Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

Глава 10. Падение Зордани

Путешествие Кира и Лентины началось так же, как у других посланцев. Загрузились в самодвижущуюся тележку, расселись и двинулись. Их сопровождающих звали Люк де Балиа и Мартель Риччи, они лишних телодвижений не совершали, что выдавало в них бывалых путешественников. Заботиться пока ни о чем не нужно было, повозка неслась вперед сама с завидной скоростью. Факелы зажигать не было необходимости – во множестве прикрепленные на стенах гнилушки достаточно ярко освещали все, что нужно было видеть. Для пущей безопасности де Балиа вызвался покараулить, пока остальные будут спать. Остальные закутались в одеяла, примостились кто куда и задремали, благо обстановка, желание и возможность совпали.

Де Балиа, весовщик из Юстиги, вглядывался в пролетающие мимо светляки гнилушек, размышляя, что же такого особенного в этой парочке, которую ему и купцу жизненно необходимо в целости и сохранности доставить в Зордань, препроводив к тамошним кастырям. Что это мать и сын – видно невооруженным глазом, что они астрономы – для него тоже секретом не было, причем живая легенда – женщина-астроном поражала своей красотой. Дотошный де Балиа прикинул, сколько же ей было лет, когда она родила мальчика, по всем подсчетам выходило, что не больше 12 – мальчику сейчас лет 10. А маманьке мальчика – явно не больше 20—25 лет. Мда, есть над чем задуматься. Даже если учесть, что это пропавшая кровь клана астрономов, никак девочки Мира не могут рожать в таком возрасте. Раньше 16 – никак. И не потому, что мамка-папка запретят, а потому как не готовы их еще детские организмы к воспроизводству, не получится забеременеть. Вот что странно-то. Отметил себе зарубочку, как поступал всегда, сталкиваясь с чем-то необъяснимым, чтобы потом попытаться разгадать. Дальше, астрономовские женщины пропали давным-давно, и откуда взялась эта и еще одна, которая отправилась куда-то в такой же повозке. И та, вторая, тоже выглядела лет на 20. Напутствовали их Примы и кастыри – не каждому такая честь выпадает. Из Юстиги его и купца выдернули в срочном порядке, велели, не расспрашивая, проследовать за курьером из Блангорры и предстать перед верховным кастырем купцов. Для чего, почему, зачем – никто так и не объяснил. Встретили, конечно, радушно, но никто не распространялся ни на какие темы – посторонние или нет. А Люк не привык подчиняться бездумно – ему всегда хотелось знать что, как и почему. За это по юности и по молодости не раз был жестоко наказан, хотя и полученные оплеухи не отбили охоту к познаниям и приключениям. Позволив впоследствии стать одним из лучших и дотошнейших весовщиков Мира.

Мимо проносились корни всего, что росло над головами – переплелись за многие годы, свесились, украшая блеклыми кружевами унылую обстановку тоннеля, который был прорыт в плодородном приречье Детры, примыкавшем на юго-востоке к Калитной трясине, на севере – упираясь в побережье Большого океана. Местами стояли крепежи из каменного дерева, за прошедший период ставшего крепче, чем название, да и внешне от камней отличались только тем, что были видны характерные годовые кольца. Колеса повозки мерно постукивали на стыках металлических полос, убаюкивая и усыпляя. Люку приходилось встряхиваться, чтобы не уснуть, хотя вроде как никаких неожиданностей не предвиделось. Но обязательность – одно из лучших качеств весовщиков. Поэтому, чтобы не уснуть, решил перебрать поклажу, чтобы хоть чем-то заняться. Пока размышлял и возился с багажом, почувствовал, что повозка сбавляет скорость, словно подымаясь куда-то в гору, выглянул – и правда, им предстояло преодолеть подъем. Скорость упала и повозка остановилась.

От остановки спящие проснулись, в недоумении разглядывая стены тоннеля. Здесь гнилушек воткнуто в стены поболее и достаточно светло, чтобы понять, что насыпь, из-за которой остановились, искусственного происхождения. Выгрузились, заинтересовавшись. Вскоре, после хождения вокруг насыпи, стало понятно, для чего вообще все это придумано. Древние каменщики сделали такую остановку для удобства путников. Едешь себе с ветерком, но организм не обманешь, рано или поздно все равно захочется и ноги размять, и жидкость лишнюю, а то и не только жидкость, оставить в укромном уголке. Вот и сейчас остановка оказалась очень кстати. Встряхнулись, встрепенулись, прогулялись немного кто куда. Воздух здесь внизу пах влажной почвой, плесенью, мраморными жуками – теми, что по весне возникают, словно бы из ниоткуда и жужжат повсюду, пугая подчас тем, что неожиданно взлетают из под ног. Где-то невидимкой журчала вода, навевая тоску по солнцу, ветру и простору долин. Кир крутил головой, немного подпрыгивая от нетерпения и любопытства, глаза горели, он поминутно дергал мать за руку, показывая то одно, то другое. Вот камешек интересный, вон корень торчит вверх – похож на какое-то диковинное животное, а вон – оооо! – там кости лежат, зверюшка какая-то по ошибке ли, болела ли – забралась сюда, да и не выбралась, осталась насовсем. Кир подбежал к белеющим останкам, внимательно разглядывая их. Вскрикнул пронзительно, зовя мать, чтобы и она посмотрела. Де Балиа по-быстрому управившийся с накопившимися делами, сидел возле повозки, поглядывая по сторонам, и исподтишка разглядывая мать с сыном. Не давала ему эта парочка покою, разбирало любопытство, которое не к лицу зрелому весовщику, да вот незадача – до зрелости ему оставалось еще годков пять. А интерес был и к тайне исчезновения всех женщин клана астрономов, и к появлению двух из них из небытия, да еще с наследниками. Из-за кучи появился Мартель, застрявший в своем укромном местечке подольше, чем спутники. Вышел, держась за живот:

– Скрутило почему-то, то ли от воды, то ли съел чего.

– Поедем? Или ты еще посидишь? А то когда еще остановимся, – пожалела купца Лентина.

– Поедем, я полежу в повозке, отпустит, поди.

Загрузились, первым взбежал Кир, пронесся, как ураган, опробовав каждое сиденье. Мальчик лишь поначалу чувствовал себя скованно, а теперь освоился, уселся рядом с матерью, но, уже не так вцепившись в нее, как раньше. Мартель, придерживая одной рукой живот, и Люк, опершись в заднюю стенку повозки так, что вздулись веревками вены на руках, шажочками, шажочками перевалили за насыпь и едва успели запрыгнуть внутрь. Сразу за насыпью металлические дорожки резко пошли вниз, ускоряя и разгоняя. Купец сморщился:

– Если госпожа Лентина отвернется, я был бы ей благодарен.

– Боишься, что от натуги случилось что? – усмехнулся де Балиа.

– Ага, а то портки мои придется тебе стирать, – беззлобно съехидничал в свою очередь купец, продолжая морщиться.

Кир во все глаза следил за своими попутчиками, потом покачиваясь и держась за борта, добрался до де Балиа, подергал весовщика за рукав и скорчил рожицу, очень сильно похожую на ту, с которой сейчас сидел купец, вывернувший шею под странным углом и, оттянув штаны, пытающийся заглянуть внутрь. Де Балиа, не сдержавшись, фыркнул от смеха, подмигнул мальчику.

– Ох ты, семь твою мать! – плачущим голосом протянул Риччи, – мне все-таки понадобятся твои запасные штаны, Люк!

После этих слов весовщик и мальчик повалились на скамьи от смеха, не в силах сдержаться. Лентина обернулась, непонимающе оглядев спутников. Купец со страдальческой миной придерживал штаны, от которых распространялось подозрительное зловоние, Кир и Люк лежали на лавках, всхлипывая от смеха. Глядя на Кира, Лентина понемногу расслабилась и не смогла сдержать улыбки – мальчик после похищения смеялся редко.

– Ты дашь мне чистые штаны или нет? – не выдержал купец.

Люк, все еще посмеиваясь, распаковал суму и вытащил чистое исподнее и штаны:

– Пользуйся моей добротой!

– Ага, твоей, вещи-то мои. Они только лежат у тебя!

– Вот и пользуйся тогда, что я их тебе отдал.

Пикировались еще долго. Лентина и уже давно притихший Кир сидели впереди, обнявшись, наслаждались легким ветром, овевающим их лица. Становилось немного жарковато, и невидимая речка все еще журчала неподалеку. Дорога в Зордань пока была самой легкой из тех дорог, что им было суждено пройти. Становилось все теплее, влажность увеличивалась – металлические полоски, выкованные из прочнейшего металла, который не поддался ни времени, ни влаге, все также убегали вперед, слабо отсвечивая в пламени гнилушек. А вот стены тоннеля не могли похвастаться своей неизменностью. Местами почва просела, обнажая пласты скальных пород, коверкая ровность стен, и, лишь благодаря достаточной ширине тоннеля, путь оставался открытым. Кое-где встречались кучи грунта, просачивалась вода, скапливаясь в грязные, мутные лужи, в которых булькало и пускало пузыри нечто, что иногда показывало странной формы части тел. То там, то сям виднелись следы – иногда маленькие и слабые. Или выдавленные во влажной почве так, что она отваливалась в стороны, огромные, заставляющие призадуматься – какое существо с какими когтистыми лапами может оставить здесь такие следы. Кир первым заметил странный след – словно что-то с округлыми боками тащили волоком мимо путей. Причем это что-то весило достаточно много, проваливая под собой влажный грунт на добрые пол локтя. На этом странности подпочвенного путешествия не заканчивались. Вода кое-где не просто просачивалась, а лилась теплым непрерывным потоком, уходя в невидимые глазу, но слышные речки, сопровождающие путников.

Люк выпоил купцу какое-то снадобье, которое заметно облегчило состояние больного, и Мартель уснул, скорчившись в задней части повозки. Весовщик иногда посматривал за своим подопечным, находя его состояние вполне удовлетворительным. Риччи спал уже не так беспокойно, свернувшись под одеялом. Лицо его перестало пугать своей бледностью, покрылось мелкой испариной, которая в свете проплывающих мимо гнилушек казалась мерцающими капельками росы. Повозка наделала немало шума в тоннеле, в котором издавна царило почти полное безмолвие, нарушаемое лишь размеренными звуками подпочвенной жизни редких обитателей. Скорость увеличивалась, ветер, прежде ласково гладящий лицо, стал теперь горячим и упругим, бьющим по щекам, заставлял щуриться и смаргивать набегающие слезы. Там, где откосы были сухими, мелкие камушки сыпались сверху, там, где были пропитаны влагой – почва пластами съезжала к металлическим путям, иногда скрывающимися под темными лужицами, над которыми курился пар. Лентине, Киру и Люку уже начал поднадоедать окружающий однообразный пейзаж, так заинтересовавший их вначале. Ничего не происходило – Риччи спал, а они сидели молча, тишина склеивала веки, заставляя зевать и утомленно закрывать глаза. Де Балиа предложил Лентине отдохнуть, пока есть возможность. Она с благодарностью согласилась и, обняв уже задремавшего Кира, устроилась неподалеку от спящего купца.

Весовщик вновь уселся впереди, изредка оглядываясь на своих спутников. Монотонность начала выматывать и его, но врожденная способность весовщика противостоять этому помогала бодрствовать, заставляя держать глаза открытыми, а уши настороженными, чутье подсказывало ему, что если так долго ничего не происходит – значит, скоро что-то произойдет. Отдаленный шум потока становился громким и отчетливым. Воздух в тоннеле стал горячим и влажным, пропитывая все вокруг. И ррраз – повозка погрузилась в воду до половины, влетев в глубокую лужу и, лишь благодаря тому, что сработана была на совесть – пассажиры и их поклажа остались сухими. Кир сонно заморгал от неожиданного торможения. Лентина, как большинство матерей, спала сторожко, слыша все, что творится вокруг, проснулась резко и сразу включилась в действительность. Мартель открыл мутные глаза, испуганно озираясь. Повозка понемногу сбавляла ход, погружаясь в воду, заставляя опасаться полной остановки и того, что доски стенок могут не выдержать совместного действия влаги и температуры. Или того, что глубина окажется значительной и повозка просто пойдет ко дну. Сверху капало. Проснулся окончательно Кир и недоуменно завертел головой, дернул мать за рукав, вопросительно приподняв брови.

– Тише, малыш. Смотри – вода, только руками за борт не лезь, мало ли что там, в глубине.

Медленно, ужасающе медленно катилась повозка сквозь эту внезапную преграду, не теряя пока сцепления с металлом дорожек. Вдруг, словно подтверждая слова Лентины, что-то большое показало белесую бугорчатую спину над водой, задев борт шершавой кожей ли мелкими ли чешуями – при таком освещении непонятно. Путники сгрудились в середине повозки, стараясь избегать краев. Мартелю снова заметно стало хуже: пот катился градом по бледному лицу, спазмы скручивали желудок, заставляя морщиться от боли, глаза помутнели. Люк поинтересовался:

– Отчего тебя так свернуло? Что-то из припасов испортилось?

Купец простонал:

– Нет, это меня от зелья.

– Какого-такого зелья?

Риччи, сжимая руками живот, поведал, что как-то он путешествовал через пески Крогли и попал в переделку, после которой долго оставался дома – страх брал, если куда ехать надо было. Потом на ярмарке в Торговище, тогда когда там убийство было – ты, может быть, помнишь, а, Люк? – у торговки одной купил зелье, которое помогает справиться с всякими страхами. А в этот раз, когда гонцы из Блангорры за мной прибыли, мне начали мерещиться всякие ужасы – мертвяки приходили и говорили со мной, из темноты таращилась всякая нечисть – и все такое. Вот я и решил зелье употребить, чтобы не натворить ничего. Вы поверьте, я не трус – только в Крогли тогда натерпелся, что до сих пор рассказывать не могу. И вспоминаю когда – передергивает аж. Зелье-то сначала хорошо помогло – я воспрял, как крылья расправил, да вы же меня видели в начале пути. А потом все хуже и хуже, может, оно пропало давно, зелье это, а мне теперь мучаться приходится.

– Мартель, ты про убийство говорил – это то самое, которое во время ярмарки было? У нас тогда весовщик пропал, который его судить поехал, – спросил Люк.

– Да, да, то самое. Странная ярмарка тогда была. Говорили, что видели там какого-то ящера летающего, который потом над местом казни летал, куда купца-убийцу повели. Только еще говорили, что никто оттуда не вернулся – ни весовщик, ни палач. Пастыря в то время там не оказалось и про уши казненного и вообще подробностей каких – нет ничего, – снова скрутило, и купец повалился на доски, тяжело дыша.

Вода перестала прибывать, повозка медленно-медленно ползла вперед. Путникам ничего не оставалось делать, как только ждать. От нечего делать Лентина поинтересовалась:

– А торговка та, которая тебе зелье продала – она была купцовской крови или как?

– Не знаю я. Это вы кровь на расстоянии чуете. Она ходила с небольшим лотком в рядах и продавала снадобья всякие от болезней, говорила, что монахини витовские делали и ее продать попросили, чтобы даров для небесной Виты накупить. А выглядела она – ничего себе так выглядела. Чисто одетая, на платье еще вырез такой был глубокий, что ммм, извини, Лентина, я подумал, как у нее оттуда не вываливается ничего. На тимантю не похожа – речь, как у благородной дамы, волосы такие красивые – чистым золотом отливали, скручивались еще, словно пружинки.

– Э как! Ты ее хорошо, однако, рассмотрел, брат купец? – не мог не съехидничать Люк, доставая из своей бездонной сумы какую-то темную склянку, – вот за это тебе придется теперь и поплатиться, зелья, купленные у незнакомок с золотыми волосами редко приносят нужный эффект. Здесь залито такое горькое лекарство, что должно тебя мигом излечить и отучить покупать у незнакомок всякую дрянь. Пей давай!

Кир, затаивший дыхание, когда купец начал описывать таинственную торговку, завозился, дернул мать за рукав, знаками показывая, чтобы купец рассказывал дальше.

– А кроме золотых волос и глубокого выреза, какой она была?

Риччи задумался:

– Клана какого – не знаю, хотя по обличью похожа на пастыря, ну или на повитуху – говорить умеет складно и убедительно, что не хочешь, так сделаешь, как она просит. Глаза – синие-синие, кожа – белая-белая, фигура – точеная. Голос такой немного глуховатый, слова говорит отчетливо, повелительно даже.

Кир, порывшись в карманах, хранивших в своих недрах кучу богатств, как и у любого уважающего себя мальчишки, достал огрызок карандаша. С карандашами и всякими другими писчими принадлежностями мальчик редко расставался по своей воле – разрисовывая и разукрашивая все, что попадалось под руку. Рисовать он умел, наверное, с рождения – никем и никогда не обучаемый художественному ремеслу, он в год с небольшим нарисовал свою первую картину – кошку, которая спала возле окна. Лентина тогда даже прослезилась, до того хорош был рисунок. Только радовалась недолго – Джурий в пьяном кураже начал учить ребенка рисовать, исправляя то, что было изображено маленьким художником. Да так увлекся, что превратил кусок бумаги в лохмотья. И, если до этого случая, Кир пытался хоть что-то сказать – звуками, жестами, руками – потом замолк и надолго. Полюбил молча сидеть у окна, разглядывая нечто, что видел только он. Если потом что-то и рисовал, то старался прятать и никому не показывал. И вот сейчас это вернулось – мальчик снова решил прилюдно что-то нарисовать. Лентина отвернулась, пытаясь скрыть набежавшие слезы, благодаря в душе Семерку за то, что мальчик, наконец, оттаял. Кир, торопясь, выбрал более-менее гладкое место на стенках повозки и быстрыми, отчетливыми штрихами набросал портрет. Лентина, глядя, как мальчик рисует, ощутила прилив гордости за сына. За те годы, пока сын рос и таил свой талант – мастерство его лишь возросло. Под рукой маленького художника вырисовывалось произведение искусства: портрет был безупречен. Потом он снова замахал руками, всучив матери карандаш – объясняя, что он хочет, чтобы она сделала. Лентина заворожено смотрела на него, «Т», «А», «Й», «А», «М», «А», «Н», «Т» и в конце стрелка, указывающая на портрет. Девушка прочитала получившееся все вместе и ахнула. Тайамант – злобное чудовище, похотливая тварь, Тайамант – оборотень, пытающий и поедающий детей, Тайамант, та самая, о которой рассказывали дети, умудрившиеся выжить и сбежать! Лентина повернулась к де Балиа:

– Таймант, торговка по описаниям господина Риччи, и Тайамант – дочь Хрона, дракон-оборотень, похищавшая и погубившая детей – одна и та же тварь и имя проклятое, какая мать назовет свое дитя так? И зелье, которое она продавала, принесет только вред! Люк, если у вас есть противоядие – такое, чтобы от всех ядов, самое сильное – самое время его найти и применить, иначе господин Мартель обречен.

– Да какой я господин, уж для вас-то. Раз уж мы повязаны, то мы не можем быть господами друг для друга. Люк, есть у тебя для меня что-нибудь? – простонал купец

– Ищу я, что-то было, только найти надо.

Кир снова забеспокоился – ему наскучило сидеть и смотреть на проплывающее мимо однообразие. Пока взрослые разговоры разговаривали, он подобрался к краю повозки и смотрел на лужу, в которой они оказались. Медленно, но верно вода оставалась позади. И вот уже показались едва поблескивающие в тусклом свете гнилушек влажные металлические полоски. Кир вернулся к матери, дергая ее за рукав, пытался обратить на себя внимание. Но впервые в жизни она не смогла откликнуться на его призыв. Вдвоем с весовщиком они пытались облегчить состояние Мартеля, которому внезапно стало хуже – кожа посерела и обтянула череп, так, словно купец похудел, глаза впали, начали косить, на губах выступила белесая пена. Руки-ноги не слушались, пальцы рук судорожно царапали доски, ноги то поджимались, то резко выпрямлялись – зрелище было жуткое. Люк пытался выпоить купцу зелье от отравления, которое он нашел в своей безразмерной суме. Лентина придерживала голову, мотающуюся из стороны в сторону, позвала Кира, знаками попросив помочь ей. Мальчик сначала отрицательно замотал головой, спрятав руки, но потом, после того, как мать, нахмурившись, исподлобья глянула на него, нехотя подобрался ближе. Осторожно подложил руки под голову Риччи, пытаясь удержать его и – о, чудо! – ему это удалось. После того, как Кир прикоснулся к купцу, судороги прекратились, больной обмяк и, наконец, Люку удалось влить в горло лекарство.

– Теперь остается только ждать. Если эта зараза проникла глубоко, и так сильна, как вы говорите, то никакое зелье не спасет. Будем надеяться, что успели, – Люк вытер взмокший в процессе лечения лоб и устало привалился к боку повозки, которая снова начала ускорять ход.

Кир сидел теперь рядом с Риччи и гладил его лоб, на котором выступили мелкие капельки пота. Покинуть больного мальчик не захотел. Лентине пришлось устроиться рядом:

– А не перекусить ли нам? Пока вроде и время есть и возможность?

– Давай.

Странная была трапеза – Лентина доставала из сумы с продуктами что-нибудь съестное, делили и ели.

– Вы бы с малышом еще поспали, а то скоро уже конец пути, а что там – никто не знает, когда и что случится.

Девушка кивнула и начала устраиваться, расстилая одеяла. Но Кир и тут заупрямился, наотрез отказавшись укладываться.

– Да ладно, пусть сидит, у мальчишек, сама же знаешь, неизвестно откуда силы берутся – вроде носом клюет, ан нет – подхватился и побежал.

Лентина кивнула, у нее-то от застаревшей усталости глаза давно закрывались:

– Я вздремну немного, а ты за мальчиком пригляди, пожалуйста. И, если вдруг что – буди сразу.

Укрылась и уснула, словно в воду нырнула.

Де Балиа перебрался поближе к купцу и мальчику. Риччи лежал, не двигаясь. Весовщик перевернул купца на бок и присел рядом с Киром, вглядываясь в окружающий полумрак стен, снова проносящийся мимо. Внезапно почудилось, что стены пропали и несутся они куда-то в неизвестность. Люк вскочил, пытаясь разглядеть то, что их окружало теперь. Откуда-то натянуло тумана – влажного, серого и противного, который вмиг сделал всю одежду волглой, неприятно прохладной, прикосновение к ней вызывало дрожь, словно касаешься заплесневевших и подгнивших досок. На большом расстоянии от повозки весовщик разглядел-таки стены тоннеля – проезжали что-то типа пещеры. Звуки стали гулкими и незнакомыми. Кир нечаянно звякнул чем-то – пещера вернула это звяканье страшным незнакомым скрежетом. Мартель застонал в беспамятстве – звук извратился так, словно нечто огромное, живое и враждебное засопело. Лентина сонно забормотала – вернулись слова на чужом языке, прозвучавшие, как угроза. Было страшно даже вздохнуть громко – только бы не слышать это чудовищное эхо. Кир приподнялся, испуганно взглянул на Люка, перебрался поближе, схватил за руку и обеспокоено начал показывать что-то впереди. А там серела непроглядная полоса темного тумана. Риччи снова застонал, заставив вздрогнуть. Лентина забормотала быстро-быстро, умоляюще, потом оглушительно вскрикнула и проснулась, резко усевшись среди одеял. Огляделась по сторонам, увидела Кира – целого и невредимого, хотя и напуганного, закрыла лицо руками и какое-то время сидела так. Спала она всего ничего – часов около двух. Успокоившись, перебралась к сыну и весовщику, кивнула на купца:

– Ну и как он?

– Без изменений, а ты что мало спала? Приснилось чего?

– Да уж, лучше бы и не спала. Иногда сны бывают слишком правдоподобны.

– Расскажи? Говорят, если рассказать сон, он теряет свою силу.

Лентина помолчала, потом начала:

– Я уснула быстро, и увидела, что засыпаю. Потом увидела туман, который тянется к нам. Вы сидите рядом и пугаетесь звуков, приходящих из тумана, а потом мы проезжали через пещеру, где туман стал гуще, потом Риччи стонал, Кир тебе что-то показывал, а над всем этим летала черная бородища – огромная, неприкрепленная ни к чему и страшная. Она касалась Мартеля этим противными черными волосками, которые казались и не волосками вовсе, а черными тонкими змейками с высунутыми жалами. Змейки были такими безжизненными – словно сил у них осталось на один укус. С их полураскрытых пастей струились мутные ручейки яда, которые обволакивали нашего купца с ног до головы, и он начинал в этих потоках растворяться. Перед полным исчезновением он открыл глаза и попытался закричать, но не смог, захлебнувшись в ядовитой вязкой жиже, и исчез. А потом тоннель пропал, и вокруг повозки закипела мутная вода – похожая на тот яд, в котором растворился купец, и она начала перехлестывать через стенки, попадая на вас с Киром. Я парила над повозкой, пытаясь схватить вас и поднять над водой, но не могла двинуть и пальцем, руки повисли бессильно. Потом раздался мерзкий, ехидный такой, хихикающий смех и послышалось:

– А я ведь тебе предлагал – все бы остались живы, и никуда идти не надо, и Кир был бы в безопасности и счастлив, а ты бы слушала, как он разговаривает…

А потом вы упали в эту бурлящую воду, и пропали, протягивая ко мне руки. Я закричала и проснулась.

– Мне бабушка советовала в детстве, когда кошмары снились, что нужно умыться семь раз колодезной водой, перевернуться на другой бок и попытаться уснуть снова. Если в первом сне пугали, то во втором, обычно, утешали, и можно было увидеть, как спасали тех, кто погибал ранее. Только мне кажется, что ты теперь не уснешь. И, судя по грохоту воды впереди, спать не придется никому. Ты знаешь, что у твоего мальчика абсолютный слух, и он слышит гораздо дальше и лучше, чем мы?

– Ну да. Он еще и видит прекрасно. Мы в дороге много раз спасались от всяких напастей только благодаря его слуху и зрению. Я вижу отменно, а он мне сто очков фору даст. Надо собрать то, что мы тут разложили, да?

– Не мешало бы, кажется мне, что покидать наше дорожное жилище придется в спешке.

Шум падающей воды усиливался, подтверждая слова весовщика. И вот что странно – после того бугра, на котором остановилась повозка, больше остановок не случилось. Пути вели под уклон, который становился все круче и круче.

– Если придется прыгать, держи Кира, я попробую вытащить Мартеля, сейчас обвяжемся веревками, чтобы не утащило по сторонам – падать будет высоко, а держаться надо вместе.

Кир был напуган так, что безропотно позволил обмотать себя. С Мартелем пришлось повозиться – тело его потяжелело и обмякло, словно в нем не было ни одной кости. Вдвоем с Лентиной едва управились. Впереди туман давно рассеялся, только в суете они этого не заметили – поток воды, вытекающий из боковых ходов тоннеля и нерукотворных пещер, гудел, разбрызгивая мельчайшими капельками влагу. Кир, увидев эту грозную картину, испуганно вскрикнул и забился к матери на колени, обхватив крепко руками, спрятал лицо на ее груди. Люк уселся поближе к Риччи, и попытался обнять его так, как получилось.

– Если вдруг обидел чем, прости, может, последний раз и видимся. Старайтесь отплыть от повозки подальше, чтобы она вас не пришибла.

– И ты прости нас, если нарушили твое спокойствие.

Повозка подошла к самому краю тоннеля, пути вперед больше не было, обрыв и одна только дорога – вниз, окутанная водяной пылью. И они рухнули вниз, все вместе. Люк еще пытался что-то кричать им, но за грохотом водопада не докричаться. Повозка ударилась о торчащий каменный выступ и разлетелась на доски, колеса отлетели и, глухо звякнув, исчезли в глубине. Сумки тянули вниз. Падение, казалось, будет вечным.

Лентина, летя вниз, крепко прижав сына к себе, подтянула ноги и перехватила сумки поудобнее. И тут же со всего размаху плюхнулась в ледяную воду, погрузившись с головой. Дыхание перехватило, а в голове билась мысль, что мальчика надо бы поскорее из воды, а то простынет, он же легко простужается. Вынырнула чудом, откуда только силы взялись, открыла глаза, проморгалась – берег вот он, только взобраться туда тяжело будет – камни скользкие, на берегу только трава, ухватиться не за что. Перебралась чуть дальше, спотыкаясь на камнях, Кир тоже открыл глаза и, вцепившись, крепко держался за шею, стуча зубами от холода. Чуть дальше камни были не такими крутыми, и можно попытаться. Поток вынес их в узкое длинное ущелье, поросшее кустарником. Вытолкнула Кира, выкинула сумки, заползла сама. После падения и плавания в ледяной воде, ноги тряслись и подгибались, руки не слушались, в голове мутилось. Забегала по берегу, собирая все, что может гореть, заставила Кира бегать вокруг нее – едва растормошила, мальчик засыпал. Вскоре набралась приличная кучка всякого хлама. Кочевая жизнь научила Лентину всегда держать спички там, где их едва сможет намочить – за пазухой, между грудями, поэтому разжечь пламя было делом быстрым. Костерок загорелся сразу. В ущелье, в которое попали, тяга была, как в трубах хронилищ. Быстренько раздела Кира, голышом посадила под теплые одеяла, которые почти не намокли, завернутые в специальные мешки. Отжала и просушила одежду – Кир сидел, словно птенец, под теплой крышей, пока все сохло. Раздобыла котелок из сумы, вскипятила воды, сыпанула туда горсть сушеной травы – той, что от простудных болезней. Пока запаривалось-заваривалось, одела Кира, потом напоила его горяченьким и завернула вновь в одеяла. Повернулась – а он уже и уснул. Теперь можно было и собой заняться – только сейчас Лентина осознала, что зуб на зуб не попадает. Стянула с себя все, оглядываясь по сторонам, закуталась во второе одеяло, занялась своей одеждой. Хотела было покричать – Люку, наверное, нужна помощь, но побоялась – мало ли кто, мало ли что может откликнуться на зов и застать их врасплох. Затаилась. Напилась сама уже приостывшего настоя.

Все вокруг было каким-то серым, неказистым. Ветер, не слышный в тоннеле, и здесь не очень беспокоил, но в небе не видно ни одной птицы, едва какая поднималась над ущельем, как ее тут же сносило в сторону. Начинало смеркаться, небо было затянуто серыми унылыми тучами. Костер прогорал, нужны были дрова. Натянула еще влажные сапоги на босые ноги, укуталась в одеяло и пошла. Далеко не уходила. Набрала всяческих веток приличную кучу и понесла к месту стоянки, как вдруг послышался треск – кто-то ломился сквозь заросли кустов, в которых они обосновались. Одним прыжком добралась до костра, Кир все еще спал, посапывая. Лентина выхватила из сумы нож, настороженно озираясь по сторонам. Потихоньку спросила – чтобы не напугать сына:

– Кто здесь, отзовись!

Треск повторился, приблизился, совсем рядом раздался какой-то странный лающий хрип-кашель.

– Кто здесь? Я вооружена и нас здесь много!

В ответ – ни слова, лишь натужное дыхание, уже рядом. Присмотрелась, по-кошачьи бесшумно приблизившись к источнику треска, и ахнула: Мартель, едва живой, на шее ужасная рана кровоточит, тащит на себе Люка, а тот без сознания и нога вывернута под каким-то неестественным углом. Подскочила к ним – бесшумно, помня о спящем сыне, которого не хотелось пугать. Подхватила Люка под вторую руку, добрели до костра. Прислонили бесчувственного весовщика к камню, который стал чуть теплым от пламени. Лентина быстро натянула еще влажные вещи, подумав: «Чудо, что Мартель вообще жив, а что за страшная рана у него на шее?»