Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

Люк жив, но его сейчас не волнует боль, а вот купец может от таких потрясений и повторно в страну Хрона путешествие начать – особенно после снадобья злобной доченьки темнобородого. Достала перевязочные материалы, в котелке еще оставалось немного настоя. Промыла и перевязала рваную рану на шее купца – словно кто-то старательно прошелся не очень острым и ржавым ножом, пытаясь перепилить шею. Уложила Риччи на свое одеяло рядом с Люком – там посветлее и тепло. Занялась весовщиком: нога у того была сломана, и еще хорошо, что перелом открытый, это давало возможность удалить осколки костей, и потом попробовать потуже забинтовать рану. Что случилось со спутниками, которых теперь приходится опекать, оставалось лишь гадать. Уже совсем стемнело, когда Лентина закончила возиться со сломанной ногой и, зафиксировав ее небольшими палочками, туго, насколько смогла, перебинтовала. От усталости темнело в глазах, а спать страшновато – место незнакомое, на руках ребенок и двое раненных. Порылась в суме, нашла мешочек с травкой, которая взбадривает не хуже кафео, посетовала об отсутствии последнего. Оборвала себя в тот момент, когда поняла, что жалуется котелку на отсутствие кафэо. Ухмыльнулась. Заваренный и выпитый настой взбодрил, почувствовала себя в силах дотянуть до рассвета. В пределах светлого круга от пламени собрала весь сушняк вплоть до мельчайшего прутика, перетрясла суму – надо же чем-то заняться, укладывала пожитки с наибольшей тщательностью. Спохватилась, что у спутников тоже кладь была – и впрямь, Риччи спал, намертво вцепившись в две сумы, приличных размеров. Вот же купец: и Люка тащил, и сам раненый, а кладь не бросил! Едва смогла разжать его пальцы, ногти аж посинели от натуги, еще и просипел что-то гневное во сне. Распотрошила обе сумы: одежда мокрая, конечно, инструменты, приспособления какие-то, веревки – вода капает со всего, разложила на камнях, чтобы просохло. Навела ревизию в продуктах. Все переделала, а небо еще даже не начало светлеть. Уселась рядом с костром на небольшой удобный камушек, вскипятила еще бодрящего настоя, и принялась просто ждать утра, пошевеливая пламя прутиком и периодически подкладывая сушняк. Кир спал бесшумно, лишь иногда едва слышно посапывая. Больные-раненые спали беспокойно – вскрикивали, стонали, ворочались. Приходилось вставать, гладить по голове или лицу, шептать что-то тихое и успокаивающее, после чего они затихали.

Утро подкралось незаметно – тихое, серое, хмурое. Мелкий, холодный и противный дождь начал накрапывать в тот момент, когда стало понятно, что ночь прошла. Вверху ярились ветра, завывая и постанывая. Лентина встала, потянулась так, что захрустели косточки, усталые мышцы молили об отдыхе. Но день наступал бесповоротно, и отдыха не предвиделось. Ох, и прав оказался весовщик, когда предлагал поспать – совсем вроде недавно было, и вроде уж годы прошли. Налила воды в котелок – пора подумать о завтраке, более плотном, чем отвары и настои. Оглядываясь, отошла недалеко, присела за кустиками, справила нужду – выпитые настойчики давно просились на волю. Умылась в ледяной воде едва слышно журчащей речушки, из которой вчера спасались, и вернулась в лагерь. Кир, похожий на встрепанного птенца, проснулся, сидел среди одеял, крутил головой, пытаясь понять – где это он. Увидел мать, обрадовался, подбежал, прижался – только она осталась неизменной в этом шатком, меняющемся Мире. Потом побежал, пританцовывая в кустики – тоже за ночь накопил изрядно. Лентина осмотрела своих раненых – оба так и не пришли в чувство. Но, если состояние Люка не вызывало особого беспокойства – болевой шок пройдет со временем и он очнется, то на купца было страшно смотреть – он метался в жару, лицо раскраснелось, дышит часто-часто. Девушка убрала бинты и нахмурилась – рана выглядела ужасно, края немного вывернулись наружу и отекли, сочась сукровицей, кожа вокруг покраснела, лишь возле кадыка оставаясь светлой. Было видно, что ранение доставляет изрядные мучения – Мартель стонал, скрежетал зубами в горячечном сне. Пришлось в первую очередь побеспокоиться о нем: промыть, пропитать рану отварами и снова перевязать. Лентина бессловесно призывала мать Виту оглянуться на них и помочь с выздоровлением, искренне сожалея, что нет с ними повитухи, которая бы смогла одним прикосновением рук успокоить и излечить. Кир бегал рядом, собирая прутики, которые мать пропустила ночью. Сварили суп – из того, что нашлось в сумках, перекусили сами, напоили, как получилось, лежащих в беспамятстве. За весь день так ни разу и не разъяснилось – все время сыпал мелкий дождик. Ни Люк, ни Мартель не очнулись. Над ними натянули на палках подобие крыши из чехлов для одеял. Похоже, что и эту ночь придется провести здесь. Девушка знала, что еще одну бессонную ночь она не выдержит, поэтому надо придумать что-то сейчас. Лентина подозвала Кира, велела сидеть рядом и подбрасывать в костер веточки, смотреть за ранеными. А если вдруг что-то изменится, сразу ее разбудить. Кир кивнул, соглашаясь, погладил мать по руке, прося не беспокоиться.

Лентина улеглась, кутаясь в одеяло, и сразу провалилась в сон. Сновидения никакие не беспокоили – спала, как смертельно уставший зверек, чутко и сторожко, проваливаясь глубже и глубже. Словно откуда-то сверху видела, как Кир подошел к куче сушняка, достал несколько хворостинок и подложил в костер, как в беспамятстве забормотал что-то невнятно-жалобное купец, пытаясь поднести руку к горлу, как завыл ветер высоко над ущельем. Тело само подало сигнал к тому, что пора просыпаться, что силы восстановлены. И уже просыпаясь, на грани с явью, услышала тихий голос небесной повитухи: «Раны тяжелые лечи черноголовником, а переломы быстро стягивает окарник, как выглядят они – сразу узнаешь, я тебе подскажу». Подумалось еще: «О как! Я теперь еще в себе и повитухину кровь найду, наверное, раз уж мать небесная со мной говорить стала. Главное, наверное, ей не отвечать, да никому не говорить об этом. А то мало ли чего это симптомы». И проснулась. Кир сидел возле костерка. Погода была все такая же мерзкая, и мальчик закутался от влаги в одеяло, оставив снаружи лишь лицо. Увидев, что мать проснулась, заулыбался – страшновато все-таки сидеть одному. Лентина потянулась, памятуя «черноголовник и окарник». Размаячила огорчившемуся Киру, что ей придется сейчас ненадолго уйти, чтобы найти лекарство и еду. Велела быть хорошим мальчиком и посмотреть за ранеными еще немножко. Поцеловала и быстро пошла в речке, помня откуда-то, что растут эти лекарства где-то рядом с водой. Скользкие камни не выскальзывали из-под ног, кусты цеплялись за одежду, заставляя останавливаться – возможность переодеться выпадет очень не скоро. Это еще повезло, что попали в ущелье – сверху ветры свирепствуют, там бы замерзли, на равнине оказавшись. И там не было ни одного шанса на то, что выживут – а тут тихо и вода рядом. Лентина ускоряла шаг по мере того, как удалялась от лагеря, понимая, что Кир не сможет даже закричать, если вдруг что-нибудь случится.

На скользком валуне подвернула ногу, остановилась, тяжело дыша, и тут ее словно ткнули кулаком в бок – рядом с валуном травка растет, листики сизо-серые, а засохшие цветки черные, на маленькие уродливые головы похожи – вот и черноголовник. Осторожно сорвала, откуда-то пришло знание, что рвать надо аккуратно, не повреждая корень. Сложила в чистую тряпицу – так, для Риччи появилась надежда. Пошла дальше. Шагнула и по колено провалилась в воду – сероватая трава, сплетенная в коврик, порвалась под ее весом. Оглянулась – таких серых ковриков полным-полно, а какая там скрывается глубина – кто знает. В луже неподалеку завиднелась чья-то пятнистая скользкая спина – показалась пару раз, и снова ушла вглубь. С трудом вытянула себя из воды, дальше продвигалась уже осторожнее. Пришлось прыгать с камня на камень, стараясь не сорваться. Пропрыгала еще немного и снова стоп: окарник оказался светло-зеленой трубкой, увенчанной красной ягодой или чем-то типа того. Для лечения годна была только эта ягода – ее надо растереть в кашицу и нанести на перелом. Теперь можно было помочь и Люку. В одной из затянутых травой луж виднелось что-то странное – уже начинало смеркаться и очертания предметов стали размытыми. Лентина подобралась поближе и осторожно склонилась над лужей. Из воды торчало какое-то подобие ручек, которые бывают у тачек огородников. Какая неожиданная удача – раненых, даже после лечения, надо будет на чем-то везти – их ведь и тут не оставишь, и самим оставаться надолго нельзя – еще до Зордани не добрались, а уже на сутки опаздывают. Уцепилась за ручки, потянула и резко отпрянула – чуть полщеки не снесла какая-то зубастая тварь, выпрыгнувшая из воды, которая терпеливо ждала, пока кто-нибудь окажется в пределах досягаемости. Оглянулась по сторонам, нашла подходящую палку, подцепила ей тележку, изо всех сил уперлась в скользкие камни, и ура! – теперь у них появился какой-никакой транспорт. Пока прыгала по камням, было тяжело, тачку пришло переть на себе. А вот когда пошла галька, поставила тележку на колеса, попробовала ее на ходу, да и нагрузила сушняком, в изобилии попадавшимся здесь. Лагерь уже должен быть неподалеку, и проголодавшаяся Лентина учуяла запах готовящейся на костре рыбы. Сердце скакнуло, больно стукнувшись, как показалось, о самые ребра и застряв в глотке. Какая рыба, откуда?! Ускорила шаг, как только могла. Тележка цеплялась за кусты, замедляя движения, уже было хотела бросить ее, а потом вернуться. Но подкупила тишина – если бы это были драконы, они шуму бы наделали, да и кто другой – ее чуткие уши давно бы расслышали. Интуиция тоже молчала – все, что случалось с Киром, откликалось в Лентине. Не выдержала, бросила-таки и тележку и поклажу, рванула сквозь кусты, выскочила на поляну, где был их лагерь, готовая вцепиться зубами и ногтями в любого, кто попадется. А глазам открылась совершенно мирная картина: раненые спали или были без чувств, костер все также весело полыхал – единственное яркое пятно среди окружающей серости. И вот только Кир был другим. Мальчик сидел рядом с кучей сушняка и нанизывал на гибкие веточки одну за другой выпотрошенные рыбки. Лентина остолбенела от изумления. Позвала негромко, чтобы не напугать мальчика:

– Кир! Кир! Кто тебя этому научил? Где ты взял рыбу?

Побоялась напугать громким криком, хотя ломилась сквозь кусты, как раненый бык. Мальчик поднял глаза, медленно улыбнулся – от любви замерло сердце. Вскочил, размахивая прутом с рыбой – вот, что у меня есть! Лентина повторила вопрос. Кир поднял указательный палец, что на его языке означало: «жди», прошествовал к костру, положил рыбу печься. Взял мать за руку, подвел к речке, показал на воду – там, нанизанные на гибкий прутик, лежали, дожидаясь своей очереди еще несколько довольно-таки крупных рыбок. Вернулся к костру, расчистил небольшую площадку, взял палочку и начал что-то быстро рисовать, показывая руками то в стороны, то вверх, пытаясь объяснить это свое умение ловить, чистить и готовить рыбу. Дорисовав свою картинку, Кир посмотрел на Лентину и широко заулыбался, явно гордясь собой. Мать поняла, что искусство ловли и готовки рыбы сын освоил в то время, когда был в плену у драконов вместе с Вальдом. Лентина подумала, что путешествие, несмотря на опасности, идет мальчику на пользу – у него появились друзья, он окреп, научился общаться, несмотря на свою немоту, приобрел много полезных навыков, да что там – он и рисовать снова начал. Для полного счастья не хватало лишь, чтобы мальчик, наконец, заговорил. Лентина притянула мальчика к себе, поцеловала в макушку, пахнущую дымом и чем-то еще неуловимым, тем, чем пахнут только дети, пока они не вырастут. Похвалила сына и вернулась за повозкой, которая так и стояла среди кустов. Лентина с трудом проволокла свою драгоценную кладь сквозь серые заросли, ветки цеплялись за все, что только возможно. Дрова пришлось собирать – все рассыпались. Тележку установила возле раненых, так, чтобы никакая зверюга не смогла подкрасться к ним со спины. Приготовила зелье из принесенных лекарственных трав, прислушиваясь к себе – новое внутреннее «я» командовало, как и что сделать, чтобы извлечь максимальную пользу.

Первого решила попробовать излечить Мартеля. Сняла повязки и ахнула – вонь, как от протухшего мяса, а вид еще хуже – тонкая кожа на шее отслоилась и почернела, из раны мерным потоком струился кровавый гной. Купец сильно оброс за это время, и черная щетина подчеркивала его плачевное состояние: глаза ввалились, вокруг них залегли багрово-черные круги, крылья носа же, наоборот, побелели, а сам нос заострился, уши стали какими-то хрящеватыми – как бывает у тех, кто давно и тяжело болен. Действовать пришлось быстро и решительно: промыла рану, стараясь причинять как можно меньше боли и уклоняясь от ударов все еще сильных рук Мартеля, в беспамятстве размахивающего ими, отбиваясь от невидимых врагов. Долго прицеливалась, потом остро наточенным ножом одним движением отхватила те куски кожи, которые висели почерневшими лохмотьями, некоторое время ушло, чтобы остановить кровь, хлынувшую потоком. Риччи горел в лихорадке, Кир вытирал пот с лица, выступавший обильными каплями. Наконец кровотечение было остановлено, осталось лишь приложить тряпицу с нанесенной кашицей из черноголовника и примотать так туго, как только возможно. А потом – ждать. Все остальное зависело лишь от крепости организма купца. Девушка передохнула некоторое время, уняв дрожь в усталых руках и ногах, улыбнулась Киру, похвалив его за помощь. Укрыла Мартеля, подоткнув одеяло, чтобы он не отбросил от себя, сражаясь с невидимыми глазу врагами. Теперь пришел черед Люка. Весовщик вел себя спокойнее, но почему-то ни разу не пришел в себя, хотя при переломах, после того, как оказана помощь, больные не оставались в беспамятстве надолго. Сняла перевязку с ноги, пожала плечами – отек начал спадать, появились синяки, но ничего такого страшного не видно. Растерла окарник, нанесла на перелом, снова зафиксировала и затянула тряпками. Но его беспамятство не давало покоя. Решила осмотреть Люка. Весовщик продолжал находиться в бессознательном состоянии, дыхание – учащенное, короткое. На теле больше не было даже царапины, руки целы, лицо тоже. На голове вроде бы ничего не заметно, но у весовщика была такая густая шапка волос, что можно и пропустить чего-нибудь. Ощупала каждую, наверное, волосинку, и над левым ухом обнаружила странную рану: рваный кусок кожи прикрывал вдавленную внутрь кость. Рана не кровоточила, но выглядела неважно, кожа словно поднялась, нажала пальцем – начал сочиться гной. Лентина поняла, что теперь кандидат в хронилища – Люк, если она ничего не предпримет и быстро. Остро наточила нож, прокаленный в пламени, вскипятила воду. Но никак не могла решиться – она лишь один раз мельком видела, как повитуха делала такую операцию – кому-то из огородников бык проломил кость головы, рана была похожая. Кость аккуратно выпилили и удалили, но там этим занимались в чистейших палатах те, кому это на роду написано. Тут же, тьфу. Пометалась вокруг костра, заставляя язычки пламени взлетать то выше, то ниже. А время текло, словно песок сквозь пальцы. Хотелось завыть от бессилия, но Кир – он мог напугаться, и мальчик так доверчиво смотрел на нее, он твердо знал, что мама придумает что-нибудь. Натыкалась взглядом на ключ, поблескивающий в вороте рубашки мальчика, и аж зубы стискивала до хруста, вспоминая, что срок подходит. Но не могла заставить себя бросить этих двух мужиков, приставленных для их защиты, а теперь самих нуждающихся в опеке. Пошла к речке, умылась ледяной водой, заставила себя успокоиться. Голод, затихший во время всех этих лечений-перевязок, проснулся вновь с такой силой, что закружилась голова. Вспомнила про рыбу, которая уже давно была готова – Кир не забыл убрать свое блюдо из костра, и теперь оно источало неправдоподобный аромат, дразня желудок. Быстро перекусили. Лентина насыщалась так торопливо, что пару раз чуть было не подавилась костями.

Было совсем темно, когда мать с сыном закончили ужин. Лентина настроилась на то, что должна была сделать – она знала, что иначе никак. Для начала обрила голову весовщика – волосы могли попасть в рану. Брила и плакала тихонько от жалости к нему, к себе, к Миру – если они не успеют с ключом. Пошарила в сумке весовщика, нашла зелье, подписано было «которое применяют для того, чтобы больного обездвижить и обезболить». Заварила, остудила. Выпоила полную чашку Люку, с трудом разжав стиснутые зубы, побаиваясь, что, если он шевельнется, может произойти непоправимое. Задышал ровнее, глубоко погружаясь в сон. Лентина расставила все приспособления и зелья рядышком, попросила Кира зажечь неподалеку еще несколько небольших костров. Подумала немного и из остатков черноголовника сделала немного кашицы, рассудив, что если нанести на рану, то избежит того, что случилось с шеей Мартеля. Было очень страшно. Несколько раз подходила Лентина с ножом к Люку, но никак не могла насмелиться. Потом решилась, надрезала кожу вокруг вдавленной кости, обнажая ее. Брызнула струйкой кровь. Стиснув зубы, протерла кожу и отпилила кость, которая давила на мозг, повреждая его. Промыла рану отварами, молясь небесной матери, чтобы все обошлось, жалея, что не знает слов истинной молитвы, которую читают повитухи, когда лечат. Промокнула чистой тряпочкой, заглянула внутрь – и закружились костры и кусты перед глазами – все, что было скрыто черепной коробкой, она теперь видела. Бррр. Схватилась за ветку, что рядом торчала, укололась, боль помогла взять себя в руки. Положила черноголовник, забинтовала голову. Укрыла Люка. И только теперь почувствовала, что одежда насквозь промокла от пота. Увидела, что у Кира слипаются глаза и факел, который он держит, чтобы было светлее, покачивается, потому что у мальчика руки затекли от усталости. Забрала факел, поцеловала мальчика.

– Пойдем-ка спать, дружок. Ты сегодня был настоящим мужчиной – ты мне так помог, что не каждый сможет!

Кир расплылся в довольной улыбке, пробормотал что-то, засыпая. Лентина закутала мальчика в одеяла, подбросила еще сушняка в костер, затушила лишние костерки. Проверила своих раненых – у Мартеля лихорадка спала, он перестал махать руками. Говорить о том, что он выздоравливает рано, но видно, что ему полегчало. Люк спал под действием лекарств и за ним придется поглядывать до утра. А пока можно заняться собой, влажная одежда неприятно холодила кожу. Нашла чистую сухую одежду в своей суме. Решила, что пора бы и помыться – мужики спят, а кто из-за кустов подглядывать будет – ну с теми она ничего сделать не сможет, пускай смотрят. Если сунутся к костру или к тем, кого она опекает – тогда им не поздоровится, а в кустах же пусть себе сидят. Согрела воды, устроила себе помывку в трех каплях горячей воды. Переоделась. Тщательно прополоскала ту одежду, которую сняла, развешала на палках. Сразу полегчало. Теперь оставалось лишь дождаться рассвета. Усталость и нервотрепка прошедшего дня порой брали своё, и глаза смыкались, приходилось вставать. К утру Лентина приготовила отвары, и завтрак для них с Киром и для раненых, прополоскала все, что смогла найти, собрала весь сушняк, до мельчайшего прутика для костров, что валялся неподалеку, несколько раз подходила к раненым, проверить их состояние.

Рассвет снова подкрался незаметно – небо серело низкими дождевыми тучами, и день просто наступил. Казалось, в это ущелье никогда не заглядывали солнца, и тут всегда царила серая мгла. Лентина не видела дневных светил с того дня, как они выехали из Блангорры. Как хотелось увидеть хотя бы рассвет: как сначала светлеет, потом синеет, а потом становится голубым и высоким небо, как семь светил восходят на свои орбиты и обогревают каждый клочок Мира, принося свет и тепло. Лентина встала с камушка, который примостила себе под сиденье уже перед самым рассветом, когда просто валилась с ног, потянулась, разминая хрустящие косточки. Дождь перестал сыпаться, в воздухе висели рваные клочья тумана, придавая нереальность этому пасмурному утру. Отойдя в кустики, девушка заметила следы какого-то зверя, бродившего ночью. Прошли уже четвертые сутки после того, как они уехали из столицы и уже день, как должны были выполнить поручение. Вернулась в лагерь, начала будить Кира, который, вымотавшись вчера, никак не хотел просыпаться. И подпрыгнула от неожиданности, услышав слабый голос Люка:

– Пусть поспит, я покараулю. Ложись, отдыхай. У меня голова мерзнет, и руки не поднимаются. Что со мной было? И откуда вы взялись тут?

– Ну, это вы взялись. Мы с Киром тут неподалеку из воды выползли. Тебя же притащил Мартель и, не говоря ни слова, свалился без сознания. У него, кстати, помимо той заразы, которую он выпил добровольно – лекарства того, что от страха вылечить должно было, теперь еще и поперек шеи будет шрам, кончено, если, он проживет достаточно долго, чтобы затянулась рана и не протянет ноги впоследствии моего лечения. У тебя сломана нога, и ты был без чувств. Ногу-то я сразу увидела, и как могла, починила. Но ты так и не очнулся, поэтому вчера я тебя еще раз обсмотрела и нашла на твоей черепушке странную рану. Ты, когда летел из тоннеля, обо что-то приложился головой? И, да – ты теперь лысый.

– Не помню, может, и приложился. Вот отчего голова у меня мерзнет, дай тряпку какую, замотаю пока. Ты не поверишь, до чего же я рад тебя видеть!

Пока беседовали, Лентина успела умыться из котелка с теплой водой, выпоила Люку зелье, которое должно уберечь от воспалений и ускорить процессы заживления. Потом выпоила отвар из рыбы, пойманной вчера Киром, для выздоравливающих – в самый раз.

– Лентина, спасибо тебе. Мы вас должны были беречь, а оно вон как получилось.

Девушка смущенно улыбнулась:

– Да я уже и думаю, бросить вас, что ли… А по случаю тележку нашла, решила, что вылечу, а потом пожизненно отрабатывать долги заставлю. Мы с Селеной как-то подумали, что, если все обойдется, вернуться в Турск и попробовать его восстановить. Там и купцы, и весовщики понадобятся – вот и поедете со мной.

Теперь пришла пора смущаться Люку:

– Вот это ты придумала, так придумала. А подумать-то можно?

– Конечно, можно. Мало того, отказаться даже можно. Шутки у меня это такие. Со мной раньше, ну, до того, как все эти предсказания начали сбываться, вообще утром никто старался не разговаривать – пока я не позавтракаю. А сегодня я еще и не спала. Сам понимаешь… Могу пошутить так, что и не понравится.

– Я тебе и говорю, ложись, а ты упрямишься. За Киром пригляжу. Еще же рано совсем.

– Рано. Только-только рассвело. Лягу я, пожалуй. Только ты меня сразу буди, если что. Я тут рядышком лягу.

Едва коснулась головой камня, которому выпала честь быть сегодня подушкой, как провалилась в тяжелый сон без сновидений.

В этот же момент очнулся Мартель. Сначала замахал было руками, не разобравшись, что с ним и где он. Потом огляделся и затих. Поднял руки к шее – повязка толстая, мешает, удивился. Попытался встать – не получилось, ноги не слушаются. Люк заметил, что купец пришел в себя, вполголоса позвал его:

– Что, братец, очухался? Как самочувствие? Ноги тоже не держат? Она говорит, ты меня сюда притащил на себе. Спасибо, по гроб за спасение обязан буду.

Риччи попытался заговорить – из горла только какой-то сип вырвался, пришлось покивать.

– А потом она нам с тобой жизнь спасла, мы оба теперь ей должны. Тебе кто-то пытался на шее сделать второй рот. А мне в голове лишнюю дырку проковыряли, да ногу подломили.

Купец кивнул понимающе, потом показал на рот: мол, пить, хочется, и съесть бы чего не мешало.

– Ты погоди, не буди ее, она днем нас лечила, потом еще ночь караулила. Пусть поспит немного. Мальчишка проснется скоро, он напоит. Не надо делать таких удивленных глаз. То, что он не говорит, еще ничего не значит. Вот ты сейчас тоже не разговариваешь, а ведь не скажешь, что дурак? То-то же. Он вчера рыбы наловил, которую мы с тобой сегодня будем есть.

Кир открыл глаза и сел среди одеял. Удивленно приоткрыл рот, протер глаза. Потом заулыбался, показывая, как он рад видеть купца и весовщика. Посмотрел на спящую мать, вопросительно взглянул на Люка. Весовщик сказал, чтобы мальчик не шумел: маме нужно поспать. Кир встал, сбегал по своим нуждам в кустики, потом, как маленький мужичок начал потихоньку хозяйничать: умылся и принес воды из речки, налил в пустые котелки и подвесил на рогатинах греться, подбросил сушняка в костер. Потом показал на пустые чашки и пожал плечами, глядя на Люка и Мартеля. Люк сказал:

– Видишь ли, дружок. Из нас всех сейчас разговариваем только мы с твоей мамой. Мартель говорить не может из-за раны, но пить хочет, да и, наверное, голодный. Ты его напои водой, и вон там вроде рыбный бульон, если можешь, то и накорми.

Мальчик кивнул. Сначала налил воды из речки, потом постоял, подумал, вылил, налил кипяченой, подул на нее и поднес купцу. Риччи пил сладко, жадно с хрипами и ёканьем в груди. Допив, откинулся в изнеможении на каменное изголовье, служившее подушкой. Мальчик поднес бульон, Мартель знаком попросил подождать, пока восстановится дыхание. Потом с такой же жадностью выпил бульон. После этого устало закрыл глаза и заснул: сегодня его лицо уже не казалось посмертной маской – не было таким бледным, круги вокруг глаз перестали пугать своей чернотой. Люк подозвал мальчика к себе, потрепал взлохмаченные волосы:

– Ты молодец, Кир, ты молодец. Мама гордится тобой. Принеси мне водички немного, а потом сам поешь. Ты же тоже голодный?

Кир кивнул. Принес три чашки в растопыренных пальцах рук: в одной бульон и остатки вчерашней рыбы, в другой – вода для двоих. Выпоил Люку воду, предложил бульон, пожал плечами на отказ. Уселся рядом со спящей матерью и быстренько расправился с едой и питьем. Вкусно облизал пальцы, кивнул весовщику, показал ему жестами, мол, вам бы поспать. Сам ушел к речке. Люк прикрыл глаза, но не спалось. Руки у Лентины, конечно, золотые, но переломы и раны, при которых страдает череп, сами по себе болезненны. А тут еще эта промозглая погодка. Снова начал сеять холодный дождь. Кир вернулся, притащил с собой десяток крупных рыбин. Насадил рыбу на прутья и подвесил вместо закипевшей воды. Укрыл мать одеялом, которое сползло во время беспокойного сна. Лентина спала так чутко, что от этого прикосновения проснулась. Вскочила, не разобрав спросонья, что случилось. Люк заметил:

– Тише, тише. Ты спала совсем недолго. Кир о нас позаботился. Он у тебя парень что надо!

Девушка облегченно вздохнула, нашла взглядом сына, который в этот момент как раз тащил ворох прутьев к костру – для рыбы.

– Мартель не очнулся?

– Очнулся. Ему, вроде, лучше стало. Кир ему воды вон той, кипяченой, дал попить и бульона от рыбы. А потом он уснул.

Лентина села рядом с костром, зябко поведя плечами, задумалась. Отрешенно поправила прутики с рыбой, потом повернулась в Люку, отводя выбившуюся из косы прядь волос:

– А ты как? Полегче тебе? Нам тут оставаться больше нельзя. Вон для вас транспорт какой есть. Усядетесь и покатим.

– Как покатим? Лентина, ты о чем говоришь? Куда покатим? Тут каменюки сплошные! Тебе и пацану с места не сдвинуть эту колымагу, если мы на нее сядем.

– Ха! Плохо ты меня знаешь! Если тебе велено было меня охранять, это вовсе не значит, что я какая-нибудь дворцовая беззащитная и безрукая дамочка. У меня много талантов, один из них – заставлять двигаться то, что может двигаться. Так что не разглагольствуй. С твоими ранами далеко не угуляешь!

От их яростного шепота открыл глаза купец. Просипел что-то.

– О! Мартель! Как же я рада, что и ты очнулся! Давайте-ка я ваши раны посмотрю. Только сейчас, чуток подождите, я умоюсь пойду.

Встретила Кира, который возвращался от речки, нес еще рыбу, нанизанную на прутики:

– Да ты у меня рыбак! Молодец! Приготовь ее, как вчера. А мелкую, если есть, надо сварить, бульон для наших раненых будет.

От речки вернулась с раскрасневшимся лицом и мокрыми волосами.

– Ну что, болезные мои, лечиться будем или так?

Люк с любопытством следил за девушкой – такой он еще ее не видел за время совместного путешествия: жесткая, не принимающая возражений, показным весельем прикрывающая все, что могло напугать, огорчить или отвлечь от цели. Приготовила все для перевязки Мартеля, сноровисто размотала повязку. Рана выглядела ужасно – это на взгляд Люка, для Лентины же она была почти прекрасной:

– Ты вчера не видел, что тут было!

Сегодня края раны начали рубцеваться, уродливо покраснев. Гноя и черных кусков кожи не было, запаха тоже. Да и выглядел Мартель уже совсем по-другому – после сна исчезла бледность, под глазами остались только голубоватые круги.

– Да вы, господин Риччи, молодчина!

Купец возмущенно уставился на нее.

– Да шучу, шучу! Это радуюсь я, что с вами все будет в порядке. Голос должен восстановиться, но про него не спрашивайте – ничего не знаю.

– Теперь ваша очередь, господин Люк. Так повитухи в храмах своих к больным обращаются?

– Не знаю, раньше не попадал никогда. Но вам, госпожа повитуха, я готов простить и неправильное обращение, – подмигнул засмущавшейся девушке Люк.

– Давайте-ка вашу ногу, начнем с нее.

Нога беспокойства не внушала. Дощечки, которые фиксировали перелом, не сдвинулись с места, отек совсем спал, синяки посветлели. Обновила лекарства, перевязала заново. Рана на голове тоже не внушала опасений – место, где кость была удалена, стало затягиваться, гноя и покраснений не было.

– Вот и все, дорогие мои подопечные. А теперь мы будем собираться и поедем в город, там вам окажут помощь настоящие повитухи. Ждать мы больше не можем. И, если отбросить шутки в сторону, ощущение того, что мы опаздываем, все страшнее и неотвратимей. Тиканье раздается вокруг, подгоняя меня, заставляя бежать в Зордань, сломя голову, бросив вас, подхватив Кира на руки. Поэтому не спорить – бесполезно это, отдыхайте, скоро придется перебираться на повозку.

Отвернулась, взяла Кира за руку и попросила помочь ему упаковать все, что могло пригодиться в пути. Мальчик указал на рыбу, огорчившись, что ее придется бросить.

– Нет, нет, что ты! Бросать ее мы не будем. Мы рыбку в дороге съедим с удовольствием! Остальную, которая еще сырая, надо запечь и сложить. И налови еще, сколько успеешь – а то когда нам еще припасы попадутся.

Мальчик просиял, обрадовавшись, и вприпрыжку ускакал к речке. Вскоре пожитки были собраны в сумы, которые распределили между собой Лентина и Кир. Раненых общими усилиями взгромоздили на тележку, подстелив под них одеяла. Люк шепотом ругался, когда его укладывали рядом с купцом, пока не заметил внимательный взгляд Кира. Лентина взялась за ручки тележки, раскачала ее и рывком стронула с места.