Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

– Малыш, сейчас мы отдохнем, но только совсем немножко, а потом поиграем в интересную игру – нам надо будет быстро-быстро спуститься по лестнице вниз, кто вперед.

У мальчика загорелись глаза – безошибочный прием, всегда срабатывало, переключишь внимание на игру – и силы появляются. Неторопливым шагом, взявшись за руки, подошли к крышке, закрывающей люк, дернули за ручку и – заперто. От огорчения и неожиданности девушка плюхнулась рядом с люком, подняв небольшой вихрь пепла. Потерла лоб в растерянности, что же делать, что же делать… Кир уселся рядом, развел руками – жест, всегда вызывающий улыбку у матери. А сейчас помог собраться с мыслями. Показала сыну оставаться на месте, отдыхать, пока есть возможность, отдала ему трубу телескопную, чтобы нес. Мальчик вцепился в нее, с интересом разглядывая со всех сторон. Лентина подошла к подставке от телескопа, что валялась рядом – хорошая металлическая подставка, как раз такая-то и нужна. Подцепила крышку, надавила всем весом, Кир вскочил, запыхтел от усилия рядом – иии, раз – открыли, выломав дужки замка. Заглянула внутрь – там царила кромешная тьма. И факел сделать не из чего, оставалось надеяться на спички и чудо, что может быть найдут что-то внизу.

– Пойдем?

Мальчик согласно кивнул, вложил свою ладошку, уже изрядно поцарапанную и перемазанную по сравнению с той чистенькой, которой она была совсем недавно, в ее руку. И начали спускаться. Лентина посчитала спички, маловато. Перед глазами плыли те страшные картины, показанные Хроном. Хотя и не верилось, но все равно подстегивало, не давало расслабляться, заставляло спешить – темнобородый хотел напугать, но получилось совсем наоборот – взбодрил и скорости придал. Осторожно, опробовав первую ступеньку, сделали первый шаг вниз. Потом пошагали размеренно. Спустились еще на пару ступенек, и тут события понеслись с такой скоростью, что мать и сын чуть ли не кубарем спустились до первой площадки. В проем – люк закрывать не стали, чтобы хоть оттуда свет был – виднелось затянутое серыми тяжелыми тучами небо, потом резко потемнело – что-то очень темное и тяжелое опустилось на крышу, раздался ужасающий скрежет, часть крыши проломилась, в дыре оказалась огромная зеленая чешуйчатая лапа с гигантскими когтями. Потом лапа исчезла, в проломе появилась зеленая морда дракона, с любопытством поворачивающаяся из стороны в сторону. Лентина соображала быстро – оглядела площадку, увидела заготовки для факелов, сгребла, сколько вошло в руку. Кир задышал часто-часто от испуга. Подхватила мальчика под мышку, откуда только силы взялись – мальчик-то уже не маленький – и понеслась, сломя голову, вниз во тьму, перепрыгивая через несколько ступенек и молясь древнему Каму, чтобы дети его нигде не схалтурили, сделали свою работу на совесть. Добежала до следующей площадки, уже почти задохнувшись от нехватки воздуха, легкие горели, крышка люка захлопнулась с громким стуком, и они оказались в полной темноте. Упали на почвяной пол или как его тут назвать, руки от тяжести и напряжения занемели, мелкие противные иголочки кололи каждый палец. Кир не хныкал, вел себя, как маленький мужчина. Нащупала факел, достала спички, чиркнула – свет больно резанул по глазам. Мальчик вздрогнул и захлопал в ладоши от радости. Маленький человечек, и ведь не может сказать ничего, потащила его на край света, можно же было быстренько найти каменщика другого или пусть бы кастыри шли – а то они у себя в Блангорре такие смелые, детей посылать на погибель…

Потом стало совестно – каменщика, даже если бы и нашли – это был бы тоже чей-то маленький человечек. И кастыри не просто так не пошли. Нет уж, раз ввязались в эту авантюру, то и нечего ныть и перекладывать на кого-либо то, что поручено им. В конце концов, честь Мир спасать тоже не каждый день выпадает. Приободрившись и отдышавшись, запалила еще один факел, огляделась – тут тоже лежали заготовки для факелов аккуратной кучкой, рядом трут, кресало и огниво, где-то внизу слышался шум воды – сразу захотелось пить. Вспомнила про воду, достала бутыль, напоила Кира, напилась сама. Встали и потопали вниз, освещая путь факелами. Лестница сужалась, поэтому Лентина пошла впереди сама, велев сыну не отставать, крепко держаться за перила и за факел. Шли довольно долго, пока не достигли следующей площадки, снова – факелы, короткая передышка и вниз, вниз, вниз.

Лестница все сужалась и вскоре Лентина чувствовала ее перила бедрами. А потом резко – раз и закончились ступени, ноги нащупали крепко утрамбованный пол. Кир, шедший за ней, как пришитый, от неожиданности уперся головой в спину матери, едва не подпалив ей волосы своим факелом. То, что открылось их взглядам, назвать погребом или чем-то подобным не поворачивался язык. Хотелось назвать это – «залой» или еще каким высокопарным словцом. Лентина высоко подняла факел, пытаясь оглядеться, и все равно не увидела потолка и где заканчивается эта самая зала. На стене, которая начиналась рядом с лестницей, торчал факел, похожий на те, что лежали на площадках. Лентина поднялась на цыпочки, зажигая его. Этот светильник был каким-то мудреным способом соединен с другими, и вмиг все вокруг осветилась. Необъятная зала оказалась круглой, в центре возвышалось нечто, закутанное в серую ткань. Границы зала терялись в пыльной дымке. Мать и сын пошагали к тому, что, вероятно, и было их целью.

Лентина велела Киру стоять неподалеку, сложив возле него их немудрящую кладь. Сама обошла вокруг странное сооружение, внушающее опасливое уважение даже в закутанном виде: высота его терялась в полумраке, а в ширину – пятеро взрослых понадобилось бы для того, чтобы, взявшись за руки, тесно обнять это. Девушка с опаской потянула за пыльную веревку, готовая в любой момент отбросить ее и бежать прочь, подхватив Кира. Ткань держалась лишь на веревке, хитрым образом обмотанной вокруг всего сооружения, и с тихим шелестом упала к ногам. Кир восхищенно охнул, увидев то, что открылось их глазам. Это, пожалуй, было единственное виденное ими творение, полностью изготовленное из древнего металла, из того самого, что пошел на изготовление башенных часов. Семь полых труб неизвестной высоты – край их терялся в полумраке – намертво закреплены на невысоком каменном постаменте. Рядом виднелось нечто, похожее на рычаг, которым в больших городах опускали ворота, с тем отличием лишь, что тут же располагалась скважина для ключа – того самого, что Кир нес на шее. На самом постаменте еще была изображена какая-то схема. Лентина позвала Кира, и они вместе попытались разобрать, что там было нарисовано. От округлой залы, изображавшей ту, где они находились, расходились лучи в разные стороны – семь, как и стволов, а к Большому океану вела жирная линия, оканчивающая неким подобием ворот. Мать и сын недолго разглядывали картинку – не зря говорили в Мире, что астрономы могут прочитать и понять любую карту, любой чертеж, все – и схема стала понятной: ключ не только запускал оружие, но и приводил в действие какой-то скрытый механизм, открывающий путь для океанских вод в город. Сейчас Зордань была огорожена мощной стеной плотины, сдерживающей напор воды. Думать долго было некогда, да и выбора не было, хорошо еще жителей нет тут теперь – Лентина показала на отверстие для ключа. Кир снял цепочку с шеи, подошел, смахнул песок и вставил ключ, быстренько провернул его и отошел. Сначала ничего не произошло, Лентина подумала, собирая кладь: «Ну вот, нам все досталось сломанное…», потом послышался тихий шорох, словно сыпался песок. Да ну и ладно, наше дело сделано, можно теперь и на выход. Вспомнилось, что на крыше, возможно, еще все так и сидит тот дракон, ожидая их возвращения. Постамент с трубами и рычаг с ключом начали медленно погружаться вниз, словно в воронку засасывало. Кир, по своей привычке не бросать ничего, потянул за ключ, который стал странного белесого цвета. Прикоснулся и истошно закричал. Лентина одним прыжком оказалась возле сына – детская ручка, казалось, намертво прикипела к ключу. Девушка выплеснула воду на ключ, одновременно пытаясь отцепить Кира, все еще кричащего от боли. Время замерло – детская плоть кипела на металле, крик мальчика становился все тише и слабее. Лентина решилась: схватилась за ключ сама, отталкивая сына. Теперь пальцы жгло ей, неведомые механизмы, приведенные в действие, раскалили ключ до предела. Собрав все силы в кулак, девушка смогла оторваться от ключа.

Кир лежал на утрамбованном полу. Нашла в сумке два куска чистой ткани, намочила, замотала руку себе и мальчику, который пока был без сознания. Мимо пронеслась небольшая стайка крыс. Крысы бежали в одну сторону, громко пища. Лентина вспомнила жирную линию от океана на схеме, подхватила Кира на руки, охнув от тяжести. Сумки с собой взять не придется – руки заняты, и мальчика бы донести, а он вцепился в трубу телескопа мертвой хваткой. А нужно было успеть еще и к Люку и остальным. Задыхаясь, бежала она вслед за грызунами, стараясь не тревожить пораненную руку сына, не чувствуя ног. Серые бегуны не подвели, вывели, в давние времена соорудили себе приличный лаз туда, где раньше была кладовая. В это отверстие легко проскользнул Кир, начавший приходить в сознание. Лентина пролезла с трудом, перемазавшись влажной почвой. Влажной! Нужно было спешить – если вода с такой скоростью проникает в город, от нее надо бежать со всех ног. Выбрались из кладовой, над сгоревшим городом низко висели семь ночных светил, освещая тусклым мертвенным светом мрачные руины.

О как! Вроде бы времени всего ничего провели внизу, а, оказывается, давно стемнело. Кир все еще был вялым, пришлось потрясти его немного, взявшись за хрупкие плечики:

– Малыш! Очнись! Нам нужно спешить! Мы сейчас будем бежать очень быстро, и ты должен мне помочь! Я не смогу тебя нести! Проснись!!

Мутный взгляд прояснился, мальчик кивнул, переложил телескоп из занемевшей ладошки под мышку. Оставалась лишь мелочь – выскользнуть так, чтобы ящер, который, скорее всего, до сих пор сидит на крыше, их не заметил, или заметил тогда, когда уже будет поздно. Осмотрелась по сторонам, покрепче взяла Кира за руку и рванули – побежали так, как до этого никогда не бегали. Добежали до ближайших развалин и притаились, переводя дыхание. Лентина осторожно выглянула – крылатая тварь и впрямь сидела на крыше, которую немного повело после пожарища и после посадки на нее тяжелой драконьей туши. Кир, заметив дракона, остановился и испуганно замер, пока мать не дернула его за руку, показывая, что нужно бежать. И понеслись вновь, и бежали – зигзагами, прячась среди пожарищ, тяжело переводя дыхание, перемазанные в саже, но пока живые…

Люк лежал неподвижно, при малейшем движении в голове словно что-то взрывалось, нога горела огнем. С трудом оглядев комнату, в которой они расположились, уяснил, что бабулька куда-то запропала вскоре после ухода астрономов. Риччи дышал равномерно, но глаз не открывал. Люк несколько раз потихоньку позвал купца, не получив ответа. Решил лежать тихо, стараясь не привлекать внимание – если вдруг кто-то вдруг мимо будет продвигаться. Над городом нависала тяжелая тишина, порывы ветров и то слышались где-то вдалеке. Костер давно прогорел, но холодно пока не было. Лентина постаралась – укрыла всех, кто оставался, найденными вещами. Тряпки пахли гарью, пылью и мышами, но грели исправно. Протянул руку вниз, нащупал котелок с водой и возблагодарил астрономова праотца за прекрасную дочь. Отпил немного, руки тряслись, больше пролил, чем выпил. Но в голове прояснилось. И подкралась совесть, которая словно спала до того, как весовщик утолил жажду, и зашептала: «Ну, какой ты мужик, отпустил девку с пацаном, а сам лежишь тут, нога у него, видите ли, сломана, голова у него, видите ли, проломлена. Сам должен был охранять, а сам – валяешься… Вот бросят они тебя тут и поделом тебе, ты помрешь, а еще будешь смотреть, как купец мается, будет о помощи просить, а ты даже голову в его сторону повернуть не можешь. Эх ты, а еще весовщик». И шипела, и подзуживала, пока не измотала в конец. Особенно почему-то задевало то, что подчеркивала, шипя – «весовщииик». Люк впал в тяжелое забытье, больше похожее на обморок. Лишь какая-то недремлющая часть прислушивалась к шумам города – так на всякий случай, чтобы хоть знать, от чего умирать будешь, если вдруг подкрадется кто. Долгое время лежали, как две бесчувственные колоды. Потом резко очнулись оба, одновременно, словно кто-то разбудил, весовщику даже послышался стон, издалека принесенный ветрами. Переглянулись, Люк дотянулся до котелка с водой, другой рукой вцепился в нож, оставленный Лентиной, готовясь дорого продать свою жизнь. Купец огляделся вокруг, едва ворочая налитыми кровью глазами, прохрипел что-то неразборчивое, понятно лишь было, что поминал матушку Хрона плохими словами. Прохрипел что-то и вовсе непонятное Люку. Потом нашел полуобгоревшую палку, постанывая, схватил ее, подтянул поближе к себе. И вновь затаились. В этот раз ждать долго не пришлось: зашлепали, приближаясь, шаркающие шаги. Кто-то бежал из последних сил, вот споткнулся, упал, потом снова шаги, уже не такие торопливые, и свистящее дыхание, срывающееся на хрип. Потом раздался леденящий душу скрип отодвигаемой повозки, которая все еще перегораживала вход в их обиталище – подумалось о бабке, которая куда-то исчезла.

– А вы уже, наверное, нас похоронили? – срывающийся, задыхающийся от бега, но такой родной и долгожданный голос Лентины, которая вошла в комнату, едва держась на ногах, держа такого же вымотанного Кира за руку.

Люк попытался вскочить, да помутилось в голове, едва не упал.

– Лежи, горюшко ты переломанное. Поторапливаться нам надо, мужики. Мы тут с Киром маленько покудесничали, на город вода идет. ЭЭ, плотину мы сломали, пока примово поручение выполняли.

Мартель прохрипел почти понятно:

– Это как вы так умудрились?

– А вот уметь надо. Надо по-быстрому нам исчезать отсюда. А бабуля где?

– Пропала куда-то. На чем мы будем от воды сбегать? – вступил Люк в разговор.

– У нас, кроме повозки, ничего и нет. Будем надеяться, что она и плавать будет. Если нет – с честью пойдем на корм рыбам, у меня других идей нет. Да и время поджимает, мы уже видели волну, которая идет на Зордань, и уж поверьте, второй раз я на нее любоваться не хочу.

Поочередно дотащила своих раненых до повозки, которую перед этим поставили на колеса вдвоем с Киром. Мальчик сейчас был так похож на муравья – маленький, отважный насекомыш, тщетно пытающийся поднять нечто неподъемное. Усадила всех своих мужчин на повозку, торопливо закинула все, что попалось под руку к ним рядом, и подняла глаза к Часовой башне. Выругалась потихоньку, так, что только Люк услышал – весовщику полагается иметь хороший слух. Та зеленая сволочь, из-за которой пришлось ползти крысиными путями, из-за которой пришлось нестись, сломя голову, да, в конце-то концов, из-за которого здесь и оказались – этот летающий гад все еще сидел на крыше. Сейчас вон, расправил зеленые кожистые крылья, сладко потягиваясь. Засиделся, видимо в одном положении, ожидаючи, пока они вернутся. Вдруг резко сложил крылья – вроде как в стойку «смирно» выстроился – рядом показался еще один силуэт – багрово-черный, с всклоченными волосами. Видимый издалека, в размерах не уступающий гигантскому ящеру. Темнобородый, проклятый. Девушка затаилась, притихнув, сделала знак своим попутчикам, чтобы не шевелились даже.

А на крыше в это время из ниоткуда возникший Хрон распекал своего нерадивого стража:

– Ты, сволочь зеленая. Я тебя, когда сюда поставил, велел что тебе делать?

– Охранять лестницу, чтобы никто ни туда, ни оттуда, – потупив морду, выпустил пар из ноздрей дракон.

– А ты, скотина тупая, не подумал, что они другой выход найти могут? Ты не слышишь, что вода подступает к городу? Нет? Когда ты был человеком – ты был таким же безмозглым?! Какое же великое благодеяние оказал я Миру, что забрал тебя себе! А они еще ноют, неблагодарные, что-де «Хрон – плохой, Хрон – проклятый, Хрон – похититель ушей»! Лети отсюда, ящерица с крыльями!

Дракон тяжело поднялся, преодолевая порывы ветров, взмахнув крыльями, и затерялся среди низко висящих туч. Хрон пропал из виду так же, как и появился – внезапно и бесследно.

Путники для подстраховки выждали еще немного. Потом Лентина изо всех сил поспешила к городских воротам, толкая перед собой тяжеленную повозку. Бежала, ноги подгибались, подворачивались, руки гудели, и думала совсем не к месту: «Ну, если и это не поможет похудеть хоть немножко, тогда я не знаю, что может помочь!»

Вода подхватила тележку в тот момент, как они достигли выхода. Лентина забралась к своим попутчикам, и их понесло из города, заливаемого хлынувшими потоками. Освобожденный океан мстил людям, запершим его плотиной, смывая следы их существования. Последней под воду канула Часовая башня. Зордани больше не существовало. Гордость каменщиков исчезла. Щели между досками повозки разбухли от воды, и перестали пропускать ее внутрь. Путникам оставалось сидеть на своем утлом плоту, в который превратилась тележка и отдаться на волю богов. Лентина молила небесного Аастра, чтобы тот подал весточку в Блангорру – хоть какую-то – что и они справились с поручением и древнее проклятье еще можно преодолеть – если, конечно, с начавшим работать механизмом под водой ничего не случится.

Глава 11. Столичные страсти

Блангорра, чудный город на белых холмах, более всего страдала в сезон ветров, который неожиданно вернулся после кратковременно затишья. Порывистые ветры ярились так, словно дули в последний раз, стараясь смести с улиц все, что только было под силу. Все, что было плохо закреплено, сметалось и уносилось ветрами за городскую стену и далее, в низину, к водам Великого Брона. Возле озера скопилось изрядное количество всяческого мусора. Горожане старались покидать стены жилищ только в случае крайней необходимости. Город обезлюдел, что он не покинут, было видно лишь по дымам, вырывающимся из труб домов, которые порывами мгновенно уносились вдаль. Ветры принесли похолодание, и часто по утрам мостовые, улицы, крыши оказывались затканными белыми иглами инея. Такие холода были в новинку жителям теплой Блангорры, и по углам шептались, особенно свободнокровые приживалки весовщиков, «что-де настает-таки конец света, вот уже и ветры какие холодные стали». По ночам, если развеивались хмурые тучи, затянувшие небо, любому наблюдателю невооруженным глазом были видны семь звезд, выстроившихся в одну линию – как на параде. Зрелище это вносило смуту в головы обывателей, которым так сладко было пугаться, сидя возле жарко натопленного очага, с кружкой пива в одной руке, размахивая полуобглоданной костью, зажатой в другой руке. В остальном же, все было по-прежнему: обыденность ежедневных обязанностей, подготовка к главному празднику Мира – Новолетью, которое наступало, когда год старый уступал место новому. Стихнут ветры, наступит Межсезонье. На Новолетье все население гуляло ночь напропалую, несмотря ни на что. Издавна существовало поверье: если всю ночь сможешь продержаться и не уснуть – до первых лучей светила повитух хотя бы, весь следующий год будет тебе сопутствовать удача. Вот и старались, даже детям разрешалось бодрствовать. Рядились в костюмы – на площадях шумели маскарады, с обязательными призами – за костюмы, за победу в состязаниях на силу, ловкость, отвагу, сообразительность, за самого жирного свина, и много других – получившие их потом целый год могли бахвалиться своей победой. Призы вручали кастыри, а главный приз, тому, кто участвовал в наибольшем количестве состязаний и победил – нежными ручками передавала сама Прима. Готовились к ярмаркам, на которых можно было приобрести все, что только родила Зория, все, что могли предложить миряне и гости – свободнорожденные и дикие. Город становился похож на закипающий котел – еще не бурлит, но уже к тому идет, начинает пузыриться радостью, предвкушая праздничное веселье.

В Пресветлом Дворце казалось, что все спокойно, ленивой неизменностью пышет каждый день. Ледяные порывы ветров не беспокоят в жарко натопленных залах за толстыми каменными стенами. Неспешно готовятся к предстоящему празднику, традиционно происходит смена караула возле покоев Примов, проводятся регулярные заседания Совета кастырей. А вот там-то, за тщательно запертыми дверями и начинаются странности. Быстрыми шагами меряет зал заседаний обычно такой уравновешенный Ди Астрани, нервно дергая щекой; шепотом ругается молодой Магистр, хрустит пальцами достопочтенный Голдман, растерянно озирается по сторонам кастырь каменщиков Стоун, матушка Фармакопея и Маршалл шепотом переговариваются о чем-то, причем повитуха исключительно бледна. Ожидают прихода Примов, чтобы начать свой ежедневный совет – на повестке которого лишь два вопроса: что делать и не пора ли отправляться с ключом в Блангоррскую башню.

С момента отправки ключников в города прошло уже три дня, причем время не сдвигалось – Ди Астрани специально проверял. В последнее время правитель приходил на заседания Совета один, Прима была занята царенком. Вот и сейчас, вошел Прим, и волнение у всех словно рукой сняло. Его присутствие благоприятно влияло на кастырей – утихали споры, замолкали панические речи, нервы успокаивались, и можно было спокойно обсудить насущные проблемы. Вместе с Примом пожаловал дворцовый птичник, у которого на лице лихорадочными пятнами горел румянец и потрясывало от оказанной чести. Кастыри поднялись при появлении правителя, выказывая свое почтение. Прим прошел на свое место, и заседание началось. Первому слово дали птичнику – он так и останется в истории безымянным, потому как роль его в повествовании крайне мала. Птичник поднялся, теребя в руках кепку – верхнюю одежду он оставил при входе во Дворец, а вот кепочку – не догадался, и теперь не знал, куда ее девать – и сообщил, что три голубя из пресветлых птичников прилетели сегодня и принесли записки с названиями трех городов: Квартиты, Елянск и Турск. Выпалил на одном дыхании и замолк, потупившись. Прим поблагодарил его за службу родине и отпустил. Птичник попятился к двери, не решаясь повернуться к столь высокому собранию спиной.

Прим выждал, пока закрылись двери:

– Итак, мы имеем трех вернувшихся птиц. Прошло три дня. Предлагаю выждать еще два дня и потом принимать решение. Спускаться в блангоррский туннель нужно господину Ди Астрани и вашему покорному слуге. Поэтому сейчас этот вопрос обсуждать не имеет никакого смысла. Предлагаю перейти к другим вопросам, которые нужно решать немедленно…

Заседание длилось достаточно долго – день начал меркнуть, сменяясь сумерками. Кастыри разошли по своим делам, а Прим поспешил в покои правительницы – обедали всегда вместе, да и другие приемы пищи старались вместе проводить. Как-то не елось по одиночке, лишь, если нужды государственные заставляли, тогда приходилось. Прима уже ждала, сидела в одиночестве за накрытым столом, и, глубоко задумавшись, смотрела куда-то сквозь окно. Слуг отослала, чтобы хоть недолго побыть наедине. Царенок спал в своей комнате под присмотром мамок-нянек. Вошел Прим – и закончилось одиночество. Порывисто поднялась, быстрым шагом подошла – бежать нельзя, не положено даже наедине, обняла, прижавшись всем телом:

– Дня доброго и вечного почитания, господину моему.

– И тебе, Прима, дня доброго. Проголодался я, и горло пересохло – на заседании пришлось много говорить.

Сама усадила, сама предложила кушаний, ухаживала, вилась вокруг.

– Ты печальна что-то? Царенок выматывает? Или случилось что?

– С наследником все в порядке. И пока не случилось ничего. Но, царь мой, печаль грызет мне сердце. Помнишь ли ты имя мое, которое мне при рождении дано?

– Богаданой ты родилась, до того, как Примой моей стала. Ты сомневаешься в моей памяти? – лукаво улыбнулся.

– Нет, как я могу сомневаться хоть в чем-то, что касается тебя. Вот только, – и замолчала, опустив глаза, борясь со слезами – не может правительница плакать.

– Говори, не томи.

– Ты собираешься с Ди Астрани идти туда, где древние оставили оружие?

– Да, я не просто собираюсь – я должен, никто, кроме меня, не может этого сделать.

– Ты, свет мой, никогда не ошибаешься, но сейчас ошибся.

Прим удивленно приподнял брови – он на самом деле не знал:

– Что ты имеешь в виду?

– Я, господин мой, я могу пойти. А ты останешься, ты нужен Миру больше, чем я.

– Ты что такое говоришь, куда ты собралась?! А как же царенок, воспитывать которого должна ты – только Прима может воспитать истинного наследника.

– Прима или Прим – мы оба его родители, пусть и не физически, будь же честен со мной. Пусть я не могу быть ему настоящей матерью, но я – мать всего народа. Я провожала тех девушек в дорогу – тех, последних из клана астрономов, ты не забыл? Я видела, как они смотрят на своих детей, как они прощаются со всеми – они точно знали, на что идут. И я видела, как на них смотрел Ди Астрани – эти девушки – последняя надежда их клана. И ты можешь допустить мысль, что я лишу народ отца, отправив тебя в эти катакомбы?

– Дана, ты не веришь в то, что мы можем остаться в живых?

– Я не знаю, во что верить. Сейчас я знаю твердо лишь одно – ты можешь вырастить наследника сам, без меня и жить без меня ты сможешь, создав новую Приму. Но я жить без тебя не смогу!

Прим встал в волнении, порывисто отодвинув стул – тяжелый, резной, инкрустированный драгоценными породами древесины, резьба больно впилась в пальцы:

– Что ты такое говоришь?

– Ты свет мой, лишь твоим повелением я появилась в Мире, и небесный отец наш знает, для чего я здесь. Мое предназначение – не править вместо тебя, а умереть вместо тебя. Сходи в хранилище ключей, услышь голос твоего небесного праотца. Я теперь знаю. Прим небесный говорил со мной. Идти должна я.

– Нет, нет, нет! Не женское это дело!

– Ну да, а Лентина и Селена – они просто так юбки надевали, да? Они – последние из рода. Нет ни одного довода против того, что я должна сделать. В моих венах течет твоя кровь, я могу взять ключ, и я могу пойти с кастырем астрономов и совершить то, что нужно.

Правитель обнял Приму, такую ослепительную, раскрасневшуюся, такую мирскую в своей попытке утвердить свое право на поступок.

– А как же я? Ты не подумала обо мне? Неужели я смогу жить без тебя, особенно помня, что это именно я послал тебя на смерть? Как я смогу посмотреть в глаза царенку, что я ему отвечу, если он спросит, где его мать? Любая – физическая или духовная?

– Ты придумаешь что-нибудь. Мир не обойдется без тебя. И ты можешь создать меня заново.

– Ни один Прим за всю историю не создавал себе царицы дважды – я не знаю, смогу ли, и ты ли будешь это.

– А ты пойди в хранилище ключей и услышь повеление своего небесного отца, можешь спросить у него – создашь ли ты меня снова. И покончим с этим. Обед стынет.

Прим не сдержал улыбки:

– Женщина! Даже при гибели Мира ты найдешь повод меня насмешить! Что тебя волнует больше – гибель Мира или простывшая еда?

– Иди, не тяни время, – улыбнулась Прима. Улыбка была грустной, но такой солнечной, что показалось, как по стенам побежали солнечные зайчики.

– Вот знаешь же, что перед твоей улыбкой я устоять не могу.

– Вот знаешь же, что поэтому я и улыбаюсь.

Прим ушел. Правительница вызвала слуг, приказала подогреть все. Сама ушла к царенку, к которому она чувствовала искреннюю привязанность, растущую с каждым днем. И еще она искренне сочувствовала Селене, которой пришлось отпустить своего мальчика одного.

Прим вошел в покои, которые занимали они с правительницей. Только ныне она бывала здесь редкой гостьей, проводя большую часть времени в детской. Прошел роскошную залу насквозь, надавил на секретный рычаг за кроватью. Открылась потайная комната, о существовании которой знали немногие: наверняка те, кто возводил Дворец, Прим, его супруга и кастырь астрономов. В тайнике стены по всему периметру увешаны массивными полками, которые завалены различными планами, документами и всякими другими свитками бумаги; напротив двери стоял тяжелый стол, рядом стул. Окон не было – все стены сделаны глухими и отделаны специальным камнем, который мог выдержать напор огня, воды и сильного ветра. Над столом висела пара подсвечников, потянув за нужный, открывался еще один тайник, который сейчас хранил святая святых Мира – оставшиеся ключи кастырей. Разложил ключи веером на столе, по середине поместив свой ключ – главный, отличающийся от остальных тем, что он шестигранный и на бородке его впаян камень – такой же, как на Часовых башнях. Ключ Примов остался единственным – дубликат пришлось отдать Хрону на той, памятной церемонии, когда Маршалл и Магистр вступали в должность. Сел за стол, задумался, тяжело уронив голову на сложенные домиком ладони. Вскоре раздался скрежет подтаскиваемого к столу стула, который стоял неподалеку и негромкое ворчание:

– Вот приходи к детям, они ни стола не накроют, ни стула не поставят. Буду лучше к твоей жене приходить, она гостеприимнее.

– Не ворчите, батюшка. Я не думал, что вы голодны, приказать подать ужин?

– Не глупи, сын. Поворчать захотелось. Я же не могу вкушать вашу пищу. Говори, с чем пожаловал, время мое в мирском облике коротко.

– Прима собирается идти вместо меня с ключом, она говорит, что должна это сделать, и что она для этого и создана.

– Правду говорит и абсолютно права. Если ты не вернешься, а все заработает – проклятье исчезнет, Мира, как такового, не будет без тебя. Если не вернется она – сотворишь новую. Впрочем, после запуска оружия древних и победы над Хроном, Мир изменится. Так что, как ни крути – идти ей.

– Отец мой, почему? Почему ей нужно погибнуть, чтобы Мир этот жил? Мне он не нужен без нее, я не буду создавать себе новую!

– Потому что мы где-то ошиблись при создании вашего Мира, да, каюсь. Ну и ты ее рано хоронишь – сам ее создавал, но не знаешь, на что она способна ради своих детей, коими считает мирян. У вас тут страшно и странно – без жертв не обходится, вы несовершенны, но мы любим вас и таких. Если погибнет Мир – вскоре и Зория погибнет, Хрон уж постарается, отправит сюда своих любимчиков – у него в хронилищах полно таких. Драконы после разрушения башен смогут создавать себе подобных, которые родят еще более мерзкие создания. Подумай, готов ли ты отправить всю Зорию на откуп Хрону ради своей Примы? Нужен ли ей твой дар – вы погибнете вместе, только немного позже. Но жить не будете, мало того, Хрон уже постарается вашу казнь устроить с наибольшей пышностью. А может оставить себе на потеху, твою красавицу возьмет в свои наложницы, а тебя выхолостит и приставит к себе в услужение. Или наоборот, возьмет в наложники тебя, а ее заставит прислуживать себе. Царенка вырастит, сделает своим наперсником, а может и наследником. Потому что даже мы не знаем, сколько жизни отпущено темнобородому, он же владеет единственным, что измеряет протяженность этого срока – временем. Голод, мрак, холод и безнадежность – вот судьба Зории на все дальнейшие жизни.