Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

Ведска более не существовало, он выгорел дотла. Сохранилась лишь городская стена, ворота и Часовая башня. От города остались лишь кучи того, что когда-то было домами, людьми, деревьями – всем тем, что недавно жило, двигалось, росло, было кому-то нужным… Огонь уже потух и пепел остыл. Кучи серого легкого пепла были повсюду, ветер сметал их в большие кучи. Остовы домов еще можно было различить – и более ничего. С расширившимися глазами прошли путники через весь город. Марк по памяти вел их туда, где жили его родичи, надеясь на чудо – надеясь на то, что, несмотря на все разрушения, скоро завиднеется плоская крыша и красные каменные стены, огороженные деревянным частоколом, что скоро найдут приют, где они смогут передохнуть, и где окажется кто-то, кто знает, что делать дальше. Дошли. Но чуда не случилось – дом, куда они направлялись, был разрушен, так же, как и все здесь. Марк побледнел до синевы, личико стало таким, как бывает у маленьких ростом старичков, которые всю свою жизнь трудились, не покладая рук и никогда не ели досыта. Над развалинами не парили птицы-падальщики, которые обычно слетаются на такие пиршества. Иногда слышался тихий шелест переносимого по бывшим улицам пепла. Боргу пришла в голову мысль, что надо бы пойти к Часовой башне – им все равно вроде бы туда надо, а там будет видно. Предложил пойти – оба де Балиа кивнули, и все трое устало побрели к башне. Немного не доходя, заметили, что возле самой стены, где чернела полоска почвы, не присыпанной пеплом, ряды и ряды могил, отмеченные узкими дощечками с торопливо написанными именами: все де Балиа покоились здесь – и кастырь Аксель де Балиа, к которому должен был пойти Марк. Следом были погребены горожане, потом могила кастыря астрономов Ника де Стрази – который должен был проводить Марка туда, где нужен ключ. Последней оказалась могила кастыря повитух – той самой, с которой познакомились недавно, возле сгоревшего монастыря – матушка Кэтрин Саймон Фишер покоилась здесь. Могилы выглядели так, словно захоронения случились где-то около месяца назад. Хотя матушку Фишер путники видели всего что-то около дня назад. Джон сказал, что тут, похоже, время изменилось. Марк доковылял до могилы, на которой значилось, что здесь покоятся Грегор де Балиа и его супруга, Магдалена де Балиа, весовщики. Мальчик упал на колени, размазывая по чумазым щекам слезы, согнулся, закрывая руками лицо. Сидел, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Потом отнял руки от лица, все еще залитого слезами:

– Пойдемте, я знаю, куда нам теперь. Нам должны были помочь местные кастыри, к которым бы привел нас дедушка, но раз его нет, – судорожно всхлипнул, шмыгнув носом, – Мы тогда пойдем и все сделаем сами. Нам сейчас нужно попасть внутрь Часовой башни, туда, откуда обычно астрономы ведут свои наблюдения. А там я пойму, куда дальше.

Мужчины переглянулись, взвалили поклажу, которая стала уже совсем легкой, и пошли за мальчиком, который шел быстро, почти бежал, огибая встречающиеся препятствия. Марк словно хотел убежать подальше от этих могил. До башни добрались быстро – вот она тут, рядышком. Отыскали проем, в котором раньше была дверь, попытались войти, но какая-то невидимая темная преграда не пропускала их комнату. Там, где раньше жил звездочет, теперь поселилась какая-то мутная багрово-черная мгла, не дающая им войти. Джон достал кинжал, подаренный ему матерью в день совершеннолетия, попробовал прорезать эту преграду – ничего не случилось. Марк подошел к проему, отодвинув старших, которые не успели его остановить:

– А пусть оно попробует меня не пустить!

И вправду, мгла исчезла в тот же миг, как мальчик подошел к ней. Он шагнул вперед и исчез из виду. Джон и Брайан ринулись за Марком, но вновь появившаяся преграда не пропускала их, отбросив на несколько шагов назад. Брайан вспомнил:

– Марк говорил, что ему надо попасть на крышу, значит и нам туда же, пошли искать лестницу или что-нибудь подобное.

Пока бегали туда-сюда, пытаясь найти что-то подходящее, уже совсем смерклось. Джона передернуло:

– Я, как подумаю, что пацан там совсем один, после всего, что ему сегодня выпало, готов по стене влезть.

Борг задумался:

– А ведь верно, другой дороги и нет, полезем-ка мы по стене.

Порылся в своей дорожной суме, достал пару каких-то металлических скобок:

– Мы такие вот приспособления к ногам привязываем, чтобы по стенам подниматься. Я сразу и не подумал как-то, что можно их использовать-то. Смотри, как нужно привязывать, я первый пойду, покажу, как ноги ставить, чтобы не сорваться, потом их тебе скину, ты за мной полезешь. Согласен?

– А есть другой выход? Мальчика мы должны были беречь, а мы так по-глупому его упустили. Теперь и зубами цепляться будешь, а поползешь. Давай, показывай, как оно работает.

По очереди проползли, как пауки, по стене. Взобрались на крышу – пусто, дальше – люк, крышка открыта и снова пусто, но увидели следы маленьких ног в пыли и пепле, которые в изобилии покрывали крышу, на ступенях лестницы, ведущей вниз, оказались такие же следы. Попробовали шагнуть – удалось, багрово-черная мгла осталась в жилых комнатах звездочета. Пошли вниз, озираясь по сторонам. Лестница была надежная, в отличие от той, по которой пришлось спускаться недавно, с широкими деревянными ступенями, обработанными особым составом, и теперь по крепости не уступающими металлу, такие же деревянные перила. На стенах прикреплены гнилушки, развеивающие мрак – напоминающие их недавнее путешествие в тоннеле. Спустились еще ниже, где стало так темно, что гнилушки уже не спасали от мрака, подчеркивая его непроглядность, и с размаху наткнулись на аккуратно сложенные факелы, рядом лежало огниво, которое и сегодня через много-много лет, могло разжечь огонь. Одного факела с краю не хватало – Марк уже был здесь. Борг удовлетворенно хмыкнул, его уважение древнего мастерства кровников, пошатнувшееся было при спуске по каменной лестнице, снова укрепилось – надежность, функциональная красота, предусмотрительность и долговечность – вот чем руководствовались его коллеги, выстроившие Ведск и все увиденные потайные сооружения. На стенах кое-где виднелась паутина, покрытая слоем пыли. Спускались долго, факел начал гаснуть. А тут снова площадка с кучей факелов и огнивом, причем снова видно, что недавно кто-то им пользовался, что факелы сложены немного не так, как было ранее.

Время здесь, в темноте, тянулось медленно, казалось, что уже прошло много лет, а они все идут и идут в этой кромешной тьме, разглядывая следы маленьких ног в пыли, торопясь успеть, успеть до того, как с Марком случится что-нибудь непоправимое. Джон де Балиа никак не мог объяснить себе ту заботу и обеспокоенность, которые поселились в нем с момента, как малознакомый мальчик, вверенный их опеке Примом, шагнул в дверной темный проем. Этот мальчик, что в нем такого особенного, что заставляет нестись сломя голову вниз, не слушая доводов разума, не пытаясь даже выстроить какого-нибудь завалященького плана действий, что так не свойственно ему, весовщику. Даже Борг, махина из костей и мышц, и тот спешит так, словно это его сын там внизу, неизвестно где и неизвестно с чем или кем ему придется столкнуться. И то, что Прим велел приглядывать за мальчиком, здесь не при чем.

Лестничный проем сужался, запахло пылью и сыростью, весовщик и каменщик уже почти бежали, прыгая через несколько ступеней. И вдруг, ррраз, и погоня за неизвестностью прекратилась. Борг налетел на Джона, едва не свалив того с ног. Площадка, куда привела их лестница, была мала и узка – едва всем троим хватило места. В центре ее возвышались металлические трубы, рядом с ними валялись пропитанные маслом тряпки, в которые, видимо, были ранее завернуты эти трубы. Рядом с металлическим постаментом стоял Марк – живой и пока невредимый, держа в руках ключ – блестящую маленькую штуку, которую они не раз видели у мальчика на шее. Ключ, помещенный в скважину, не желал поворачиваться и мальчик изо всех сил пытался провернуть его. Джон пригляделся, и в миг у него в голове сложилась картинка, обжигая чувством избранности и гордости. Древнее проклятие, семь башен, семь ключей, Марк – ключник, а они – его свита, обязанная уберечь его от напастей – любых, которые могут встретиться. Откуда пришло знание – непонятно, но все было так. И Джон подумал о ключе, почему тот не желает подчиняться, голова весовщика в таких ситуациях работает очень быстро, поэтому ответ пришел сразу: светила проходят свой дневной и ночной путь в ту же сторону, что и часовая стрелка, крикнул мальчику, покрасневшему от напряжения:

– Марк! В другую сторону, в другую!

Марк, не глядя на кровника, кивнул и повернул ключ в другую сторону. Ключ накалился, побелев от жара, провалился в скважине, и почти сразу раздалось равномерное гудение пощелкивание, что-то неведомое в глубине Зории начало работать. Ладони Марка обожгло так, что волдыри прикипели к нежной детской коже, лопнули и зашипели на обожженной плоти. Мальчик не чувствовал боли – пока. Металл труб раскалился так, что на него стало больно смотреть, потом померк, начал пощелкивать, остывая, а потом они принялись медленно погружаться. Марк, наконец, отошел от всего этого непонятного нагромождения металла. Смеясь и плача одновременно, он повторял и повторял:

– Оно работает, оно работает.

Борг успокаивающе забубнил:

– Работает, конечно, дай-ка я твои руки посмотрю.

Джон увидел, как с маленьких ладоней ручьем льется кровь. Волдыри от ожогов лопнули, руки были сожжены почти до мяса, а Марк, не почувствовав боли, даже не заметил этого. Борг оторвал от своей нижней рубахи два клока ткани, замотал мальчику ладошки, сгреб его на руки, кивнув весовщику на сумки:

– Надо выбираться отсюда, да поскорее, мало ли что тут еще может случиться.

Джон, не рассуждая, подчинился, все еще потрясенный тем, что произошло. Марк пытался сопротивляться, ворча, что он и сам может идти, но каменщика было не переубедить – он молча поднимался, и вскоре мальчик затих, задремав от равномерной качки. Джон пробрался вперед, сейчас он нес оба факела, освещая дорогу. Подъем казался еще более долгим, чем спуск, весовщик иногда оглядывался и видел, что кровь у Марка не остановилась и иногда тяжелые темные капли, пропитавшие тряпки, срываются и падают на пыльные ступени. А снизу слышался какой-то непонятный шорох. Узнавать, что там шуршит, времени не хватало, нужно было спешить, выбраться на крышу и позаботиться о здоровье их маленького отважного друга. Марк что-то пробормотал про голубей, про то, что надо еще отправить в Блангорру весть о том, что ключ на месте, что все, все, что они должны сделать – сделано.

Борг, пошатываясь от усталости, поднялся, наконец, на крышу, тяжело преодолев последнюю ступеньку лестницы. Уселся рядом с люком, легонько опустив на крышу свою драгоценную ношу. Марк уснул, его ладони вроде бы перестали кровоточить, и каменщик решил пока не беспокоить мальчика. Борг склонился вниз, негромко окликнув своего напарника:

– Эй, ты, где там? Помочь тебе?

С лестницы донеслось:

– Ты сверху помоги. Принимай, я тебе сейчас факелы подам. Они нам еще понадобиться могут.

Борг свесился пониже, и едва успел отпрянуть от протянутых ему факелов:

– Ты, это, поосторожнее, меня чуть без глаза не оставил.

– Ага. Я еще сумки сейчас тебе подам, принимай.

Каменщик, с детства натренировавший руки переноской всяких тяжестей, легко поднял и факелы, и их поклажу. Джон, преодолев последние ступени, оказался на крыше – легко ступая, словно и не преодолев долгого подъема. Брайан, увидев своего спутника таким же, каким тот был в начале пути, заворчал:

– Вот раньше мне никто не говорил, что весовщики такие выносливые. Надо было тебе мальчика нести.

Подумал немного и добавил:

– И сумки, да и меня, пожалуй, в придачу.

Джон ухмыльнулся:

– Ну да, а мы и не распространяемся особенно про это. А то каменщики бы нас навьючивали, похлеще всяких грузовых повозок. Как там Марк?

– Спит. Надо бы под повязки заглянуть, только можем опять рану растревожить – я таких ожогов в жизни не видал. Он про каких-то голубей все бормотал. Ты не знаешь, о чем это он?

– Я слышал, что ему надо в Блангорру отправить птицу с вестью, что здесь все сделано, к Приму. Голуби должны были быть у астронома здешнего, только вот с таким пожарищем из птичек отменное жаркое получилось. Надо нам придумать, на чем будем отсюда выбираться, да спешить. Раз птицы нет, значит надо самим новости принести, как можно быстрее.

– Да здесь во всей округе нет ничего, на чем можно ездить. Мы ж сами видели – выгорело все, и замок и монастырь. На тебе, наверное, и поедем.

Весовщик сморщился, хрюкнув от сдерживаемого нервного смешка. Сели, спиной к парапету крыши, задумались. Марк заворочался во сне, бормоча что-то себе под нос. Давно наступила ночь. Над сожженным городом уже перемигивались далекие и равнодушные звезды, ночные светила проливали свой мертвенно-белый неяркий свет на руины. Брайан предложил по очереди вздремнуть хотя бы несколько часов, Джон согласился, выбрав первое дежурство себе:

– Я сейчас буду, как местный звездочет. Сидеть и наблюдать. Вон там, смотри, семь их в ряд выстроились. Помнишь, как там, в пророчестве: «Когда сойдутся в парадном шествии семь звезд…»

– Брр, не напоминай. Я его в детстве даже слушать боялся. Меня только им и пугали. А откуда ты про звезды знаешь, может быть, это совсем другое – линия эта.

– Да нет же. Вот смотри, вот эти семь – это спутники Зории, ночные светила. Которые мелкие – это звезды и есть. Я названий не помню, но расположение созвездий запоминать приходится, мне по ним приходилось путь находить. Весовщики все же не астрономы, чтобы названия их знать.

Борг кивнул, попытался улечься удобнее и уснуть – ан нет, не получалось удобно на жесткой каменной крыше. Поворочался, поворочался и сел рядом с де Балиа. Так и сидели в ожидании рассвета, изредка перебрасываясь фразами. Марка укрыли всем, что нашли теплого – ночи стали промозглыми, холодными. Самим приходилось иногда вставать и разминаться, чтобы согреться. Костер разжигать не рискнули, мало ли кто на огонь может пожаловать. «Пылающий огонь в дотла сгоревшем городе выглядел бы насмешкой», – подумалось де Балиа-старшему.

Край горизонта порозовел, потом поалел – дневные светила всходили, приступая к своей ежедневной работе. Мальчик начал беспокойно ворочаться, потом резко сел:

– Где это я? Мне нужно спешить, – схватился за цепочку, которая по-прежнему была на шее, но пустая, не обнаружив на ней ничего, встревожился еще больше.

– На крыше, Марк, спешить нам теперь нужно только в Блангорру. Ты все сделал. Ты уже все успел, – ответил Джон.

– А голубя я отправил? Я почему-то ничего не помню, – начал с удивлением разглядывать пропитанные сукровицей тряпки, которыми были замотаны руки.

– Голубя здесь теперь и в жареном виде не найдешь. Сами вместо голубей полетим, вот только придумаем как, – вступил в разговор Борг.

– О! Я вспомнил, это же вы меня несли, да?

Брайан кивнул, смутившись. Уже совсем рассвело, притихший на ночь ветер принялся свистеть с новой силой, раздувая кучи пепла по улицам, кое-что долетало и до крыши, путники спустились вниз. Заглянули в жилье астронома – из чистого любопытства, в хрупкой надежде обнаружить кого живым. Никакой темной мглы теперь в бывших комнатах звездочета не обнаружилось. Там валялись кучи обломков мебели, обрывки штор, различный мусор. И шуршащая тишина. Путники решили выбираться из города, благо городские ворота рядом, теперь их и запирать некому.

Когда путники пересекли городскую черту, ворота с грохотом упали, перекрывая путь в город. Борг и де Балиа-взрослый переглянулись, многозначительно пожав плечами – что-то закрывало им путь в сожженный город. Марку перевязали руки, которые оказались обожженными и израненными так, что жалко было смотреть. Мальчик ни разу даже не пикнул во время перевязки, его кровник одобрительно похлопал его по плечу. Марк же впал в какое-то отупение, спасительное для его нынешнего состояния. Такая ноша для взрослого не всегда по плечу: в один день увидеть столько смертей и пожаров, спалить руки до кости, выполняя поручение, от которого зависит судьба Мира, и узнать о гибели родных. Оказавшись у ручья, который заприметили еще тогда, когда шли в Ведск, умылись и перекусили, решили отправляться в столицу – пока на своих двоих, а там – будь, что будет. Распределили совсем уже легкие сумы, проверили обувь и пошагали.

Глава 9. Ящерино

Мирра Розенпорт, рожденная в Юганске, очень обрадовалась, когда узнала, что ее путь лежит в Ящерино, которое находилось неподалеку от ее родного города. Она с малолетства путешествовала с родителями по всяким выставкам, ярмаркам и тому подобным мероприятиям, поэтому к дорогам привыкла. Путешествие в подпочвенных самодвижущихся тележках по тоннелям, конечно, не было обыденным, но не пугало. Мирру, когда ей исполнилось два года, отправили в учебные заведения для детей купцов. Она приезжала в родительский дом лишь на каникулы, которые случались дважды в год – в сезон ветров и в самом начале сезона дождей. По окончании обучения в младшей школе ей надлежало вернуться домой, чтобы выбрать – каким видам торговли она желает обучаться более углубленно. Во время этой поездки ее и выкрали драконы. Мирра и еще несколько выпускников выехали рано утром на почтовых подводах, надеясь к ужину уже оказаться дома. В дороге возница задремал, слегка ослабив поводья – перебрал вчера немного, вот и сморило, дети спали давно, уснули почти сразу после отъезда из города – так убаюкивающе раскачивалась подвода, и в такую рань пришлось вставать, что не уснуть было невозможно. Лошади, воспользовавшись неожиданной свободой, немного свернули с дороги – на обочине зазывно зеленела сочная трава – решили перекусить. А потом, как вихрь налетели крылатые ящеры и унесли всех детей, ехавших в Юганск. Из всех, кто тогда был в подводе, уцелела только Мирра…

Девочка улеглась, повозилась, устраиваясь в углу тележки, и сразу заснула после того, как их повозка набрала скорость и покатилась по едва видимым в свете гнилушек металлическим дорожкам. Ее спутники, едва знакомые друг с другом, умостились в разных концах повозки и сидели, погрузившись в свои думы. Мирру сопровождали купец, дальний родственник самого нынешнего верховного кастыря Голдмана, Богуслав Садко и свободнорожденный, охранник Дворца правосудия Блангорры Яков Куцуба, которому были даны самые блестящие характеристики начальником охраны – а как же, у самого Маршалла служил, того самого, что пропал без вести. Столь несхожих людей надо бы еще поискать во всем Мире. Богуслав Садко – маленького роста, немного торчащие уши, вечно всклоченные волосы неопределенного темного цвета, мясистый крупный нос, сухощавый, нетребовательный ни к одежде, ни к еде, ни к питью. Но – блестящий оратор, кристально честный, дальновидный и прагматичный. Средних лет, холостяк, можно сказать – завидный жених – состояние неплохое нажил, только вот внешность не та, на которую женщины падки. Но надеялся когда-нибудь встретить ту, с которой и старость встретить будет не скучно. И напарник его Яков Куцуба – высокий, мускулистый, крепкий, румянец во всю щеку, шапка темно-русых волос, мясистые красные губы, избалован хорошей кухней весовщиков и подачками мирян, желающих во что бы то ни стало, попасть на прием к высокому начальству. Сметливый, сильный, но зависимый от обстоятельств, при случае старающийся не упустить свою выгоду, стремящийся получить все и сразу, при этом еще бы особо не напрягаться. Говорить попутчикам было не о чем, вот и молчали. Богуслав сидел напряженный – ему-то как раз такая обстановка была в новинку, он и путешествовал немного – его ювелирная лавка, расположенная рядом с площадью Согласия, приносила баснословный доход и требовала неусыпного внимания. За товаром сам почти не ездил – заказывал камни с кровниками, они и привозили требуемое со всех сторон Зории. Богуславу оставалось лишь превратить блестящий камушек в произведение искусства, что он с большим мастерством и делал. Это его ожерелье с бледно-голубыми матовыми камнями, изящно вплетенными в оправу из драгоценного металла, привезенного из Диких земель, названия который в Мире не имел потому, как впервые его здесь видели, одевала Прима на церемонию представления верховных кастырей недавно. Богуслав очень гордился этим. Для него громом прозвучало назначение хранителем для какой-то девочки, пусть и кровницы – чтобы еще и куда-то сопровождать, да еще и вот так – в тоннелях, в каких-то странных повозках. Мда. Куцуба тоже сидел, вроде задумавшись. Так со стороны казалось – долгие годы служба в охране приучили спать на посту с открытыми глазами – как и сейчас. Сидит человек, бдительно глядя в одну точку, моргает редко, вроде как думу думает о чем-то, ан нет – спит. Якову снился сон про его бывшего господина, у которого ему нравилось служить больше, чем у других – они понимали друг друга с полуслова. Потом куда-то запропал он, господин главный весовщик, Скаррен де Балиа, Маршалл Мира. Разное болтали, да не верилось в это как-то – на рынке бабки-приживалки, те, что у весовщиков живут, шептались, что он стал крылатым ящером и улетел куда-то. Ха, господин-то Маршалл, которому и так неплохо жилось, к которому реками стекались деньги? Он-то улетел, вот сказки хронячьи. Яков даже усмехнулся во сне. За что вот любил охранник своего господина, так это за то, что тот делился – когда мясом парным, когда еще какой снедью, хотя денег никогда не давал, ни разу.

Яков жил один – ни отца, ни матери не помнил, рос на улицах, потом приворовывать начал, когда к совершеннолетию пошло дело. А как иначе прожить было – уметь он ничего не умел, а кушать сладко хотелось, да и одеться-обуться, девку, опять же, бесплатно найти тяжело – или уж страшная совсем будет, старая, безухая или больная. Пошел красть – сначала неплохо пошло, а потом на одном деле погорел – и надо же попасться было на глупости: резанул незадачливого горожанина, который вздумал рот раскрыть, когда ему кошелек облегчали. А потом еще и сглупил, окровавленный нож выкинул, решив, что ему улика не нужна. Там в кустах этот ножичек с его отпечатками и нашел Скаррен де Балиа, в ту пору еще молодой весовщик. Яков, не стал запираться, вымолил отсрочку и помилование – поделившись тем, что у него было. Было-то немного: три кошеля с монетами, все и отдал. Не хотелось без ушей ходить – каждому объясняй потом, за что обезушел, да и после смерти, говорят, ничего хорошего с безухими не происходит, хотя про это-то Куцуба меньше всего задумывался. Тиманти, опять, же с безухих втридорога за услуги драли. Связываться с безухими никто не хотел, шайку не сколотишь, в свою – никто не возьмет, приметен слишком. Всю жизнь потом бы пришлось, как крыса помоечная, подбирать то, что другие выкидывают. Три кошеля сделали свое дело, и почему-то проникся молодой весовщик сочувствием к незадачливому вору, пристроил в охрану. Тогда отец его еще Маршаллом был – в столице царил порядок, беззаконники по струнке ходили – частенько приходилось на промысел уезжать, чтобы с голоду не сдохнуть совсем. Девкам незаконным тоже тяжеленько приходилось: они, конечно, работали, но в казну десятину платили и немалую, не пожируешь особо на то, что перепадала в их карманы. А потом на должность заступил Скаррен, вроде как обязанности исполнял, но ключа пока ему не доверяли. Куцуба был очень обрадован, когда узнал об этом. И не зря. Скаррен не забыл мелкого воришку, готового делиться. Вскоре Яков лично охранял покои де Балиа во Дворце Правосудия, где однажды нечаянно узнал маленькую тайну Скаррена – его неизбывную любовь к деньгам. И вот сейчас, снилось Якову, что господин его предлагает те три кошеля – полные не только монет, но и всяких драгоценных безделушек, и дна у тех кошелей нет, в обмен за невинную услугу: как прибудут в Ящерино, лишь просто подумать о нем, о Скаррене. И Яков, конечно же, кивал во сне, и пожимал господину руки, прося не беспокоиться о такой безделице. Помня о том, что долг его перед Скарреном несоизмерим с услугой – весовщик так повернул дела, что Яков стал чистейшим гражданином Мира, никогда и нигде не запятнавшим себя перед законом. А тут – какая-то незнакомая девчонка, которую надо проводить зачем-то к кастырям в Ящерино. Куцуба пообещал бы все, что угодно своему господину и за меньшую плату, да зачем отказываться, если предлагают большее. А потом, Скаррен еще и намекнул, что потом, возможно, если пройдет гладко, будут вместе добывать всякие интересные интересности. После этих слов охранник и вовсе разомлел: а как же, он, Яшка Куцуба, свободнокровка без роду и племени, не знающий своих корней, будет другом такого человечища, все кровники которого записаны в специальные книги, который в предках своих имеет бога Веса! Потом Скаррен во сне почему-то нахмурился и пригрозил, велев не раскисать и не подавать виду своим спутникам, чтобы они не догадывались ни о чем как можно дольше:

– Смотри же Яков, если оплошаешь, не только тебе погибель придет. И мне головы не сносить!

– Да, да, да, да, мой господин! Всенепременно, – преданно закивал головой Яков.

– Что ты, как болванчик, пустой своей головой киваешь? Что да, да, да? Сейчас по твоей умильной роже можно читать, как по открытой книге, не только вечно настороженному купцу, а и любому ребенку. Проснись, проснись и будь начеку.

И тут Куцуба на самом деле проснулся. Тряхнул головой, оглядываясь по сторонам, во сне-то и подзабыл – где он. Поначалу смутил полумрак, окружавший быстро и бесшумно мчащуюся повозку. Потом разглядел гнилушки, прикрепленные к стенам на равных расстояниях, и вспомнил – где, что, как и почему. Осторожно пригляделся к спутникам и успокоился: девчонка, Мирра, кажется, так и спала; купец сидел погруженный в раздумья и отрешенный от всего вокруг. От нечего делать принялся разглядывать стены вокруг, которые показались немного другими, чем ранее. Приглядевшись, понял, в чем дело: почва, из которой были сложены стены, за прошедшие времена повывалилась из швов, оголив камни, по ним непрерывным потоком стекала вода. Металлические дорожки, такие гладкие и блестящие в начале пути, теперь стали темными, покрытыми лохмотьями ржавчины.

До Ящерино из Блангорры было три-четыре дня пути, это если по дорогам да на лошади, и полдня – по тоннелям. Коротенький путь выходил. И эти полдня подходили к концу. Мирра проснулась оттого, что захотелось пить и кушать. Проснулась, попросила у господина Садко что-нибудь перекусить и попить. Купец оживился, они вдвоем придумали некое подобие стола, который постарались накрыть со всем своим врожденным изяществом. Позвали Куцубу закусить, чем Торг послал. Охранник, не раздумывая, присоединился – он сызмальства придерживался правила, что нужно есть столько раз, сколько будет еда попадаться. С кем – неважно, лишь бы кормили, а там – будь, что будет. И сейчас особо не церемонился, перекусывая с удовольствием и аппетитом изрядно проголодавшегося человека, не замечая, как купцы переглянулись, глядя, как он уничтожает их припасы, не подумав даже заглянуть в свои сумы. Мирра ела неторопливо, аккуратно, тщательно пережевывая каждый кусочек. Богуслав вкушал пищу также. Купцы знали толк в кушаньях, но знали и их истинную цену – поэтому к любым деликатесам относились, как привычной роскоши, но и, не разбрасываясь ими. Роскошь окружала каждого купца с рождения, лишь в учебных заведениях все было устроено с нарочитой скромностью – как раз для того, чтобы научить определять истинные ценности.

Вскоре после трапезы в тоннелях обнаружились неприятные странности: с потолка начало покапывать – сначала изредка, потом почаще, вода начала стекать небольшими ручейками. Посмотрели по картам – оказалось, что сейчас проезжают под реками – сначала пересекли Тихую, Щедрую, а теперь едут под Хилой. Вскоре будут проезжать под Калитной трясиной. Об этой самой трясине много всякого рассказывали – страшного и смешного, но в основном, конечно же, страшного. Показались первые признаки того, что тоннель проходит под трясиной: потолок теперь был сплетен из корней растений, кустарников – всего того, что осмеливается расти на топях. С потолка постоянно текло, вода начала заливаться и в тележку, приходилось вычерпывать ее, чтобы не сидеть в сырости. Мирру посадили повыше, чтобы она не промокла. Прим ясно дал понять, что девочка должна вернуться обратно в целостности, сохранности и добром здравии – Богуслав и не думал пробовать вызывать гнев правителя какими-то неразумными действиями. Впрочем, он просто любил детей, хотя своих не было, к тимантям иногда хаживал, да и просто к любительницам, бывало, попадал, но ни одна не пришла и не осчастливила его новостью о ребенке. И сейчас, глядя на девочку, Богуслав ловил себя на мысли, что именно такой он бы хотел видеть свою дочь, если она у него когда-нибудь будет: крепкая, хорошенькая, умненькая. Такая кроха, а поди ж ты – доверенное лицо Примов.

Вода прибывала, сплетенные корни с трудом сдерживали маленькие ручейки, стекавшиеся в небольшие речки, грязные, несущие с собой болотную вонь, иногда сверху падали полуразложившиеся останки мелких неосторожных животных, попавших в топь. Повозка едва успевала проехать, как от сотрясения воздуха, которое она создавала там, где уже много-много времени царило полное спокойствие, начинали разрываться корни, несущие на себе всю тяжесть Калитной топи. Сквозь прорехи сочилась густая вонючая жижа, грозя затопить тоннель, подталкивая своим весом и течением повозку, заставляя двигаться быстрее и быстрее, несмотря на поврежденный временем и влажностью металл дорожек. Болото напирало, грозя перевернуть повозку. До Ящерино оставалось недалеко, надеялись лишь на то, что успеют добраться до того, как топь поглотит их. Вот уже темные дорожки, по которым они мчались, посветлели, на них исчезли следы ржавчины. Вдалеке показалось светлое пятно – по всем расчетам, снаружи уже должен наступить день. Повозка ускорялась, летя к концу пути. Пятно света увеличивалось, и уже было видно, что это – выход. Путники бросили бороться с прибывающей водой, хлюпающей под ногами, им оставалось только сидеть и ждать развязки. Возвышение, построенное древними каменщиками, для остановки по нуждам путешественников на последнем отрезке пути было смыто водой, повозка не остановилась там, где должна была, а пролетела это расстояние с бешеной скоростью, покидая тоннель. Повозка вылетела за пределы пещеры и рухнула, внизу путников ждали негостеприимные острые пики скал, на которые они неминуемо должны упасть. Богуслав, быстро сообразив, сгреб Мирру в охапку, прокричал ей в ухо, стараясь перекрыть свист ветра, что она должна сейчас во всем его слушаться. Привязал перепуганную девочку к своей спине, велел держаться изо всех сил и закрыть глаза. Попросил Якова не покидать их маленькую спутницу и доставить ее до кастырей, если с ним случится что-то. Мирра висела на его спине, сжавшись в комок, Яков держал сумки, готовясь спрыгнуть с повозки, как только это станет возможно. Камни приближались и – бах, хрясь – повозка рассыпалась, Куцуба успел выпрыгнуть, девочка упала на купца и не пострадала. А Садко, упав на камни, принял на себя основной удар и лежал на животе, неловко повернув голову, из-под которой растекалась лужа крови. Мирра потрясла его за плечо: