Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

– Не мучай себя, я знаю. Я знаю, что с тобой творится. Ты говоришь себе, что не должна чувствовать ничего к мужчине не своего клана, но – я видел Кира, и уже так было? Ты же была замужем, и не астроном был твоим мужчиной, не так ли? Так зачем ты себя казнишь? – Люк приподнялся на локтях, чтобы лучше разглядеть лицо девушки.

– Я не мучаю себя, думаю, что я мучаю тебя.

– Весовщики вольны в своем выборе. А то, что астрономы тебя прохлопали – не нашли, когда всех ваших похитили, не защитили, когда тебе нужна была защита – не твоя вина. Я тоже виноват перед тобой. Вместо опоры, я стал тебе ношей. И я не могу сейчас встать на колени перед тобой за то, что ты тащила нас за собой, что ты спасла нас. За то, что ты не сдалась, и вытащила нас. И даже если завтра Мир перестанет быть, мы встретились – и хорошо, что мы встретились. А если завтра я окажусь безухим в хронилище или, если так рассудит Вес, на полях Семерки – я буду молиться о тебе вечно, – на одном дыхании выговорился и замолчал.

Недолго посидели в тишине.

– Посиди со мной немного.

– А утром, когда мы будем ждать полудня, можно мы придем к тебе – я и Кир? Ты не против? Вместе не так страшно.

– Я хотел тебя попросить об этом, но побоялся. Женщин твоего клана могли отправить в какое-нибудь безопасное место.

– Вот ты выдумал – какое место может быть безопасным при конце Мира? Да и женщин в нашем клане осталось всего две, – Лентина нерешительно присела на край его кровати.

– Не знаю, мне казалось, что вас – тем более, если вас всего двое – надо беречь. Вы способны возродить Мир, если не получится его защитить.

– Как мы его возродим, если не будет вас?

Сиделка, издалека молча наблюдавшая за беседой, вздохнула, но уже не могла выносить такого попрания режима лечения:

– Наговорились, голуби? Поди, девочка, отдохни, нечего тут сидеть. Он не при смерти. Утром придешь, – и вытолкала из палаты Лентину.

Селена, оставшаяся в комнате, после ухода Лентины еще раз обошла спящих детей. Сердце рвалось на кусочки при мысли, что утром все их странствия, все их потери могут оказаться никчемными. Вспоминала последнее появление Хрона и последние слова Аастра. Села возле постели, где тихим безмятежным сном спала Мирра – единственная девочка, которая попала в ключники. Осунувшееся личико, поцарапанное, в ссадинах, реснички едва заметно подрагивают – снится что-то, из-под одеяла свесилась перебинтованная ручка. Селена осторожно убрала руку на место. Оглядело свое сонное царство, решив, что завтра она будет с ними, когда пойдут к Часовой башне – ждать исхода. В памяти всплыли Прокл и Перикл – их тоже надо будет взять с собой, мало ли что. А потом все поплыло перед глазами, засыпая, девушка примостила голову на свободную часть подушки, на которой спал Вальд, да так и уснула, неуклюже скрючившись, сидя рядом с кроватью сына на стуле. И не проснулась даже тогда, когда скрипнула тихо дверь и едва слышно вошла Лентина. Она притушила свет и улеглась рядом с Киром. Дворец затих, все, кто не был занят на ночных работах, отошли ко сну.

Небо над Блангоррой перестало быть монолитно-темным, на горизонте чернота стала светлеть. Наступало последнее утро Мира. Вскоре над горизонтом неторопливо всплыли все семь дневных светил. В утреннем небе проплывали белые пухлые облака. Кристально чистый воздух, обычный после сезона ветров, подчеркивал прохладную прелесть тихого утра, обещавшего превратиться в ясный и теплый денек. Столица еще спала, те, кто просыпался с первыми лучами, сидели тихо в своих жилищах, выглядывая украдкой из-за занавесей, пытаясь узнать обстановку. На улицах Блангорры царила тишина. Один из блангоррцев, поднявшихся чуть свет в это утро, выглянув за двери и осмотрев небо над городом, заметил, что нет никаких летунов, готовых в любой момент выпустить огненную, кипящую, разъедающую все и вся, или ледяную струю. Он – история не сохранила его имени, будем называть его просто «горожанином» – высунулся за дверь всем туловищем, потом прошелся перед своим домом – никого не было. Горожанин пробежался вверх и вниз по улице – никого, нервы не выдержали, закричал:

– Эге-гей!

Занавеси на окнах дрогнули, отползли еще чуть-чуть, показав спрятавшихся блангоррцев, у которых хватило храбрости остаться или не хватило храбрости сбежать. Заметив горожанина, как ни в чем не бывало разгуливающего по улицам, разглядев чистое небо – без всяких летающих ящеров в нем – все проснувшиеся поспешили на улицу.

Блангоррцы всегда отличались любопытством – независимо от печатей крови. И вот уже все, кто остался, вышли на улицы, взирая на свой город. Столица изрядно пострадала от совместного воздействия двойного сезона ветров, почвотрясений, нашествия крыс, летучих мышей, пауков, буйства драконов. Обгоревшие каменные глыбы, вывороченные из городской стены, выкорчеванные деревья, валяющиеся кверху корнями, разрушенные бассейны, сожженные дома – жалкий вид предстал перед глазами горожан в то памятное утро. Они любили свой город – и стали наводить порядок, насколько хватало сил и умения. Как-никак это было утро перед Новолетьем, по традиции и раньше всегда в этот день старались навести чистоту и порядок и в домах и на улицах. А ныне и вовсе работы хватало.

В Пресветлом дворце беготня и суета начались задолго до рассвета. Прим так и не ложился, для него день начался очень рано. Велись последние приготовления. Дворцовые историки спешно дописывали историю Мира, правитель приказал в 11 часов принести все записи, чтобы поместить их туда, где, возможно, они сохранятся и после конца Мира – если уж готовиться к худшему – для тех, кто когда-нибудь и если будет после них. На кухне царила неразбериха – журчало, скворчало и шипело, белые облака пара внезапно вырывались из высоких чанов то тут, то там – главный повар творил свои шедевры. Последний обед этого года, а возможно, всей эпохи, должен стать самым запоминающимся, поэтому вся кухня сбилась с ног. Если же, вопреки проклятью, он не станет последним – ну что же, Новолетье – праздник великий. Во всех покоях проводилась генеральная уборка – вроде бы тоже к Новолетью. Ключники, юные и не очень, уже проснулись и готовились к завтраку у Прима, на который были приглашены. Правителю доложили, что драконы сняли осаду и покинули небо над столицей, отправившись неведомо куда.

На улицах раздавался мерный шум – горожане, оставшиеся вопреки всему, наводили порядок на улицах. Прим издал указ о том, что каждому блангоррцу положен щедрый паек из имперских складов, который они могут забрать, когда пожелают. По улицам заспешили курьеры, наклеивали листовки с текстом указа на стены, вздрагивая иногда от неожиданно подступавшего страха перед драконами, которые хоть исчезли неведомо куда, но могут и вернуться. Герольды, тоже немного трусившие, на всех углах и возвышенностях во все горло возглашали указ. Ближе к полудню рекомендовалось привести дела в порядок, и собраться на придворцовой площади в праздничных одеяниях. На удивленные взгляды гостей Прим заметил:

– А что вы на меня воззрились? Если придется умирать – так при параде, а не в грязи и тряпье. Вы видели блангоррцев – остались то ли самые глупые, то ли самые храбрые – они не ели нормальной пищи с момента появления драконов, даже наверное, раньше, с тех пор, как обозы из деревень перестали привозить провизию. Но они – горожане, я имею в виду – ползают по улицам и убирают все, что не вписывается в их понятие чистоты. И я горжусь ими, горжусь и люблю их. Мы – миряне, мы – блангоррцы. И я отдам последний кусок того, что хранится в кладовых замка. Потом тоже буду ждать того, что должно сбыться. И это будет честью для меня, если вы позволите ждать неизбежного в вашей компании.

Оглядев по очереди всех присутствующих – ни один не отвел взгляд, ни один не дрогнул. Встряла Селена:

– А может быть тогда на дворцовой площади установить столы, а не раздавать пайки. Если вы хотите поделиться – пусть и это будет красиво. И тех, кто лежит в палатах у повитух, тех, кто может и хочет – пусть и они присоединятся к всемирному празднику – тоже доставить на площадь.

– Ты права, дорогая! Придется лишь немного подправить указ…

И вновь закипела работа, и вновь заголосили герольды и забегали курьеры – новый указ приглашал всех мирян на праздник. После наведения порядка в городе заспешили к оставшимся парикмахерам, к которым быстро выстроились очереди. Самые парадные наряды извлекались из сундуков и срочно чистились, гладились. Дворцовую площадь начали украшать и расставлять столы. Напитки, чтобы не озадачивать и без того взвинченного донельзя дворцового повара, решили подавать через уцелевшие фонтаны. Времени оставалось меньше и меньше.

Около двенадцати часов в городские ворота, вместе с немногими въезжавшими в город путниками, въехала ветхая повозка, на которой сидела женщина-повитуха с маленьким ребенком на руках, на козлах сидел пухлый монах-пастырь и не совсем трезвый мужчина из касты строителей. Следом шел весовщик, еще двое пастырей-рыцарей и купец – все в грязном ветхом тряпье, со следами невзгод на лицах. Чем-то они не понравились начальнику караула, и он предложил пройти в караулку. В полумраке служебного помещения женщина откинула капюшон, и караульные остолбенели. Под грязным капюшоном дырявого плаща таилась сама красота, вызывающая такой прилив желания, что у всех караульных разом отказали ноги, и воины, закаленные долговременной службой, принялись ползать возле ног повитухи, которые как-то невзначай оказались открытыми на их полную дивную длину. Прикажи она умереть – кинулись бы наперебой, мешая друг другу. Женщина протянула ребенка и чарующим низким голосом с легкой хрипотцой произнесла, добивая и без того покорных вояк:

– Это маленький царенок, украденный недавно. Если вы немедля принесете его в Пресветлый дворец, будете щедро вознаграждены.

У начальника караула возникло какое-то просветление в замутненном страстью и вожделением мозгу:

– Госпожа, а как же вы? Разве мы можем оставить вас без вознаграждения? – с завистью оглядел ее спутников, – И ваших сопровождающих. Вы же, наверное, рисковали, спасая ребенка?

– Не тревожься об нас, мы скромные частички Мира и будем счастливы послужить Приму, – склонилась, опустила глаза, передавая царенка в руки.

Пришлось взять, хотя был момент, когда казалось, что ребенок упадет на замусоренный пол. Пришлось развернуться и пойти, офицер на ногах держался только потому, что вовремя переставлял ноги – так они дрожали от вожделения.

– А вы, господа, поспешите с господином начальником караула. Приму пригодятся свидетели, которые присутствовали при счастливом избавлении. Вы можете сообщить, что ребенка подкинули нынче на заре к городским воротам, и вы его нашли. Вознаграждение будет щедрым, не сомневайтесь. Спешите же! – обратилась к остальным, которые вожделенно и бездумно смотрели на ее все еще оголенные ноги. Потом развернулись и также бездумно пошли за своим начальником, механически переставляя ноги. Когда охрана ушла, прекрасная повитуха прислушалась к голосящим на всех углах глашатаям, зазывающим на праздник Новолетья. На Часовой башне пробили часы – двенадцать.

– Пора.

Пришедшие с повитухой сняли свои ветхие плащи, истрепанные дорогой, и оказались в парадных кастовых нарядах, в которых не стыдно показаться и на дворцовом празднике. Вышли из пыльной караулки и смешались с негустой толпой горожан, шедших к Пресветлому дворцу.

Охрана ворот, пройдя половину пути, все еще находилась под непререкаемой властью красоты и послушно несла ребенка во дворец. Царенок вел себя спокойно, мирно спал. Так, быстрым шагом дошли до дворцовых ворот, где тамошний начальник стражи впал в одурение, увидев в полном составе привратную охрану, шагающую с ребенком на руках во дворец. И рожи их ему не понравились – остолбеневшие какие-то, а глаза – пуговицы ясные с мундира и то разумнее выглядят. Но недовольство начальника дворцовой стражи, быстро улетело прочь, когда он узнал, что за ребенок принесен. Он немедленно пропустил пришедших, отправил курьера – чтобы не было никаких проволочек по пути к правителю, к городским воротам отправил свободных охранников.

Прим, одетый в парадные одежды, торопливо мерил шагами зал Совета, в котором он почти поселился с того момента, как ушла Прима. Курьер, прибежавший чуть раньше привратной охраны с драгоценной ношей, запыхавшись, сообщил радостную весть. Прим облегченно вздохнул – хоть одно хорошее известие. Вошедший начальник охраны, принесший царенка, склонился, передавая ребенка правителю и кровному отцу, бессознательно копируя позу той, что принесла дитя.

– От всего сердца благодарю вас, господа, за службу Миру. Какого вида благодарность вы сможете принять от меня?

Воины склонились еще ниже, не поднимая глаз, пробасили смущенно, что-де служба Миру и есть великая награда, попросились лишь присутствовать на сегодняшнем празднике в качестве гостей, а не охраны.

Такая ничтожная просьба была решена в мгновение ока. Пришедших проводили к раскрытым дворцовым кладовым, где они были вольны выбрать себе любое платье, любые украшения.

Итак, наступали последние часы до полудня – Прима и Ди Астрани не появлялись, и никаких новостей и них не было. Когда часы пробили тринадцать, решили начинать праздник Новолетья, который должен был продлиться до полуночи. Горожане усаживались за длинные столы, накрытые на придворцовой площади. Ни толкотни, ни спешки, которые в таких случаях всегда имели место, сегодня не было – все казались спокойными и доброжелательными. Когда присутствующие заняли облюбованные места, Прим вспомнил события не такого далекого прошлого – когда Миру представляли новорожденного царенка, столы были также богато накрыты, только вот было их гораздо больше, и людей за ними было больше, и никто тогда еще и не подозревал, что случится совсем скоро, и… Да, что там вспоминать. Прим поднял бокал и встал, желая произнести тост. Было уже тринадцать часов и двадцать одна минута:

– Дорогие блангоррцы и гости города! Спешу поздравить всех, кто остался здесь, несмотря на те бедствия, которые обрушились на нашу родину в этот тяжелый год! Год заканчивается и, надеюсь, наступающий год принесет нам только спокойствие. Желаю для всех присутствующих особого расположения богов-покровителей! Хочу поделиться нашей радостью – упорные слухи о том, что царенок украден, к сожалению, были верны. Но, слава Семерке, нам вернули наследника, нашего кровного сына именно сегодня, в чем мы видим добрый знак! И еще один знак – драконы, столько дней осаждавшие небо над Блангоррой, исчезли. Желаю всем мирянам, да и зорийцам всем, дальнейшего благополучия и процветания, здоровья и радости в наступающем новом году!

Пирующие, как один, поднялись с бокалами напитков в руках, чтобы присоединиться к сказанному. Раздался громкий хлопок – и в ясном небе над городом расцвели огненные узоры – дворцовые пиротехники и устроители празднеств постарались на славу, как и повара – создав воистину великолепное зрелище. Когда до дна осушили бокалы, горожане снова уселись за столы, чтобы подкрепиться, вознаграждая себя за то время, когда не могли и носа высунуть на улицу. Из-за стола, стоявшего неподалеку от примовского, поднялась женщина, признанная потом привратниками, как та, что принесла царенка. Только теперь, после того, как она скинула с себя рванье и надела праздничный наряд, ее внешность стала совершенно неотразимой. Прелесть лица и тела подчеркивались клановым одеянием повитух так что глазам было больно. Она поднялась – те офицеры, которым довелось пообщаться с ней недавно, застыли от неожиданности, не в силах промолвить и слова – оглядела пирующих, которые усердно работали челюстями, но увидев ее, застыли:

– Горожане! А скажите мне, царенок нашелся, а Прима где? Я ехала из глуши, чтобы прикоснуться к первейшей из жен, а мне не говорят даже, куда она делась? И почему над городом летали драконы? Ваше Высочество, ответьте на мои вопросы? И где ваш верный приспешник, где кастырь астрономов?

Прим, не меняя выражения лица, поднялся со своего места, лихорадочно перебирая варианты ответов – солгать нельзя, но и правду говорить опасно. Оглянулся на кастырей, посмотрел на наследника. Царенок мирно спал в кроватке рядом с троном правителя. После похищения Прим не решался оставлять ребенка под чьим бы то ни было присмотром, и даже на праздник взял с собой. Внезапно царенок открыл глаза и грубым хриплым голосом, громко, с выражением – всем на площади было слышно – произнес :

– Когда сойдутся в парадном шествии семь звезд, появятся семь бездушных зверей. Будут нести звери голод, холод, мрак и безнадежность. Появление тварей означит собой конец времен. Узревшие Драконов не выживут, ибо вид их есть само страшное искушение и проклятие. Когда семеро павших будут обращены, начнется парад семи звезд. Во время которого наступит царство темного властелина. Изменить предначертанное невозможно. Слышали такие вести? Вы все узрели моих драконов и всем вам не выжить, осталось совсем немного.

Прим гневно:

– Да что ж такое, ты моего сына в покое никак оставить не можешь?

Стало тихо. Мать Оливия рванулась было к правителю, помочь, но тот властным жестом остановил повитуху. Ребенок потяжелел, увеличился в размерах так, что дерево, из которого была изготовлена кроватка, проломилось. Детские одежды затрещали, разрываясь и падая белыми клочьями на камни. Гладкая нежная кожа растянулась, потом лопнула, слезая лохмотьями и опадая. Выпятились бугрящиеся мышцы, на которых не было кожи, покрытые кровью, которая не сворачивалась, но и не капала. Вздыбились никогда нечесаные черные волосы, темное пламя окружило голову, подбородок моментально оброс бородой – и вот он, властелин хронилищ, темнобородое исчадие, Хрон, повелитель времени, собственной персоной сидит на обломках кроватки. Одно движение руки – и у горла Прима острейшее лезвие ножа – только не из металла оно, а из камня. Хрон продолжил:

– Узнаешь ножичек, папаша? Ха, где тебе. Это тот самый, которым предок твой хотел своего сынишку порезать. Итак, горожане, вы подзабыли то, чему раньше вас учили в школе? Вас уже не пугает Великое Предсказание? Ну да, ну да… Пусть кастыри о нем думают – зачем мы-то свои головушки будем забивать, да? И драконов увидели – напугались только… Ууух – жутко было, да? И старину Хрона подзабыли? Только вот мои друзья меня не забыли, идите ко мне, мои верные слуги: Вальтер, Айс, Киар, Тайамант – ты, дорогуша, рядышком со мной встань; Архобал, Фрам и Морган. Вас никто не тронет – ведь правда же, Ваша Пресветлость?

Прим был вынужден кивнуть, стараясь не слишком наклонять голову – лезвие казалось очень острым.

Хрон позвал, из-за столов поднялись и двинулись к нему его верные слуги, после прозвучавших и упавших в тишине имен переставая быть людьми. Превращение свершилось с немыслимой быстротой и с такой же невыносимой болью. До стола Прима и кастырей добрались, клацая когтями по камням уже семь драконов, из-за которых на площади сразу стало тесно. Облачный, ледовый, черный, хромовый, зеленый, красный и серый – проклятая Семерка, блистая первобытной красотой, проклятой и грозной. Драконы были прекрасны и ужасны или наоборот – ужасны и прекрасны.

– Что же вы, Пресветлый Прим? Всю историю вашу вы готовились-готовились и так глупо проиграли. На последних секундах парада звезд, которых вы сейчас не видите – а я вижу, а я все вижу, свершится то, чего вы всегда боялись. Супруга ваша с астрономишкой не успеют, и наступает мое время. Да и знаешь ли, а ты уверен в ней? – глядь, а нож у горла держит Прима – блистательная, в праздничных одеждах:

– Мы тут нашли с Нейри уютную пещерку, где можно всласть пошалить, присоединишься? Пойдем, сладкий, у нас есть и поприятнее дела, чем тут стоять, Или нам без тебя обойтись? – и голос, гад, изменил, совсем, как у правительницы.

Прим прохрипел – нож-то все еще у горла – что не верит он ничему, что сейчас Хрон говорит.

– Ну что же, не верит, так пусть не верит, – снова стал темнобородым. – Вот сейчас подождем чуток еще…

Возвел пламенеющие безумием глаза к часам, огненный обруч вокруг волос взметнулся и стал ярче, поднял палец, призывая к тишине, хотя в этом не было никакой необходимости. С момента его появления горожане остолбенели и сидели, едва дыша.

Прим смог немного отодвинуться от лезвия, откашлялся:

– Ладно, если даже твоя взяла, вот скажи мне только, где царёнок?

– О! Господин беспокоится о наследнике, дурашливо пропел Хрон. – Он у нас, да, да, у нас. Воспитанием его займется дочь моя – Тайамант, ну ты ее знаешь. Поразительной красоты женщина, а умна-то, умна. Вот сейчас, ребятушки мои, взлетайте, и, как только я подам сигнал – выжжем здесь все дотла, особенно по людишкам попадайте, они прямиком к нам в хоромы и попадут, соседями будете, – кривлялся, поглядывая на часы.

Драконы взмыли в безоблачное небо, зашумев крыльями, отчетливо выделяясь в его чистой голубизне.

Стрелки башенных часов переместились на цифру 14, все на площади затаили дыхание – некоторые даже зажмурились. И, как выяснилось, не зря. Ровно в полдень раздалось гудение, а потом откуда-то из-под почвы вырвалось семь лучей кипящего белого света и, порыскав немного, прицелились ровнехонько на драконов, подпалив им крылья. Грозные ящеры грянулись вниз с той немыслимой высоты, которую успели набрать. Упав, оказались тут же на площади, только чуть подальше – лежали теперь на подъемном мосту, что перед входом на площадь, и предстали перед блангоррцами в человеческом облике, – от драконов остались лишь обломанные и обгоревшие крылья, которые волочились за ними, оставляя кровавый след, как шлейф, прикрывая руками зияющие дыры там, где раньше были уши. Битва закончилась, не успев начаться. Маленький поваренок из дворцовой кухни, восторженно ахнул:

– И всё?!

А Хрон пропал бесследно в тот самый момент, когда сработало древнее оружие, запущенное ключниками. Взмыл багрово-черным драконом ввысь и исчез, словно и не было его.

Кто-то в толпе узнал бывшего Магистра и бывшего Маршалла Блангорры. Остальные же – купец, монах-пастырь, рыцарь-пастырь, каменщик и повитуха – поднялись и стояли, склонив головы, глухо постанывая от боли. Выглядели они более, чем жалко – переломанные крылья, обожженная плоть, многочисленные раны, у монаха вырван глаз и зияющая глазница пугает своей пустотой, сочится кровью. В этот момент выжившие матери погибших детей во всем Мире взвыли, откуда-то пришло знание, что никогда более не увидят своих отпрысков. Они встали – все, как одна, незряче глядя вперед, видя внутренним оком, как погибают их дети. Они замолчали и враз возжелали возмездия, пророча убийцам скорую гибель. И она, эта мысль, передалась блангоррцам, которые покинули свои места за праздничными столами, угрожающе придвинулись к виновникам всех бед. Каждый вооружился тем, что попалось под руку – ножи, вилки, в ход пошли даже камни, что лежали неподалеку – не успели убрать все последствия почвотрясений. И толпа двинулась вперед, невнятно бормоча угрозы и проклятия. В блангоррцев словно вселилось зло, оставленное в воздухе Хроном, они окружили падших слуг темнобородого, готовые и голыми руками сквитаться с ними. Вот уже какой-то дюжий каменщик взял тяжелую скамью за ножку, готовясь опустить ее на голову бывшего монаха-пастыря, который оказался ближе всех к нему. Другой, по виду купец, сгреб со стола нож и вилку, желая разделать бывшую повитуху, у которой по странному стечению обстоятельств сгорели все волосы на голове и она стояла, прикрывая окровавленную лысину обеими руками, растеряв свою пагубную прелесть. Прим и кастыри стояли в замешательстве – даже если выставить против толпы всю дворцовую гвардию – перевес будет явно на стороне горожан. Да и многие ли из гвардии будут защищать тех, кто нес смерть, огонь и слезы? Бойня должна была начаться вот уже сейчас – как только хоть кто-то пошевельнется.

– Стойте! Стойте! Приказываю вам, именем святой Семерки! – раздался ясный громкий голос.

Толпа расступилась, послышались шепотки: «Прима, это же Прима, это ее голос». У многих опустились руки, разгладились гневные гримасы. Но тот каменщик, который решил использовать в качестве оружия скамью, возопил:

– Блангоррцы, и вы верите, что это – она, наша правительница? Кому верить? Наследника украли – молчат, правительница исчезла – молчат, кастырь астрономов – где он? Молчат! Это может быть и не Прима вовсе, а снова Хрон – он так быстро исчез, а вот и вернулся! Нужно избавиться от всех этих тварей, которые убивали и мучили наших детей, чтобы они не смели даже ходить по Миру! Кто со мной?

Многоголовый рев согласия был ему ответом. И Прим, который было едва заметно вздохнул с облегчением: жива, жива та, что дороже всего, теперь вновь напрягся. Вновь раздался ясный голос, уже ближе и громче.

– Я могу доказать.

Возле последнего стола, того, что ближе всего к воротам, появились две фигуры, едва ползущие вперед. Подошли поближе, и стало понятно, что астроном ведет Приму, голова которой обмотана грязной повязкой. Что оба едва плетутся от ран и страшной усталости. Добрели до ближнего стола, астроном усадил Приму, потом рухнул сам на стул, стоящий рядом. Ди Астрани, похудевший и потемневший от копоти, дрожащими руками вынул кинжал из-за голенища сапог, прежде таких щегольских, а теперь стоптанных и пыльных, словно они побывали на всех дорогах Зории:

– Предупреждаю, если кто-то посмеет приблизиться с дурными намерениями, сильно пожалеет об этом.

Прима сидела, сгорбившись, уронив руки между колен – что совсем было на нее не похоже. Все жены правителей отличались гордой осанкой, впрочем, ни одной из них не выпадало переживать таких необыкновенных приключений, даже наверное, злоключений. Руки мелко тряслись от слабости и усталости, но голос, голос остался прежним – звучным, спокойным и мелодичным:

– Нейри, будь другом, налей вина – страшно пить хочется. Лучше, конечно бы, воды ледяной, но здесь ее не сыщешь.

И вправду, оглянулись – с появлением Хрона и его приспешников высохла вся вода, которая была на площади. В кувшинах с цветами было сухо, сами цветы съежились, словно от испепеляющей жары; в высоких бокалах для детей и несовершеннолетних наливали чистейшую ключевую воду – ее не стало и в помине, многие из бокалов треснули или рассыпались в стеклянную пыль. Те из фонтанов, которые не выплескивали вино, пересохли и покрылись пыльной паутиной.

Прима отпила глоток того самого, ущельского, получилось не сразу – руки тряслись и зубы клацали о стекло. И вновь каменщик, до сих пор вооруженный скамьей, пробасил недовольно:

– И чем ты будешь доказывать?

Прима выпрямилась, подняла голову, прожигая взглядом толпу, найдя того, кто осмелился ей перечить. Потом подняла руки, сняла бинты, кровь из раны на рассеченном виске заструилась тонким ручейком. Мать Оливия снова дернулась – помочь, чужая боль не дает покоя, свербит и зовет. Но была остановлена взглядом Примы. Сильный голос зазвенел над площадью:

– Я, Прима Мирская, повелительница ТВОЕГО МИРА, – ох, как она это подчеркнула, – никто никогда не слышал от меня ни слова лжи. Кровь моя – кровь Примов, клянусь ей, что я – это я. Хотя тебе ничего доказывать я не могу, пока ты держишь эту скамью наперевес – один удар и меня не станет. Тем, что ты сейчас будешь глумиться над уже поверженным врагом, мертвых не воскресишь. Я могу лишь обещать матерям тех детей, которые погибли во имя Мира, что они не будут забыты. Что о них будут помнить вечно те, кто спасен. Может быть тогда ТЫ вспомнишь, что тебе завещал твой небесный отец. Что говорила Великая Семерка – они оставили нам секрет выживания. Вспомните слова Великого Предсказания, которые все вы учили в детстве. Что ТЫ делал в детстве, почему не помнишь того, что следовало учить после слов Предсказания? Почему ВЫ ВСЕ это забыли? А я помню – память всех матерей живет во мне, услышьте меня: «Узревшие Драконов не выживут, ибо вид их есть само страшное искушение и проклятие. Когда семеро павших будут обращены, начнется парад семи звезд. Во время которого наступит царство темного властелина. Изменить предначертанное невозможно». Теперь главное – не поддаться искушению, слушайте, слушайте! Павшие обращены, про окончание парада звезд ничего не сказано, и, если мы решим отомстить за тех, мертвых, кому уже все равно, они будут смотреть с полей небесных на нас и думать, что мы – глупцы. Мы надеялись на оружие древних – оно сработало, спешило наших врагов, сделав их доступными. И, если мы сейчас добьем падших – вот тогда воистину наступит царство темного властелина! И он возрадуется и вернется! – голос Примы сорвался.

Правитель смотрел на свою половину, осознавая, что главное оружие – это вот она, и вон те, ключники. Даже маленькая Мирра опаснее любого из драконов. А Прима продолжила:

– Нам завещали, что самое сильное наше оружие это ВЕРА, НАДЕЖДА и ЛЮБОВЬ! Мы можем порвать тех, кто преступил все законы и заповеди небесные и человеческие, чтобы отомстить. Но чем мы будем лучше их? Скажете, что мы сделаем все по закону – нет такого закона лишать дитя человеческое жизни. Любой из нас – дитя для наших небесных предков. Нам позволено изменить Мир и избавиться от страха, в котором жили наши предки!

И тут случилось нечто. Селена, которая стояла, крепко прижав к себе Вальда, отпустила мальчика, налила в бокал вина и громким шепотом попросила отнести тому, кто раньше был Торнвальдом фон Реймером, рыцарем серебряные шпоры, прошептав что-то мальчику на ухо. Вальд подошел к бывшему Магистру, протянул бокал со словами:

– Папа, попей, у тебя губы пересохли.

И тот, кто раньше был Торнвальдом фон Реймером, осторожно взял хрупкий бокал из рук мальчика, повернулся к Селене и не сводя с нее тоскующего взора, молча выпил. Кир подошел к матери, протянул руки:

– Мама, налей воды.

Лентина остолбенела, глаза налились слезами, заторопилась, спеша выполнить первую в жизни просьбу сына, высказанную словами – внятными, чисто произнесенными. После этого Кир, Мирра, Эйб, Марк гуськом со стаканами подошли к поверженным врагам и напоили их. Раздался громкий стук – каменщик уронил скамью, которая раскололась от удара на две половины, молча развернулся и затерялся среди толпы. Прощение свершилось. Эйб подошел к той, что была недавно Тайамант, погладил по руке, измазанной гарью, обожженной, но все равно прекрасной:

– Мама, а ты помнишь меня? – спросил косноязычно, торопливо, боясь, что его прогонят.

Тайамант, спешенная, но не смирившаяся, отдернула руку, зашипев на мальчика, приподняв верхнюю губу так, что стали видны зубы, до сих пор белоснежные. Истинная дочь Хрона, и, пожалуй, единственная, которая не собиралась сдаваться на милость победителей, считая, что, если темнобородый исчез, значит, задумал что-то, надеялась ускользнуть. Эйб уронил принесенный бокал, попятился, испугавшись, споткнулся и начал падать. Время застыло, позволив Приме в один прыжок, отбросив стул, добраться до мальчика и не позволить ему упасть.