицеры отличались от солдат не требованием устава, а будущим офицерским «самодурством», что, по их мнению, помогало в карьерном росте. Подобные выходки были присущи только личностям амбициозным, которые в отличие от рядового состава устава «Гарнизонной и караульной службы» не блюли. На протяжении целых суток они доставали Сергея постоянными стуками в дверь. На завтрак, обед и ужин, как правило, ему доставались лишь объедки с курсантского стола. Этот факт вызывал гнев у боевого разведчика. Лютый мог бы свободно расправиться с этим караулом, но Сергею не хотелось усугублять своего положения. Но пришел тот час, когда безбашенные генеральские сынки окончательно достали его.

Вот в один из таких дней, когда курсанты так «бдительно» несли службу, Лютый распустил свои носки. Связав из них веревку, он приладил их к своим берцам и повесил перед глазком двери на вентиляционную решетку. Лютый затаился в ожидании, словно питон и замер, ожидая, когда часовой посмотрит в зрачок. Стук сердца и дыхание Лютый синхронизировал с шагами часового– курсанта, который шел по коридору к его камере. При очередном визуальном осмотре часовой обнаружил в ней висящий под потолком «труп». То ли от не знания устава, то ли от страха, он самовольно без выводного открыл камеру и вошел в неё. Лютый затаился и когда часовой– курсант просунул тело в камеру, Сергей в мгновение ока обезоружил часового. Автомат так быстро перекочевал в руки подследственного, что курсант ничего не понял.

– Ну что, козел, прощайся с жизнью! – сказал Лютый и, передернув затвор, направил на часового автомат.

Часовой зажмурился, и Сергей почувствовал, как завтрак жидким стулом покинул тело курсанта. Через несколько секунд вся камера наполнилась запахом свежего дерьма.

Сергей коротким ударом в солнечное сплетение нейтрализовал часового и, закрыв его в камере, направился с автоматом в караульное помещение. Он босиком, словно дикий кот скользнул по гулкому коридору и спустился в караульное помещение. Через несколько секунд весь наряд лежал на полу. Лютый моментально разоружил весь караул, а будущих офицеров согнал в комнату начальника караула, где и закрыл под замок. После чего он прошел через двор гауптвахты и тихо вошел в здание комендатуры. Угрожая двумя автоматами, Лютый заставил коменданта гарнизона исполнить все его пожелания. В течение десяти минут Сергей «развлекался» над полковником. Тот, не на шутку испугавшись за свою жизнь, ползал по кабинету на коленях и просил у Лютого пощады, предлагая ему не только личную машину, но и деньги.

– Встань с пола, полковник, не позорься, – обратился к нему Лютый на «ты». – Устав караульной службы предусматривает содержание обвиняемого в совершении преступления согласно внутреннему распорядку следственного изолятора. Мне уже надоело пристегивание нар на дневное время суток. Мне надоело, что караульный постоянно стучит в дверь прикладом автомата и требует от меня, чтобы я бодрствовал. Мне надоело, что мне, боевому офицеру приносят продукты питания, которые уже ел курсантский и рядовой состав. Я требую срочного перевода в следственный изолятор МВД. Я надеюсь, что там порядка намного больше. Следующее – я требую, чтобы весь наряд уже сегодня был наказан за грубейшее нарушение устава Гарнизонной и караульной службы.

– А теперь, полковник, без протокола. Ты знаешь, полковник, что из– за таких идиотов на Кавказе погибло больше половины солдат. Все это по вине таких вот раздолбаев, как ваши курсанты, будущая гордость Российской армии. Не за себя прошу, полковник, за матерей погибших солдат прошу.

Лютый, отстегнув магазины автоматов, положил оружие на стол полковнику. Заложив руки за спину, как подобает арестанту Сергей спокойно, словно на прогулке вышел из кабинета коменданта и не спеша направился на гауптвахту в свою камеру.

– Ну что, сынок, какашки просохли? – спросил Сергей бывшего часового. – Иди, родимый, подмывайся, комендант гарнизона ждет тебя.

После ухода Лютого комендант немедленно вызвал ординарца.

– Товарищ старший лейтенант, срочно подготовьте приказ о снятии наряда военного училища с несения службы. Сегодня же весь наряд караула от имени коменданта гарнизона определить на гауптвахту сроком на десять суток. Передать начальнику гарнизонной гауптвахты капитану Синицыну, что фактическое пребывание караула военного училища под арестом – тридцать суток. Пусть, суки, целый месяц сидят и учат устав Гарнизонной и караульной службы. Я лично буду проверять! До каждой точки. До каждой запятой и с выражением, как «Евгения Онегина», – приказал полковник.

Глава тринадцатая

ЦЕНТРАЛ

Иркутский централ встретил Сергея Лютого как подобает заведению подобного ранга. Хорошо было тому, кого привозили с этапов под вечер.

По закону военную форму с Лютого сняли и всучили хозяйскую робу, такую, как носят зеки на зоне. Целый день пришлось мерзнуть в этапке. Воды на бетонном полу было достаточно, чтобы в ней можно было разводить даже карпов. Дерьмо на «параше» высилось вонючими «кучами» и никому до этого не было дела – это была этапная тюрьма.

Люд преступный набивался в эти камеры, подобно селедке, но каждый из арестантов четко знал свое место. «Блатные» сидели у окна, играя в карты, и дожидаясь перевода в камеры. «Мужики» грудились на нижних нарах, то и дело, варили чифирь тут же на кусках рваного материала. «Первоходы» ворковали в своем углу, рассказывая друг другу эротические анекдоты.

За пару часов вся хата наполнилась дымом от сигарет, горящих тряпок, и иной людской вонью, которой становилось больше и больше. От дыма, вони фекалий и мочи даже слезились глаза, и с каждой минутой дышать становилось проблематичной.

За дверьми заклацали замки, и «каторжный люд», собрав свои хотули и торбы, стал поторапливаясь собираться на выход. Каждый норовил пробиться вперед, чтобы быстрее выскочить из этого «зловонного царства» и в первых рядах попасть в баню. «Бомжи» суетились, подкалывая друг друга, в предчувствии горячей воды и возможности помыться.

По поведению было видно, что народ здесь собрался бывалый. Новичка видно было издалека обычным глазом. Те, кто прибыл впервые, с интересом разглядывали расписанные стены., которые являлись «наскальными» хранителями письменности. Все свободные места были исписаны кличками уголовников с указанием срока, определенного им судом, и даже со статьями обвинений. Бывалые «каторжане» на все эти древние наскальные письмена внимания не обращали. Лютый же старался из тысяч статей, имен, кличек, сроков определить примерный срок, который его мог ждать по статье «Хищение в особо крупном размере».

– Что, браток, ты никак впервые здесь? – спросил седовласый крепенький мужичок лет шестидесяти.

– А ты откуда знаешь? – спросил Сергей.

– Первохода браток, издалека видно… Ты сядь, посмотри, из бывалых никто так «репу» не задирает… У них свои дела. А «первоходы» те готовы на стену залезть. Но ничего – привыкнешь. Это первые пятнадцать лет трудно, а потом срок как по маслу покатится. Я уже пятьдесят лет по зонам чалюсь, мне в лагере намного лучше, чем на свободе – я уже привык. Ты, браток, если хочешь жопу помыть то раздевайся шустрее. Сейчас в баню пойдем, а «кишки» свои на прожарку сдай, чтобы не дай бог, какую мандавошку в хату не притаранить… В этих условиях они плодятся быстрее всех тварей. Через неделю вся хата будет чесаться.

Дед разделся догола и стал возле железной двери, которая была еще закрыта. Все его тело украшали татуировки. Звезды на коленях и плечах, кинжалы, змеи, черепа, церкви и лики святых «иконостасом» покрывали все тело.

– Иди ко мне, служивый! Я тебя чуть уму разуму научу, а то ты по незнанию можешь и на член нарваться! Самое главное в тюрьме – быть настоящим мужиком и на провокации всяких приблатненных идиотов не поддаваться. А уж если невмоготу будет, то можешь и рыло разбить. Драться—то, наверное, умеешь? – спросил дед вкрадчиво.

Лютый встал рядом и удивился прозорливости старого вора, который, словно из воздуха черпал информацию.

– Ты, батя, откуда знаешь, что я служивый? – спросил Сергей.

– А ты на рожу свою посмотри… На ней, как на этой стене боевой устав отпечатан… На правом плече хронический синяк от автомата. Тело имеет офицерский загар, руки до локтей и рожа черная, а все остальное, как у покойника белое. Я могу даже сказать кто ты – хочешь, – спросил дедок, окинув взглядом Сергея.

– Ну, скажи, батя, – с любопытством и заинтересованностью сказал Лютый.

– Если ошибусь малость, ты поправишь… Ты – офицер или «кусок». В таком возрасте солдатами не служат. Судя по загару – ты с юга, то бишь с Кавказа. Синяк на плече говорит о том, что для тебя автомат, как для писателя ручка… А по глазам видно, что на твоей совести трупов больше, чем у всех вместе взятых убийц на этом централе. Ты, парень, глянь на свой указательный палец правой руки. У тебя даже отпечатки и те совсем стерты курком. Судя по костяшкам на твоих руках, я могу сказать, что ты крут и не одному хачику челюсть сломал. Даю гарантию, сегодня кто—то познакомится с твоими кулаками, и я им не завидую, – сказал дед с видом опытного следователя.

Дверь в баню открылась. Лютый оказался в большом мрачном помещении. Белый кафель был покрыт странным коричневым налетом, а это говорило о том, что он никогда не мылся. Под черным потолком горело только три лампочки. Народ не спешил входить в помещение, а расползался вдоль стен, видно зная особенности местной помывки. Откуда—то сверху хлынул кипяток. Мгновенно вся комната наполнилась густым и тяжелым паром. Через несколько минут температура воды упала до нормальной. В один миг вся масса обнаженных людей бросилась под лейки. Сергей старался от деда не отходить. Для него это был не просто дед, а настоящий гид по местным «достопримечательностям».

Уже в бане старый каторжанин совсем неслышно посоветовал:

– Браток, никому ничего не говори, особенно, что ты офицер, ты меня понял!? Здесь в тюрьме не любят служивых… В каждом таком зеки видят мента. Ты понял!?

Только сейчас при виде этой картины Сергей по настоящему осознал, что он находится в тюрьме, где царят волчьи законы. Здесь выживал сильнейший и умнейший. Остальные или становились прислугой блатных, или тихими мужичками, которые корпели в промышленных зонах, зарабатывая себе на ларек, чай и выплату исков.

С одной стороны, Сергею повезло, что он попал в «тройники», а не в общую камеру. Тройники были рассчитаны на четырех человек и поэтому больше девяти арестантов туда не сажали из– за отсутствия места.

Дверь камеры открылась, и Сергей впервые вошел в совсем другой мир. На него глядели шесть пар глаз, которые словно рентген желали просветить его сущность.

Со слов деда Лютый уже был в курсе, что в тюрьме были камеры нескольких видов. В одних сидели «беспредельщики», в других – «суки», а в третьих, в пресс—хатах, физически крепкие ребята делали ментовскую работу. Они под любым предлогом заставляли каяться тех, кто молчал на следствии, не желая давать признательные показания. Уже после трех дней отсидки в такой камере появлялись первые показания, и эти сведения ложились на стол операм. Ментовские суки иногда годами кочевали из одной тюрьмы в другую, отбывая, таким образом, свой срок. За несколько лет они разу не попадали в зону, потому что многие зеки их знали в лицо и тогда за их жизнь никто не дал бы ломаного гроша. Оплатой за оперативную деятельность таких «лжеоперов» был фактор не только досрочного освобождения, но и получение довольно сытных передач. Хороший умный агент был на вес золота. Зная об этом менты на подарки никогда не скупились. Иногда огромное удивление у арестантов вызывал тот факт, что возращение сокамерника со свидания или допроса сопровождалось устойчивым запахом водки или пельменей. Такой запах в условиях тюрьмы был просто нескрываем.

– Добрый вечер вашей хате! – сказал Сергей, переступив порог камеры.

Арестанты выглядывающие из-за нар, дружно засмеялись. Сергей прошел, и увидев свободное место на шконке, бросил на нее свой матрац, а сумку с вещами засунул под нижнюю нару. Как только он устроился, услышал за своей спиной:

– Эй, бродяга, может нужно спросить, чье это место?

Не поворачивая головы, Лютый достойно ответил, как счел нужным:

– А что, ты завхоз местного общежития, или ты по всей киче места распределяешь? – спросил Сергей, и обернулся на голос.

В углу на нижней наре, сидели трое заключенных. По их наглым и лоснящимся от пота лицам было видно, что они держали всю камеру в страхе. Урки пили чифирь с конфетами и искоса наблюдали за Лютым, определив его в жертвы.

– А ты, что крутой? – спросил смотрящий за хатой. – Или ты, браток, решил ориентацию поменять?

Мужики, сидевшие по нарам, засмеялись.

– А ты на него глянь, Зеленый, он с лагеря видно съехал под раскрутку… Клифт на нем хозяйский, а вот бацацыры вольные. Я такие у ментов видел, когда меня СОБР топтал.

– Хозяйский клифт лейбу имеет с номером отряда, а у этого нет. Значит, братва, нам или мусорка подогнали, или это вообще какой казачек засланный. Рыло у него автоматное… Ну, так кто ты такой и по какой статье чалишься?

– С какой целью, интересуемся? Не с целью ли оперативной обстановки? – спросил спокойно Сергей.

– А ты, что, гнида, нас за «сук кумовских» держишь? – спросил один из арестантов с явно выраженным чувством собственной переоценки.

– Вопросы, братки, у вас какие—то кумовские, – спокойно ответил Лютый, и, присев на край нары, закурил.

– А ты, что на блатной «козе» катаешься? Может, тебя на парашу определить, чтобы ты по утрам вместо будильника кукарекал? Ты понял, гнида? – сказал один из каторжан, стараясь закошмарить Лютого.

Сергей понаслышке знал о подобном «теплом приеме» в таких камерах. Да к тому же он был готов к подобной встрече.

Блатной, как на шарнирах подошел к Сергею и, выделываясь, словно актер на сцене театра стал наезжать на Лютого. Без всяких эмоций, словно в рабочем порядке, Лютый привстал с нары и своим берцем с оборота рассадил любопытному челюсть. Тот рухнул на пол. Двое других вскочили с нары, бросив недопитый чифирь, и кинулись в драку. Лютому понадобилось всего три секунды, чтобы урки заняли место на полу рядом с первым.

Не торопясь он скинул с нижней шконки на пол матрац, а вместо него положил туда свой. Остальные мужики при виде смены власти в хате, даже как—то приободрились и повеселели. Сергей, заправив шконку, лег на одеяло, и, взяв с тумбочки кружку с чифиром, сказал:

– Что сидим, мужики? Налетай, я угощаю по случаю изменения статуса заведения…

Арестанты потянулись к Сергею, и расселись рядом с ним на нарах. Лютый сделал два небольших глотка, и передал кружку на круг, чтобы и другим хватило.

Когда побитые «авторитетные каторжане» пришли в себя, мужики уже выпили весь чифирь и, дымя сигаретами, рассказывали Лютому о тюремных порядках, которые в каждой камере почему—то разные, а в этой особенно.

– Ну, что «блатота» оклемались!? Я к вам с миром, а вы мне в душу плюёте. Не хорошо это бродяги не по катаржански… Кому я не нравлюсь тот  может съехать с хаты. С сегодняшнего дня прошу называть меня Сергеевич, потому как люблю к себе уважение… Кто захочет оспорить мое решение, прошу хоть сейчас на спаринг… Еще хочу предупредить. Кто захочет портить мне нервы или решит потешить себя в кулачном сражении, лучше уходите с хаты сами. Иначе, вас шныри вынесут на ледник вперед копытами. Я парень нервный, и терять мне нечего… Мне и так вышка светит, – сказал Сергей, приврав для куража.

От такого «расклада» блатные опешили. Такие случаи смены власти были очень редки и потому сразу обрастали легендами. Для сочности красок некоторые арестанты прикрепляли к этим легендам свои истории. Уже через месяц можно было про такого героя написать не только многотомный роман, но и снять настоящий детективный сериал.

Сейчас Сергей понимал, что уркам хочется удавить нарушителя тюремных традиций, но по их разумению с ним этот вариант не прокатывал. К тому же не все в камере хотели получить дополнительный срок за какого– то бешеного братка, который знал не только боевое самбо, но и был на всю голову отморожен. Арестанты не знали, кем Сергей был по жизни, и какие силы стояли за ним. Многие боялись, что на зоне разборки могут возобновиться и тогда конец срока может показаться той Полярной звездой, до которой даже Гагарин не смог долететь.

Со временем «каторжане» привыкли друг к другу, и Сергей достойно влился в уголовный коллектив, словно был в этом мире свой. Блатные поняли, что Лютый, несмотря на фамилию вовсе не такой лютый. Он оказался нормальным и справедливым мужиком. В нем чувствовалась сила, гонор и чувство собственного достоинства. Да и в воровских законах он разбирался не хуже любого авторитета. За эти качества уже через несколько дней Сергей снискал славу и уважение всего централа.

Как– то в один из дней на хату пришел воровской «прогон», подписанный самим Колдуном. Колдун был вором в законе. Он смотрел за Иркутским централом, чтобы никто из арестантов не занимался беспределом и жил по понятиям. А если такие появлялись, то они тут же сурово карались по воровским законам.

В том «прогоне» говорилось, что смотрящим за третьим корпусом назначается Лютый. Все блатные мужики, «петухи» и «кумовские суки» без пререканий должны слушаться его, как самого Колдуна. Он, как правильный арестант чтит воровские законы и живет по каторжанским понятиям. Так тогда и получил Сергей свое прозвище, которое было не только его фамилией, но и одновременно кличкой.

Решение Колдуна о приближении Лютого к «престолу» блатные старались оспорить. Они не хотели, чтобы какой– то неизвестный урка был с ними вровень и решал их судьбы. Авторитеты хотели обвинить Сашу Колдуна в самодурстве и самоуправстве, но старый вор окончательно поставил точку, и на этом споры утихли. Всех недовольных сторонники Колдуна и Лютого уже через пару дней поставили на место, пообещав продолжение разборок в зонах.

Колдуна боялись и менты, и даже матерые урки. Физической силой он не обладал, но его дар управлять любым человеком на расстоянии ставил его в один ранг с великими людьми уровня магов. Ему не надо было трогать обидчика руками. Достаточно было одного взмаха и, любой покушавшийся на него, просто падал и начинал испытывать такие боли во всем теле, что вынужден был прекращать все активные попытки дергаться ради своего же здоровья. За эти и другие удивительные способности его психики и внутреннего дара, каторжане нарекли Сашу Красноярского кличкой «Колдун».

Чуть позже Лютый узнал, что Колдун это и был тот дед из этапки, с которым он разговаривал в бане. По централу ходили слухи, что его сына, якобы во время первой войны в Чечне, какой– то офицер вытащил из горящего БТРа, чем спас ему жизнь. От того старый вор по кличке Колдун проникся уважением к тем, кто воевал и рисковал своей жизнью ради других.

Времени подумать над своей судьбой у Сергея было столько, что его нечем было даже занять. Лежа на тюремной наре, он погружался в раздумья, и старался вспомнить самый незначительный момент в своей службе, который мог пригодиться в суде в качестве оправдания. Но на ум ничего не приходило по той причине, что он был невиновен. Мысль всегда возвращала его к образу майора Брайцева.

Этот ФСБешник был типом очень скользким. Уже с первых встреч с ним по службе Сергея удивляло то, что тот поворачивал дела так, что бойцы его разведывательного взвода, да и другие тоже с каждого боевого рейда тащили ему доллары, наркотики, мобильные и спутниковые телефоны, золото, добытое в бою. С одной стороны, это могло выглядеть как рвение по службе, но с другой стороны, это была явная нажива, которую почему– то руководство не видело. Так и служил Брайцев в Чечне, превратив государственную службу в коммерческую организацию по вывозу ценностей.

Только здесь в тюрьме Лютый понял, как просто делать деньги на этой войне. Можно продавать оружие. Можно торговать секретной информацией. Можно даже просто убивать и грабить, прикрываясь интересами державы, которая устанавливала там конституционный порядок. Чтобы накопить себе хороший капитал, можно было в гробах убитых солдат отправлять героин, гашиш и изъятую валюту. Ведь почти всегда при запайке гроба офицер особого отдела должен был присутствовать, чтобы исключить ошибку или подмену. Зная имена и фамилии погибших солдат нетрудно было даже после войны установить место захоронения бойца. Родители всегда покажут сослуживцу место, где покоится тело боевого товарища. А уже позже, в одну из ночей можно было спокойно изъять содержимое тайника, которое долгие годы охранял погибший на войне солдат.

Как Сергей и предполагал, суд «учел» его боевые заслуги перед родиной. Его не лишили ни звания, ни заслуженных наград. Его просто лишили свободы на восемь лет и этапом в навигацию по Енисею, он был он отправлен в Туруханский край. Трибунал не принял его доводы. И не даже не обратил внимания на отсутствие его подписи под протоколами допросов. Показания майора Брайцева поставили точку в его военной карьере. Карательная машина российского закона, словно маховик, раскрученный еще в годы становления советской власти, продолжала крутиться.