Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

– Дан, да я к вам навеки перееду, если живы будем. Ты уверен, что мне не надо тебе помогать?

– Да иди ты уже! Я не могу одновременно разговаривать и поджигать тут у тебя все, кинь мне твой факел. У Мирры еще два осталось, вам должно хватить. Идите!

– Лови! И – увидимся, друг мой! Я с госпожой Риввой не намерен объясняться, если ты решишь домой не являться!

Ди Ойге заглянул в проем и увидел, как на купца со всех сторон надвигаются полотна пыльной паутины, сплетаемые с немыслимой скоростью. Все членистоногие, которые были в доме, теперь окружили жертву, решив упаковать ее в кокон. Но безмозглые создания не могли знать, что купец, конечно, добыча упитанная и вроде спокойная, но жизнь свою защищать привык и не в таких переделках. Поэтому звездочет не позавидовал тем, кто попадется под руку разъяренному купцу. Подхватил сомлевшую Мирру, оба оставшихся факела перехватил в одну руку и начал подниматься по лестнице. Ни одна ступенька не скрипнула – все было как прежде, древние строили на совесть, уж сколько времени прошло, а нигде не обнаружилось ни сучка, ни червоточинки. И материал и работа – высшего качества. Поднялись на крышу. Мирра на прохладном ночном воздухе очнулась, задышала часто-часто и пришли слезы. Девочка плакала молча, лишь иногда тихонько пошмыгивала носом. Ди Ойге не знал, как утешать плачущих таких образом девчонок, он придумал лишь отвлечь ее:

– Пойдем, в телескоп посмотрим.

Слезы тотчас же высохли, и шмыганье прекратилось. Сам не зная того, Ян угадал сокровенное желание девочки, да что там – все дети Мира, без исключения, мечтали хоть одним глазком заглянуть в ту штуку, в которую смотрят астрономы. Звездочет плотно закрыл крышку, которая прикрывала лаз, открыл объектив, сначала сам приник к окуляру, чтобы настроить его и вздрогнул. Прямо перед его глазами в ночном небе разворачивался парад звезд, выстроившихся в одну линию. Семь звезд пророчества хвастливо, словно солдаты на параде выровнявшись, светили ярко и яростно, предвещая гибель, о которой Мир знал всю свою историю. Подумал немного и передвинул трубу в сторону, наведя на ту часть звездного неба, которая не была такой тревожной:

– Пойдем, смотри вот сюда.

Девочка привстала на цыпочки, стараясь дотянуться до окуляра, от предвкушения высунув немного язык. Восхищенно выдохнула:

– Ух ты! Они так близко, такие яркие!

Повернулась к звездочету, в глазах, казалось, еще полыхали отсветы только что виденного. Не сразу Ди Ойге понял, что это отражается у девочки в глазах. Отточенным веками и закрепленным в памяти еще его предков движением, наклонил телескоп, сняв его со штатива, сунул под мышку, другой рукой подхватил девочку, о факелах раздумывать уже стало некогда – бросил здесь, и рванул крышку – не поддалась. Выругался шепотом – щеколда, забыл, старый дурень, про щеколду. Трясущимися руками начал открывать ее – не поддается, приржавела. А то, что так напугало звездочета, снова приближалось – огромные глаза, светящиеся во мраке, свист крыльев. Рванул щеколду из последних сил и – о, чудо! – она открылась. Рывком поднял крышку, сунул Мирру вниз, потом прыгнул сам, спотыкаясь о каждую ступеньку, еще немного вниз, и присел, чтобы унять дыхание. От треволнений кололо в боку, глотка была суха, как пень в летний день, руки тряслись. Мирра села рядом:

– Там дракон был, да?

Казалось, девочка уже ничему не будет удивляться после того, что ей пришлось пережить.

– Да, Мирра, он и был.

– А вы не разглядели, какого он был цвета?

– Да вроде бы красный. Я не обратил внимания – сама понимаешь, некогда было. Мы с тобой там факелы оставили. Без них внизу, наверное, плохо придется.

И до астронома дошло, что они не сидят в кромешной темени – он ясно видел лицо девочки, хотя, конечно, не ясный день, но все же. Огляделся и заметил, что к стенам прикреплены гнилушки, светящие призрачным неярким светом.

– Вот нам и свет! Пойдем, пока еще чего не приключилось.

– А мы господина Гендлера ждать не будем?

– Нет, детка. Ты же слышала, как мы договорились. Он нас будет ждать потом возле дома, когда управится со всей этой паучьей мерзостью.

Мирра, поджав губы, как от боли – несмотря на шок, она очень хорошо запомнила, о чем перекрикивались купец и астроном перед расставанием, серьезно, по-взрослому кивнула. Протянула руку и первая шагнула вперед.

Спускаясь, они добрались до небольшой площадки, на которой аккуратной кучкой лежали факелы, рядом пара камней, явно предназначенных, чтобы развести огонь. Ди Ойге поднял один факел, оглядел со всех сторон: интересная штука попалась. Ян всю жизнь копался во всяких древних и просто старинных книгах, свитках, горшках, которые несли ему со всей округи, интересуясь происхождением каст, историей и развитием Мира и Зории в целом. А тут ему в руки попалась самая что ни на есть древняя находка: изделие древних строителей – дерево не было остругано, а лишь кое-как отрублено, потому как для факела все равно – гореть может и необработанное – обмотано какой-то тряпицей, тоже явно старинной. Ян не удержался и оторвал кусочек ткани, чтобы потом на досуге, если он когда-нибудь появится, разглядеть повнимательнее. Подпалил по два факела, трубу от телескопа запрятал тут же неподалеку, рассудив, что, если им придется идти назад – то они пойдут этой же дорогой. А уж если не судьба подняться вообще, то и труба ему потом будет ни к чему. С факелами сразу стало уютнее. Лестница начала сужаться и вскоре они могли идти только по одному. Первым шел астроном – на всякий случай, потом поспевала девочка. Мирра, пришедшая в себя настолько, что снова начала с интересом вертеть головенкой, разглядывая гладкие стены, окружавшие лестницу, сообщила, вздохнув:

– Эх, жаль, что мы с собой тех вкусняцких пироженок не взяли, которыми тетя Ривва угощала. И у меня ножки устали и глазки закрываются.

– Потерпи, детка. Вот попадется нам площадка, чтобы лишние факелы потушить, я тебя понесу, – ему совсем не улыбалось спускаться вниз, оставляя за собой полыхающий костер. Итак, неизвестно, что с домом случилось, а, если еще и самому себе пятки поджарить, так и вовсе худо будет.

А сейчас пока тушить огонь совершенно не обо что. Гладкие каменные стены, равномерно утыканные гнилушками, деревянные ступени – вот и все, что окружало их. Об стены как-то руки не поднимались – не мог никак вот взять и в эту ровность воткнуть пылающую деревяшку. Пришлось идти. Но древние, как не раз убеждался Ди Ойге, были очень умные люди – площадка, вытесанная из грубо обработанного камня, не замедлила себя ждать. Присели на ступеньки, оставили гореть лишь один факел, затушили ненужные, аккуратно сложив их возле стены. Отдохнули немного. Ян посадил девочку на закорки, и продолжил спуск. Монотонность и тишина делали свое дело, усталая Мирра вскоре сонно засопела, привалившись головкой к плечу. Астроном перехватил ее поудобнее, поймав себя на мысли, что спуск кажется бесконечным – они уже словно не первый год идут вниз, никак не достигнув цели. Тишина, поглотившая все звуки, обволакивала, притупляя внимание. Вот нога соскользнула со ступени, едва не сорвавшись, астроном заставил себя встрепенуться и быть внимательнее. По его ощущениям наверху уже давно наступил день, а им еще идти и идти. Вскоре снова показалась площадка, на которой можно передохнуть. Ди Ойге присел на ступеньку, осторожно переложив спящую девочку себе на колени. Посветил вокруг и увидал такую же аккуратную кучку факелов, снова два камня и ветошь, если вдруг не удастся сразу факелы поджечь. Его поразило, особенно после паучьего нашествия в доме, что здесь не было ни пыли, ни следов деятельности каких-либо насекомых или грызунов, которые обычно в изобилие заводятся в нежилых помещениях. Воздух был свежим, откуда-то явственно тянуло травой, лесом. Если закрыть глаза, можно представить, что ты идешь по прогретой солнцами степи, а травы, которые достают до пояса, мягко колышутся от едва ощущаемого дуновения ветерка. Вокруг – тепло, птицы щебечут в траве, стрекочет всякая насекомая живность, и нет никаких драконов, пожаров, лестниц и пауков, и не надо никуда спускаться во тьму, в которой неизвестно что ожидает. Лишь солнечный свет, ласково греющий, лишь пряный запах нагретой почвы… Внезапно астроном проснулся: «ОЧНИИИСЬ!» – в уши кричало, свистело и пищало что-то кривляющееся от страха. Потряс головой, гудящей, словно перепил намедни ущельского винца за столом у щедрого Гендлера. Ощутив какую-то подозрительную легкость, огляделся вокруг. И тут, словно ударило под вздох: девочки на коленях не было. Все лежало на местах, лишь не было его маленькой спутницы. Задержал дыхание, ощущая липкий потный страх и непоправимость случившегося: уснул, как последняя сволочь, свалился в дрему, упустив то, что нельзя терять ни в коем случае. Подумал, что она вернулась или захотела по-маленькому, ну или по-большому, застеснялась, и пошла искать, где бы спрятаться. Заметался по узенькой площадке, схватившись за волосы, заставляя себя думать. А может быть она вниз одна пошла? А факел, факел она не взяла. Тьфу ты, нет, значит не вниз. На всякий случай решил покричать:

– Ау, Мирра! МИРРА! Ты где? Отзовись!!!

Тишина. Слышно лишь его собственное учащенное дыхание, да стук сердца, звук которого словно отдается от гладких стен. Покричал еще, и снова безответно. К сердцу подступала безысходность и отчаяние. Его бесцельные метания прервал отклик снизу, такой неожиданный, что астроном чуть не намочил штаны:

– Господин Ян, спускайтесь. Я услышала, что вы проснулись, только кричать страшно было. А потом стало так интересно, как ваш телескоп, только по-другому. Пойдемте. Тут светло! Я, как услышала, что вы меня зовете, хотела подняться потихоньку, да побоялась вас напугать.

Астроном потихоньку выругался – ага, напугать побоялась – он тут со страху чуть кучу не наложил, еще добавил крепких словец, от нахлынувшего облегчения затряслись колени.

– А я вас слышу. Мама говорила, что такие слова говорить нельзя никогда!

– Извини, Мирра. Ты меня очень напугала. Я проснулся, а тебя нет. А мама тебе не говорила, что так делать нельзя? Уходить, не предупредив? Я тут чуть с ума не сошел!

– Оейеечки, нет, я не подумала. А я, когда с мамой и папой жила, была маленькая, и никуда не уходила, а потом меня учиться отправили, там можно было. Вот я проснулась, и мне стало скучно, я и пошла вниз. А факел я не взяла, потому что нельзя детям огонь разводить без взрослых. Я только один разочек была с мальчишками, которые сами огонь развели – когда мы от драконов убегали, нам тогда кушать очень хотелось, и мы рыбу пекли в костре. Вот. Вы идете? Или мне подняться к вам, и мы вместе спустимся? Только тут узко очень. А вы меня простите, что я ушла? И потом еще в трубу дадите посмотреть?

Девочка щебетала что-то еще и еще, а астроном не мог заставить себя встать, чтобы идти ей навстречу – ноги и руки зашлись в мелкой противной дрожи. Теперь он понимал госпожу Ривву, которая не чаяла души в любом ребенке, которого встречала на своем пути. Понимал, каково это – потерять то, что дороже жизни. Несмотря на разницу крови и столь короткое время, проведенное вместе, Ян привязался к девочке, словно это была его дочь, та самая, которой не могло быть. Слабость в коленях, дрожь в руках начали проходить.

– Мирра, стой на месте, никуда не уходи и ничего не трогай! Я иду к тебе.

Снизу донеслось какое-то металлическое позвякивание, клацанье и потом мерное пощелкивание:

– Ой, а я уже дотронулась. Мне господин Прим велел так сделать. И господин Ди Астрани тоже. Вы на меня только не ругайтесь, ладно? – тонкий голосок подрагивал.

– Ну, раз тебе такие важные господа сказали, конечно, не буду ругаться. Только стой на месте, не уходи никуда, а то я спущусь, а ты убежишь. И я буду тебя искать и расстроюсь.

– Правда-правда, расстроитесь? Мама говорила, что если кто-то о тебе заботится, то этот человек всегда расстраивается, если ты плохо поступаешь или бываешь непослушной. Вы обо мне заботитесь, да? А почему?

– Правда-правда. Мама твоя, похоже, очень мудрая женщина, если она тебе такие умные вещи сообщала, и ты умница, раз запомнила. Я о тебе забочусь, потому, что ты мне очень дорога, потому что ты мой друг, мы с тобой пережили вместе за последнее время очень много странных и страшных событий, которые сближают и за короткое время позволяют узнать человека, не проживая с ним бок о бок многих лет. Ты понимаешь, о чем я говорю? – Ди Ойге немного запыхался от произнесения такой длинной тирады, торопливо спускаясь вниз.

– Да-да, конечно же, я понимаю. Я сижу тут на ступеньке и жду, только вы идите быстрее, а то мне опять страшно. Я ключ в скважину воткнула, а он сначала не хотел поворачиваться, а потом я его повернула столько раз в другую сторону, сколько у меня пальцев на одной руке и еще два на другой – и оно все кааак давай стучать-бренчать. А потом он стал такой горячий и мне ручки обжег, – зашмыгала носом.

Астроном уже видел в полумраке неясный маленький силуэт на последней ступеньке, заторопился, споткнулся о ступеньку, пролетев вперед, и едва не упал на девочку. Мирра подскочила, всплеснула ручонками обрадовано и прижалась к нему:

– Слушайте, слушайте! Там что-то щелкает и вертится, я же ничего не сломала, да?

– А ручки он тебе сильно обжег? Не сломала, раз оно работает так громко, – астроном отрицательно покачал головой, с интересом разглядывая металлическую конструкцию, отчетливо видневшуюся в свете гнилушек, которых здесь было натыкано в изобилии. Несколько полых труб разных диаметров раньше лежали на почвяном полу, теперь с каждым мгновением поднимались все выше, изменяя угол. В металлической же подошве было несколько отверстий разных диаметров, куда, похоже, должны были, в конце концов, установиться эти трубы. Ключ, о котором говорила Мирра, еще торчал из отверстия, но утопал при каждом щелчке глубже и глубже. Ян, неплохо разбирающийся во всяких механизмах, понял, что такой медленный запуск позволяет отменить все, попросту вынув ключ из скважины – в случае, если запуск произошел ошибочно.

– Ну что, мы посидим, посмотрим, как оно заработает или пойдем? Здесь как-то душновато или нет? Давай-ка руки твои посмотрим.

– Да мне не больно же, – а сама спрятала руки за спину.

– Мирра! – грозно нахмурился астроном.

Девочка протянула руки, ладонями вверх, сама зажмурилась, чтобы не смотреть и не знать, в каком они состоянии. Ди Ойге едва сдержался, чтобы не охнуть: сожжены были обе маленькие ладошки, прикосновение к ключу спалило кожу и мясо почти до кости. Смотреть страшно, но девочка пока не чувствовала боли – видимо, находясь в таком стрессовом состоянии, что жжение просто не ощущалась. Астроном достал чистую тряпицу из кармана – в последние годы чихать стал часто, вот вместо платка и носил, Гендлер подшучивал, что скоро придется простыню носить, обмотавшись – порвал на бинты и, как смог, перевязал маленькие ладошки.

– Пойдем, пойдем, дядечка Ян, пойдем уже! Там же господин Гендлер нас ждет! И надо голубя в Блангорру отправить, что я справилась, – тараторила, приплясывая от нетерпения.

Ян и забыл о том, что он обещал девочке, стараясь сейчас ничем не выдать своей озабоченности и забывчивости. Положа руку на сердце, он уже попрощался со своим старым другом, потому, как видел, что силы явно были неравны. Было очень больно об этом думать, и, как сообщить Ривве о гибели супруга, он не знал.

Подъем занял меньше времени, чем спуск, хотя дался тяжелее, приходилось останавливаться часто, чтобы отдышаться. Голод начал напоминать о себе все чаще, тупыми спазмами, сжимавшими желудок. Вот странно – недавно, вечером ужинали, а сейчас голод такой, словно несколько дней пищи не видели. Астроном пошарил в карманах, нашел лишь два леденца от кашля, обрадовался, словно нашел клад. Скормил обе конфетки Мирре, рассудив, что ему-то потерпеть можно, а вот ребенку трудно переносить голод, особенно такой малышке. Девочка быстро расправилась со сладостями, расхрустев их на крепких зубках, и в свою очередь вытащила из кармана два сухаря:

– Это был хлеб, только он засох.

Сухари схрустели уже вместе, согласившись, что это самые вкусные сухари, которые только могут быть. Прошли уже обе каменные площадки, которые запомнились по кучкам факелов, так заботливо сложенных древними строителями, а света все не было видно, хотя по всем прикидкам наверху давно уже должен быть день. Вскоре добрались до люка, через который попали сюда. Астроном мучительно пытался вспомнить, закрывал он крышку люка или нет. Вспомнил, что закрыл, пребольно ударившись об деревяшки головой, попытался открыть, не получилось, что-то очень тяжелое перекрывало выход на крышу. Клаустрофобия липкими пальцами начала брать за горло. Ди Ойге не очень-то боялся оставаться в закрытых помещениях, если твердо знал, что двери и окна открыты, и есть выход. В такой ситуации оказался впервые. Понял, что для него это примерно такое же ощущение, как почувствовать паука, сидящего на лице и перебирающего своими мерзкими лапками, заплетая паутиной ресницы, нос и рот, не давая смотреть и дышать. Усилием воли сдержал панику, заставляя поступать разумно и не впадать в истерику. Твердил себе: «С тобой ребенок, который видел то, что дай-то Семь тебе никогда не увидеть, у которого до кости сожжены руки, и он – ребенок – не хнычет. И этот ребенок улыбается тебе и доверяет».

– Мирра, ты побыстрее меня и посмелее – ты сможешь спуститься на площадку, где факелы были, и принести мне пару самых крепких факелов и камни, которые там лежат?

– Конечно, я мигом.

Убежала, перепрыгивая через ступеньку, ни разу не оступившись, несмотря на полумрак, что-то напевая себе под нос. Ди Ойге снова попытался открыть крышку, приподнимая ее спиной. Показалось, что немного приподнялась. Снизу послышался топоток, Мирра уже бежала обратно, пыхтела, таща две самые крепкие палки, из тех, что смогла поднять. А еще она тащила под мышкой ту трубу от телескопа, которую астроном спрятал до лучших времен. У Ди Ойге пропал дар речи: он совсем забыл про то, что раньше было ему ближе и нужнее всего. А она, малышка, вспомнила и ухитрилась притащить.

– Спасибо, Мирра. Ты даже не представляешь себе, что ты для меня сейчас сделала.

– Представляю. Мама говорила, что каждый, у кого есть чем дорожить, счастлив. Я подумала, что вы не сможете быть счастливым без звезд.

Астроном нервным движением проглотил комок, перекрывший горло и лишивший возможности говорить:

– Спасибо еще раз, – теперь уже смог лишь прошептать.

Астроном, приподняв крышку совсем чуть-чуть, попросил девочку постараться подсунуть факел узкой стороной в образовавшуюся щель, что она с успехом и проделала. Потом оба навалились на палку всем весом и ррраз, крышка откинулась, с грохотом отлетев куда-то. Поднялись на самую верхнюю ступеньку и ахнули в раз: дома, в котором жил астроном, больше не было, все слизало пламя пожара, запах гари бил в нос. День был в самом разгаре, резкие порывы ледяного ветра разносили пепел, не давая вздохнуть. Но даже этот ледяной воздух казался сладким. Оглядевшись вокруг, Ди Ойге задумался теперь над тем, как спускаться отсюда. У него теперь не было дома, не было и самой крыши, и не было возможности оказаться внизу. Был только люк, вокруг которого – колодцем каменистые стены и все. Одновременно с этой мыслью пришло и осознание того, что купца больше нет. Что теперь не с кем спорить о всяких мирских казусах, не с кем поделиться своими наблюдениями, никто не привезет из поездок никаких древних интересностей.

– А нас теперь не сможет найти господин Гендлер, да? И мы его не найдем, потому что он умер, да? – дрожащий голос выдавал волнение, девочка даже не пыталась сдержать слез.

– Скорее всего, не сможем. Не в этом Мире, может быть, потом там, в полях Семерки, мы встретимся с ним. Я пораньше, ты попозже, постарайся попасть туда гораздо позже, чем он или я. Там мы встретимся и обрадуемся встрече.

Мирра прижалась к ноге звездочета и, заплакала бесшумно, пряча лицо. Ветер свистел в ушах, пепел носился вокруг, дыхание перехватывало от горечи пожара и холода, лицо щипало, а мыслей о спуске никаких не появлялось. Кричать было бесполезно – вокруг – ни души. Горожане, перепуганные последними событиями, попрятались. Прыгать – опасно, высоковато, можно повредить что-нибудь. Но, если выхода не будет, придется рискнуть. Отчаявшись, присели на последнюю ступеньку, стараясь укрыться от ветра. Мирра потихоньку всхлипывала. И внезапно снизу донесся такой знакомый, слегка гундосый, голос:

– Вы так и будете там торчать? Я уже замерз совсем, с рассвета тут ожидаючи. Разуй-ка глаза, дружище Ян, вон лестница – справа от тебя.

Звездочет остолбенел от неожиданности. Всхлипывание затихло, девочка подняла лицо, залитое слезами, чумазое после ночных приключений, вскочила:

– Это же Гендлер!

Мирра первая увидала край деревянной лестницы, прислоненной к краю люка. Осторожно спустились. Гендлер сидел рядом с тем, что осталось от дома на упавшем стволе дерева, которое до падения росло рядом с крыльцом.

– Вы там ждали, пока за вами Семерка на белых лебедях прилетит, да?

– Гендлер, старый пройдоха! Ты как оказался здесь?

– Как это «как»? Я тут, значится, с полчищами этих тварей сражался, а он еще спрашивает, как… Мирра, этот злобный старикан тебя не обижал?

Девочка, схватив обоих спутников за руки, ойкнула от боли, заплясала от нетерпения:

– А пойдемте к госпоже Ривве, она нам пирожных приготовит. Я голодная – ужас просто, какая я голодная! И она мне ручки намажет, чтобы они зажили.

– И вправду, Ян, я тут в пылу сражения тебе дом спалил, ну, как обещал. Так что не обессудь, придется у нас ютиться, пока новый не отстроим. Да ты, я думаю, мне еще за это «спасибо» сказать должен. У тебя этой мерзости было столько, что когда тут запылало, из всех щелей поползли, а лопались – что петарды, которые на Новолетье поджигаем. Меня даже пару раз стошнило, уж простите за такие подробности. Хотел я сначала обойтись без поджога, но когда они меня закутывать в свои пыльные тряпки начали, я уж, извини, не удержался – схватил факел и давай все, что горит, поджигать. Ветер, помог – ну вот, теперь только пепел остался. Потом было хотел домой уйти, да совесть заявилась, и давай меня мучить, дескать, неси лестницу, да жди их тут. А то вылезут, а идти некуда – вот опечалятся. Так и сидел на холоде – это чтобы тебя теперь совесть грызла, друг дорогой. Придет к тебе среди ночи и начнет: «А помнишь, как друг спас твою шею от прыжка с этакой-то высоты, и сидел, тебя ждал на холоде всю ночь со всеми болячками». А с ручками у тебя что, детка? Пойдем теперь-то. Что стоите?

Астроном засмеялся:

– Тебя, трескуна, слушаем. Ты это от радости такой болтливый стал? Или ночью намолчался?

Мирра, перевернула ладошки, показывая перевязку:

– Я ручки обожгла об ключ, а дядя Ян мне их перевязал, только сейчас щипать и чесаться начинает, надо их настоящим лекарством намазать.

Девочка еще раз сообщила, что голодная, и мыться согласна, и спать немедленно. Разбушевавшийся с рассветом ветер раздувал полы их порванных, обожженных и перепачканных одежд, заставляя поеживаться от холода. Уже совсем рассвело, но на улицах не было ни души. Безлюдный город спал, словно выздоравливающий после того, как кризис миновал. Лишь троица шла посередине улицы, размахивая руками, рассказывая то, что пришлось пережить за эту ночь. Гендлер остановился, вспомнив что-то:

– Ян, ты знаешь, мне не жаль твоего дома. Ну, то есть, что мне придется тебе жилье отстраивать – мне будет приятно, что у тебя появится новый дом. Но вот твои записи, твои заметки и книги и телескоп – ты уж извини, я не смог их спасти.

– Ха! Мои записи и заметки почти все лежат у тебя в библиотеке. Вспомни-ка, я тебе их перетаскал, когда мы с тобой карту Мира рисовали. А телескоп мне Мирра спасла, – поправил постоянно сползающую трубу под мышкой: – И еще у меня теперь вот что есть, – гордо помахал почти целым факелом, который успел прихватить с собой.

– Ян, мне кажется, ваша астрономовская кровь – она, как наша, только еще расчетливее. Я бы ни за что не додумался захватить старинный факел – ты теперь его по щепочкам продавать будешь?

– Э? Зачем продавать? Я его исследовать буду.

Препираясь, отошли почти на квартал от бывшего астрономова дома. Раздался треск и люк с лестницей, по которой Мирра и Ди Ойге поднялись, рухнули с громким скрежетом, похоронив под собой то таинственное сооружение, которое запустили недавно. Каменные стены рассыпались, отслужив свою службу. Кастыри и девочка постояли немного, потом Мирра сказала:

– А мне сказали только ключ доставить, а что потом будет – не сказали, мы будем откапывать?

Астроном вернулся обратно, постоял, прислушиваясь. Мерные металлические щелчки и скрежет работающих механизмов стали слышны и сейчас, сквозь толщу засыпавшей их всячины.

– Нет, мы и откапывать не будем, и ждать ничего не будем. Ты же говорила, что еще птичку надо отправить в Блангорру. У меня теперь голубей нет – их Гендлер изжарил. Надо будет найти блангоррского голубя или самим ехать.

Купец что-то проворчал себе под нос о неблагодарности некоторых, потом добавил более громко:

– Раз все в порядке, пошли уже. А то госпожа Ривва не любит, когда к завтраку опаздывают или приходят немытые и в таких лохмотьях, как у нас. Я вам лошадку дам, даже двух, если Ян пообещает их кормить каждый день. Придется этому старому ворчуну тебя сопровождать, детка. Ну, или тебе его сопровождать – он ведь, как ребенок, ты не смотри, что он такой длинный…

Усиливающий ветер заглушал их голоса. Мирра шла посередине, ее запястья – ладошки-то болеть начали – крепко держали купец и астроном. Гендлер свободной рукой размахивал, показывая размеры наступавших на него пауков, Ди Ойге, в свою очередь что-то сочинял о длине лестницы и о чудищах, ожидавших внизу, которые рассеялись сразу, как только поняли, с кем имеют дело. Мирра смеялась, забавно морща носик. Осталась лишь такая малость – отправиться в столицу, вместо голубя, чтобы сообщить, что и здесь все заработало. А сейчас они шли, усталые, невыспавшиеся, перепачканные донельзя, голодные, но гордые тем, что они видели то, что никто не видел и совершили то, что должны были. Занимался новый день.