Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 2"

Хит хмыкнул про себя, ага, как же, поутру – если оно для них наступит, как-то странно легко отступилась эта дама от своих планов, позабыв о спешке, о блангоррском послании не было сказано ни слова. Свеча, которую несла дама Вита, колеблющимся пламенем подсвечивала ее нежное лицо снизу. Когда дама оглянулась, чтобы одарить своих спутников улыбкой, Хита передернуло – на него смотрел пустыми горящими глазницами голый череп. Пастырь моргнул – наваждение исчезло, дама, усмехаясь, лишь поинтересовалась, почему с таким странным выражением на нее уставился господин.

Первая комната предназначалась Клинту, убранство выполнено в сине-серо-голубых тонах: роскошная кровать под белоснежным балдахином, изящные шкафы, богато инкрустированные столики из драгоценных пород дерева, пушистый сине-серый ковер, в мягком ворсе которого нога тонет по щиколотку, стены обтянуты голубоватым шелком. В углу комнаты виднелась приоткрытая дверь, из-под которой слоились невесомые клубы влажного пара – за ней угадывалась умывальня, с той самой, обещанной ванной, полной горячей воды и ароматной пены. Клинт с непроницаемым лицом ступил на порог своей комнаты, дама закрыла за ним двери, пожелав спокойной ночи. Следующей была дверь в комнату, предназначенную Эйбу. Это была детская, созданная любящими родителями для своего обожаемого чада – маленькая мягкая кровать с белоснежными простынями и гостеприимно откинутым уголком пухового одеяла, многочисленные игрушки, веселые единороги, вытканные на светлой голубой ткани, украшающей стены, и маленькие креслица – только для детей. Эйб, не веря своим глазам, вошел в комнату, его страхи притупились – мальчик внимательно разглядывал то, чего у него никогда в его маленькой жизни еще не бывало – его собственная комната, только для него. Несмелой рукой погладил игрушку – мягкого единорога, встречавшего его почти у порога, провел пальцем по светло-сиреневому шелку балдахина и повернулся к двери, чтобы, как полагается воспитанному ребенку, поблагодарить за заботу и пожелать спокойной ночи взрослым хотя бы поклоном. Ох, как ему хотелось, чтобы те, что стоят на пороге были его родителями: прекрасная женщина и крепкий мужчина. Но, рассуждая очень разумно и по-взрослому, мальчик знал, что эта мечта несбыточна, а пока можно наслаждаться тем, что есть – и с широкой улыбкой поклонился примерно так, как кланялись его взрослые спутники при встрече. Глаза его выглядели сейчас абсолютно такими, как виделось иногда Вите-Тайамант в ее редких беспокойных снах – широко раскрытые, блестящие от нахлынувших эмоций, такие открытые с незорийским взором. Вита вздрогнула от узнавания, поклонилась в ответ и заспешила. Закрыв двери детской, она повлекла Хита в последнюю комнату. Это было жилище настоящего мужчины – на полу прекрасно выделанные звериные шкуры, кровать – широченная, для любовных утех, много оружия, развешанного по стенам, камин с пылающим в нем огнем. Сюда она вошла и сама:

– Господин мой Хит, по обществу изголодались не только вы, а и скромная женщина, которая так одинока и несчастна, с тех пор, как ее покинул законный муж. Прошу вас разделить со мной ложе, – и без долгих разговоров начала стягивать с белоснежного плеча пурпур платья, томно глядя пылающим взором в глаза гостю. У Хита в глазах поплыло, комната исказилась, стены словно подернула рябь:

– Госпожа Вита! Скромному рыцарю не следует отказывать госпоже в столь любезно высказанной просьбе. Но после странствий следует совершить омовение, а потом уж дерзнуть прикоснуться к столь нежной коже, – провел дрожащим пальцем по нежному плечу, – иначе я боюсь испачкать такое совершенство. Прошу вас подождать некоторое время, пока я буду смывать с себя пыль дальних дорог. Обещаю, вы не будете разочарованы…

С этими словами он аккуратно выставил хозяйку за двери и потихоньку прикрыл их, взглядом обещая все, но позже. Вита топнула ножкой, капнув горячим воском на руку – обжигающее прикосновение отрезвило – никуда он не денется. Вновь вошла в комнату, из которой ее так бесцеремонно выставили, и сообщила Хиту через дверь, что она будет ожидать его в своей комнате, расположенной в соседнем крыле. Дверь приоткроет, чтобы знак подать, в которой именно. Дама, разместив своих гостей, покинула крыло.

Хит, оставшись, наконец, в одиночестве, прошел в умывальню, где быстро скинул с себя одежду и погрузился в ароматную горячую воду, покряхтывая от удовольствия. Прикрыв глаза, задумался: дама, хоть и хороша, но определенно не та, за кого пытается себя выдать – жаль, что с ними астрономов нет, те ложь чуют сразу и кровь касты определяют на расстоянии. Ухмыльнулся про себя – ага, а еще и Примы в придачу – при тех-то и подумать солгать мало, кому удается. Прислушался – слышно было, как Эйб плещется в своей комнате. Да уж, если и помереть надо будет, так зато чистыми и сытыми. Долго наслаждаться всеми прелестями умывальни, в которой чего только ни было, не пришлось – нужно было поторапливаться, не заставлять же, в самом деле, даму ждать. Кто она есть – это еще предстояло выведать, чего не сделаешь, сидя в ванной. Выглянул в комнату – на кровати лежало чистое облачение, вполне подходящее ему по размеру, сшитое для человека его касты и телосложения. Вышел из комнаты, заглянул к Эйбу – мальчика все еще не было видно, слышны лишь плеск воды и его негромкий разговор, похоже, он взял с собой что-то из многочисленных игрушек и устроил совместные купания. Потом навестил Клинта, который уже освеженный и переодетый, сидел в кресле, держа в руках толстенный фолиант, взятый с полки. На полках, которых было превеликое множество, расположились рядами различнейшие книги. Сын повитухи выглядел почти счастливым, Хит знал, что его попутчик очень любил читать, хотя временем для этого занятия почти не располагал. Сообщил ему, что идет к хозяйке, попросил поглядывать за мальчиком и прислушиваться ко всему подозрительному – в общем, быть начеку. И, с чувством выполненного долга, отправился навстречу: только вот чему – опасности или обычному свиданию с дамой, изголодавшейся по ласке? Будучи рыцарем-пастырем, Хит никогда не давал обета воздержания. Он служил своему предку больше мечом, чем словом и лозой. Проходя по крытой галерее, в изобилии уставленной комнатными деревьями, в который раз изумился, как это все может поместиться в том небольшом домишке, куда привел их Грид.

В окружавшем мраке из приоткрытой двери виднелась полоска неяркого света. Потянул на себя дверь и вошел, оказавшись в комнате, убранство которой лишний раз подчеркивало, что здесь живет истинная женщина, которая знает себе цену и с любовью ухаживает за собой. Насторожился: как это может совмещаться с клановыми занятиями, особенно, если женщина – кастырь города. У нее-то времени откуда взяться на это тщательное культивирование своего тела… Интересно… Пока Хит разглядывал комнату, хозяйка ее сидела перед зеркалом в тончайшей сорочке пурпурного атласа и медленно расчесывала влажные волосы. Сорочка ничего не скрывала, а лишь подчеркивала все изгибы и впадинки этого изумительного тела, от взгляда на которое из головы мигом улетучились мысли об опасности, глаза ощупывали каждую черточку. Желание вспыхнуло, затмевая разум. Он шагнул вперед, склонился в поклоне:

– Госпожа, ваш рыцарь прибыл, второпях сняв шпоры, и теперь готов уделить все свое время, преклоняясь и служа вашей красоте.

Дама лениво повернулась, в глазах отражалось пламя свечи, хотя она стояла за спиной:

– На что готов мой рыцарь ради обладания этим телом? – низкий голос немного срывался, грудь высоко вздымалась – дамочка, похоже, на самом деле, сама не своя от воздержания.

Хит подошел вплотную, отодвинув кресло, обнял ее – еще влажную после омовения, пахнущую какими-то немыслимыми сладкими благовониями, склонился, вглядываясь в глубину ее глаз, цвет которых он сейчас не мог определить. Глаза ее то были темными, как мгла, то становились синими, как морская гладь, то прозрачно-голубыми – переменчивыми, как ветры сезона. Прикоснулся к ее губам, впиваясь страстным поцелуем, приоткрыл глаза, чтобы увидеть ее лицо в момент, предшествующий высшему наслаждению. И чуть было не застыл, забыв и о грядущем наслаждении и о своем желании выяснить, кто же она и какова будет, разметавшись на простынях. Лицо было другим – словно смерть уже давно смыла с него краски, обглодала выглядевшую такой нежной кожу, исказила черты в мучительной гримасе – ненависти, жадном желании, жажде крови. Усилием воли заставил не разрывать объятий и не прерывать поцелуя. Вернулись звуки, краски, до этого поглощенные неудовлетворенным желанием. Из крыла, в котором размещались гостевые комнаты, послышались вопли ужаса – детские вопли. Хит отпрянул от чаровницы, которая почти добилась своего. Дама Вита моментально вернулась в роль: лицо озабоченное, руки слегка подрагивают – гостеприимная хозяйка роскошного дома, искренне переживающая за своих гостей. Прерывающимся от страсти низковато-хриплым голосом предложила навестить мальчика и проверить, что случилось такого страшного. Хит, оставивший меч в своей комнате, прихватил с собой лишь кинжал, спрятанный столь хитроумно, что сейчас не было возможности его доставать, беспрекословно последовал за дамой. Быстро добравшись до комнаты мальчика, широко распахнули дверь – странное зрелище предстало перед ними.

Мальчик сидел в кресле, вжавшись в спинку, обеими руками держал перед собой подаренный Хитом кинжал и, зажмурив глаза так, что видны были лишь края ресниц, веки побелели, кричал, срываясь на визг:

– Нет, нет, нет, нет, не отдам. Уходииииииииииииииииииииииииии!!!!

Перед ним стояла еще одна дама Вита, протягивая прекрасную руку, начавшую удлиняться, к шее мальчика, на которой на цепочке висел ключ. Только эта дама была одета в темно-вишневую шелковую тунику, спускавшуюся мягкими складками до босых ступней, и она взывала:

– Сыночек, ты не помнишь меня, свою маму? – засмеялась злобным смехом, уклоняясь от кинжала, нацеленного ей в грудь, ловким неуловимым движением, как змеи, которые обитают на самой границе песков Крогли. Хохотнула, заметив присутствующих.

Хит оглянулся – та дама Вита, которая пришла с ним, стояла чуть поодаль, и ее черты искажало такое же злобно-радостное чувство, что и лицо той, которая находилась в комнате мальчика. Эйб, не выдержав крайнего нервного напряжения, наступившей тишины и неизвестности, чуть приоткрыл глаза и немного вперед наклонил кинжал. Остро наточенное лезвие вошло в плоть с пугающей легкостью. Дама Вита в вишневом сама двинулась навстречу кинжалу. Мальчик, перепуганный донельзя, уже не мог кричать, сжавшись. Смотрел вытаращенными от крайнего ужаса глазами на то, как та, что встретила их так радушно, падает медленно-медленно. Как из раны лентой вытекает кровь, багровая в свете свечи. Хит не мог заставить себя двинуться, заворожено переводя взгляд с дамы, которая лежала, на даму, которая стояла рядом. Та, которая была жива, громко расхохоталась. Режущий уши звук смеха становился все громче, громче, напоминая раскаты грома, что звучат в начале сезона дождей, и вдруг исчез. Пропало все – роскошный дом, сад вокруг, прекрасная хозяйка. Остались лишь они трое: Хит, Эйб, лежащий на камнях, все еще сжавшись, вцепившись в кинжал, с которого капает кровь, и Клинт, глаза которого крепко закрыты. Их пожитки валялись неподалеку.

Первым с себя стряхнул оцепенение Эйб. Он открыл глаза, увидел, что ничего и никого рядом нет, и кинулся к Хиту, крепко прижавшись к пастырю. Хит от этого прикосновения очнулся, уже вдвоем начали тормошить Клинта, который спал так крепко, что его с трудом удалось разбудить. Вокруг были голые камни, они оказались вновь в том самом лагере, который сами разбили после того, как покинули тоннель. Собрали свои сумки, вещи, сложили, вновь запалили небольшой костер – раньше утра соваться в Квартиты было нечего, ворота по ночному времени закрыты. Уселись вокруг костра, Эйб, еще вздрагивающий после пережитого – речь снова вернулась к нему – немного гнусавым от плача голосом начал рассказывать, что с ним произошло.

Он долго купался, наслаждаясь невиданной роскошью. Только в Пресветлом Дворце он чувствовал себя также хорошо, но там у него своей комнаты не было. Плескался и разговаривал с прихваченной деревянной желтенькой уточкой. Играл в воде долго, потом замерз, вылез, на кровати лежала светло-сиреневая пижамка, мягкая, как пух и теплая, словно ее кто-то очень заботливый подогрел для него. Переоделся в нее, сняв халатик. Улегся на постель, с наслаждением повалялся. Потом обследовал комнату, в поисках других игрушек, немножко поиграл. Ему стало одиноко – играть одному так скучно – и тут вошла она, такая домашняя, в этой мягкой штуке, которая была на ней одета. Вошла, подошла и уселась на боковину кресла, в котором он сидел. Эйб вжался в мягкую спинку, вновь почувствовав неконтролируемый ужас, пришедший к нему в момент встречи. Она, не обращая внимания на его страх, начала гладить мальчика по голове, расчесывая его спутанные после купания волосы неведомо откуда взявшейся расческой. Посочувствовала ему в его одиночестве. Эйб расслабился, страх и ужас до поры покинули его. Потом мягким, ласковым таким голосом сказала, что она его мама. Что после его рождения она была вынуждена отдать чужим людям на воспитание и никак не могла его ни увидеть, ни тем более, забрать обратно. А вот теперь они встретились, и она хотела бы, чтобы ее мальчик остался навсегда с ней рядом, чтобы видеть, как он растет, взрослеет. Жаловалась, какая она одинокая, что ее никто не понимает, не жалеет. Все норовят использовать. Даже друг твой, Хит, он скоро придет в ее спальню, сказал, что непременно должен это сделать, пригрозил расправой. «Понимаешь, мальчик мой, – говорила она, – красивой женщине очень трудно жить без помощи и без сильного мужского плеча, без защиты, каждый норовит обидеть. Отдай мне твой ключ, он тебе совсем-совсем не нужен, пусть другие разбираются со всякими этими ключами, а мы будем жить счастливо с тобой, если хочешь. Можешь своих друзей взять с собой». Глядела такими любящими глазами, что сердце мальчика, мягкое и доброе, простило ее, хотя он помнил совершенно иное. Эйб отчетливо помнил, как он бродил по двору замка, держа в руке подол бабки Нитхи, и как ему нужно было низко-низко кланяться, пряча глаза, если мимо проходила высокородная госпожа – его мать. Он знал, что она его мать – «добрые» люди всегда найдутся и просветят, кто кому и кем приходится, но к ней приближаться было запрещено. Вскоре и вовсе был отправлен в призамковую деревушку – с глаз долой. Мальчик знал, что его взгляд смущает госпожу, что она не может оставаться спокойной в его присутствии. И никаких других обстоятельств, по которым его, якобы, забрали от матери, просто-напросто не было. И все, что рассказывает эта неожиданно явившаяся женщина о себе и его детстве – все это ложь. Но все-таки подошел к ней и обнял, несмело прижавшись к сладко пахнувшему одеянию. В этот миг все изменилось: маски были сброшены – скрюченными пальцами она потянулась к ключу, не в силах сдержаться. Мальчик отпрянул и оказался в кресле, отступать некуда, под ним лежал подаренный кинжал, который он ухитрился достать, не порезавшись. И, когда Хит ворвался в его комнату, мальчик сидел, вопя во все горло о помощи, боясь этой женщины до дрожи в зубах, и не в силах встать. А она кричала на него:

– Ну же, сделай что-нибудь, если ты мой сын! Отдай мне ключ! Отдай, или убей меня. Или ты такой же слабак, как твой отец, прихвостень Магистра? А? Он меня даже ударить не мог, и ты такой же? Ты не можешь быть моим сыном, если не отдашь эту железку, зачем она тебе? Зачем тебе весь остальной Мир, если у тебя буду я? – и еще много обидных слов, значения некоторых мальчик и не знал, от крика ее голос уже начал срываться на хрип, лицо исказилось и побагровело. Она нависала над креслом, все ближе и ближе приближаясь к вожделенной цели. А еще Эйб вдруг некстати вспомнил, что, когда прятался в замке от драконов, он тоже видел ее – она ходила по двору голая и на всех кричала. Свое пребывание в замке при ящерах мальчик помнил не очень хорошо из-за постоянного страха. Лишь с момента, когда он попал в залу, где были заперты дети, воспоминания стали более-менее связными. Потом дама наклонилась еще немного и наткнулась на кинжал. Рассказав все это, Эйб не по-детски горько вздохнул:

– Я теперь очень плохой мальчик, да? Я убил эту тетеньку и, значит, я стал убивцем. А бабка Нитха всегда говорила, что хуже, чем убивать, нет ничего. Мне теперь нужно ключ вам отдать и идти к тому, кто мне уши обрежет, да?

Ответил ему Клинт, молчавший до этого времени:

– Нет тебе надобности – ни уходить, ни казнить себя, ты защищался. И матерью твоей звать ее – это рот поганить.

Вмешался Хит:

– Ты защищался – это раз, ты искренне сожалеешь о совершенном – это два, и этого не было – это три. Это тебе любой весовщик скажет. Видишь, мы еще не спускались в город. Не смей чувствовать себя виновным за то, что ты спас нас от той участи, что, может быть, страшнее, чем смерть – от Хроновой ловушки. Это я тебе, как пастырь, призванный утешать и наставлять, говорю. Слушай, Клинт, а ты спал, что ли? Мы едва тебя добудились.

Клинт насупился:

– Я и сам не знаю – разморило меня так, что вроде слышу все, а проснуться не могу, словно опоили чем. Но никто не заходил, и пил я то, что и все и не более всех. Вот только в воде у меня не было пены обещанной, а я так хотел попробовать – как это вода с пеной – еще подумал, что не все, что обещают, можно получить. Да потом плюнул на это дело – может быть, у них пена закончилась, да и все. А, видимо – не все. Получается в ней дело. Вы-то с пеной купались и не уснули, потому что оба ей нужны были. Да и прав ты, морок все это. Если от удара кинжальчиком исчезло. Теперь вот вместо того, чтобы прибыть раньше срока, мы опоздать можем. Вот в чем загвоздка. То, что она ключ просила, да охаживала тебя всячески, меня спать отправила – расчет на то и строился, что, даже если ключа не получит, задержит нас. Просчиталась, хронова дочь, хорошо, что у мальца кинжал оказался. Хотя я поначалу подумывал, что плохо это. Пацан маленький, необученный, вдруг по неосторожности себя поранит, или, играя, нас кого пырнет. Ан, нет – правы вы оба, братцы. Простите меня за недостойные мысли и за сон, навалившийся не во время. Мне кажется, надо нам костер гасить и идти под городские стены, чтобы в город попасть, как только ворота откроют.

На том и договорились. Клинт, наказав себя за свой сон, нес всю поклажу. Хит и Эйб, один с обнаженным мечом, другой – с кинжалом, сослужившим уже добрую службу, шли впереди. Хит учил мальчика долгому шагу: когда рыцари отправляются в пешее путешествие, надо идти так, чтобы никто не услышал и чтобы не уставать подольше. Показал, как правильно ставить ногу, как дышать. Шли, вполголоса переговариваясь, и вскоре достигли высоченных городских ворот. До рассвета оставалось совсем немного. Присели возле стены поближе друг к другу. Рядом сидели такие же бедолаги, застигнутые темнотой и не успевшие попасть в Квартиты. Пахло водой из канала, опоясывающего город, травой, которую они примяли, усаживаясь поближе к каменной стене и нечистотами – где-то рядом пролегала труба, через которую город избавлялся от всего ненужного. Среди тех, кто ожидал здесь рассвета, бродил ленивый шепоток, никто громко не разговаривал, никто не лез в дела других. Эйб пригрелся между своими спутниками и задремал – сказывалась бессонная ночь. Хит и Клинт настороженно оглядывались по сторонам, стараясь не привлекать ничьего внимания. Даже если Хрон прекратил свои попытки, то и среди обычного люда полно тех, кто не откажется продать ключ заинтересованным сторонам, при этом жизнь носителей ключа сохранять совершенно не обязательно. Клинт вспомнил старинные сказания о дочери Хрона, Тайамант – прекрасной, жестокой и безжалостной убийце, покровительнице незаконных девок, чьим именем они клянутся. Но рассказать Хиту о своих подозрениях побоялся, мало ли кто их тут слушает. Подозрения могут оказаться и беспочвенными, но лучше уж поостеречься, хватит, уже один раз обожглись об псевдо-Грида.

Вскоре небо начало светлеть. Облака, клубившиеся на горизонте, порозовели. Как только показались первые лучи светил, городские ворота беззвучно распахнулись – за их исправную работу отвечали специально назначенные люди, а как же – город известный по всей Зории, нельзя опозориться перед гостями из других земель скрипом или лязгом каким – и людской поток хлынул внутрь. Молча, без лишней толчеи. Путники влились в общую толпу и, опустив капюшоны, не поднимая голов, прошли внутрь. Не доверяя более никаким провожатым, отправились искать Часовую башню, которая оказалась совсем неподалеку. Астроном, спускавшийся со своего утреннего дежурства у телескопа, был первым, с кем они заговорили в Квартитах. Он уже был в курсе о ключнике и его сопровождении из Блангорры – почтовый голубь прилетел еще вчера утром, их и ждали вечером. Пришлось поведать, что их задержали непредвиденные обстоятельства – по молчаливому уговору не хотели раскрывать, что именно их задержало. Звездочет представился Диасом Старкони и попросил предъявить то, что они должны принести. Эйб, до сих пор прятавшийся за спинами старших товарищей, вышел вперед и поинтересовался, слегка заикаясь от волнения:

– А чем вы докажете, что вы и есть тот, кто нас должен встретить?

Астроном ухмыльнулся:

– Я полагаю, ты видел людей нашего клана и ранее, и сам сможешь определить кто я. Это тебе раз. Предателей среди астрономов не было, нет, и не будет – кровь Аастра не позволит. А второе – передают тебе привет госпожа Селена и госпожа Лентина. Для такого недоверчивого мальчика достаточно доказательств?

У Эйба подозрительно заблестели глаза, когда он услышал о своих друзьях, и он кивнул, сглотнув комок, внезапно появившийся в горле. Мальчик расстегнул рубашку, покопошился немного и достал ключ, прикрепленный к металлической цепочке:

– Мне нужно его вам сейчас отдать?

– Ни в коем случае, мне его отдавать не нужно, я должен лишь привести тебя и кастыря повитух туда, где вы его сможете применить по его прямому назначению. Мне же он ни к чему.

Эйб еще раз облегченно вздохнул, вспомнив о том, что врагам-то как раз ключ требовался, а он сам их не интересовал. Старкони устроил путников в своем доме, отправив их в умывальню, а потом усадив за стол. Отправил соседского мальчишку за кастырем повитух, объяснив, что кастыри в городках живут не так, как в столице. Прислуги нет, все приходится делать самим и это не звание тут, а скорее почетная обязанность. На праздниках или когда нужно какое-то решение для всего города принимать – везде нужно присутствовать и что-то придумывать. Извинился заранее за повитуху, которая должна прибыть – тетка, по его словам, жесткая, ворчливая и придирчивая. Но справедливая. Произнося последние слова, поднялся и пошел открывать – с его места за столом видно крыльцо, к которому подошла женщина. Вошедшая и оказалась кастырем – мать Гелена Констанца Тандер, которая внимательно оглядела всех присутствующих, остановив свой взгляд на мальчике. Поздоровалась, велела Диасу налить ей кафео и села рядом с Эйбом.

Глава квартитских повитух была женщиной с забавной внешностью, так не соответствующей описанию, данному ей астрономом. Вся она словно состояла из мягких окружностей – мягкое круглое лицо, на котором тоже все стремилось к кругу – крепкие щеки, округлый нос, полноватые губы, сложенные буквой «О», глаза – слегка навыкате, голубые, округлый же подбородок, мягко переходящий в шею. Мягкая линия плеч, округлые руки с мягкими, словно детскими, пальцами. Плотная фигура пряталась под серыми одеяниями клана, которые подчеркивали все остальное – такое же пухловатое, милое. Лишь только выражение глаз не было мягким – взгляд острый, пожалуй, что и жесткий. Завтракали в молчании. Гостям нечего было сказать, хозяевам – нечего спросить. А пустая болтовня не шла с языка. Все стремились поскорее выполнить то, что должны были. Покончив с едой, также молча встали, и уже было собрались идти за Старкони в башню, как мать Гелена ворчливо заметила:

– Знаешь что, Диас, как бы то ни было – я не позволю уйти тебе из дома, оставив стол неприбранным. Конец Мира не оправдание неряшливости. Пока мы с тобой приберем тут все, гости твои приведут себя в порядок. Не дело это – тащить мальца в тоннель, не высушив его и не расчесав. И оденьтесь прилично – если вдруг вас хоронить придется, так чтобы нам не переодевать вас, – и неожиданно для всех подмигнула Эйбу, который слушал ее резкие замечания, чуть приоткрыв рот.

Диас, беспрекословно открыл свои вещевые шкафы для гостей, чтобы они могли найти себе одежду по размеру, если вдруг у них чего своего не найдется, и принялся убирать грязную посуду и продукты. Хмыкнув, мать Тандер начала помогать хозяйничать астроному, ворча себе под нос, что «эти мужики, без догляду себя позабудут и перебьют». Управились быстро.

Удовлетворенно кивнув, повитуха сказала:

– Вот теперь пойдем, да пребудет с нами Вита и пошлет нам долгую жизнь. Будем надеяться на себя и на ее помощь. Башня ей посвящена, она там всяким непотребностям не позволит происходить – поэтому ругаться нельзя, мусорить – тем более. Идемте.

И снова подъемы, и снова спуски, напоминающие недавнее путешествие в тоннелях. Но в башне Виты не было следов запустения – ни пыли, скапливающейся в помещениях, в которых редко бывают, ни паутины. Ступени лестниц не скрипели, почвяной пол чистый, пожалуй, из всех башен эта – самая чистая и ухоженная. Кроме астронома за ней присматривали повитухи, ухаживали благодарные паломницы, окружая неустанной заботой каждый камешек стен и каждый клочок двора. Башня утопала в садах и цветах, в изобилии произрастающих вокруг.

Спускаться вниз по крепкой лестнице было нестрашно, вокруг были друзья, поэтому Эйб смело шагал вниз. И вдруг замер, прямо перед ним на ступеньку ниже стояла дама Вита, которая не так давно нарвалась на острие его кинжала. Его мать. Она была одета в белоснежный плащ, который развевался за ее спиной, открывая светлое платье, хотя здесь не чувствовалось ветра, ярко светящееся в полумраке. Она манила его за собой, обещая счастье, шепча, как она скучает без своего маленького мальчика. Обливаясь горькими слезами, говорит, что ей было очень больно, когда острие кинжала вошло в ее грудь, но сейчас она выздоровела и не обвиняет его, нет, нет. Это был просто несчастный случай. Что ей не нужен ключ, только бы ее мальчик был с ней рядом. Эйб смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Застыв на месте, слезы навернулись на глаза, которые видели то, что было незримо остальным. Хит, заподозрив неладное, прикоснулся к плечу мальчика. Тот развернулся так быстро, словно его ужалили:

– Что ты меня трогаешь, зачем ты ко мне прикасаешься? Зачем мы ушли оттуда? Она хорошая, она говорит, что она хорошая! Я так ее люблю! – захлебываясь слезами, выпалил маленький ключник. Когда он произнес последние слова, откуда-то издалека послышался воющий женский крик, затихающий, но от этого не становящийся менее страшным. Хит прижал яростно сопротивляющегося мальчика к себе, присел, становясь почти одного роста с ним:

– Забудь, Эйб, забудь, это морок! Она не твоя мать, забудь ее! Доверься нам – я твой друг, все, кому ты нужен – здесь и это твои друзья, не бросай нас сейчас! – встряхнул Эйба за хрупкие плечики. Мальчик, еще всхлипывая, начал приходить в себя. Лицо прояснилось, он увидел, кто стоит с ним рядом, и бросился на шею Хиту, который обнял подрагивающие узенькие плечики, успокаивая. Потом Эйб поднял зареванную мордашку от могучего плеча своего верного друга, шмыгнул носом:

– Раз так нужно, тогда пойдем и сделаем это быстро. Я устал бояться, – вцепился мертвой хваткой в руку Хита, – только ты иди со мной рядом, ладно?

Хит кивнул и они пошли дальше рядом, едва помещаясь в узкий проход – потому как лестница закончилась и их цель была близка. Старкони подошел к чему-то, тщательно укутанному промасленной тканью. Повозился с замками, запирающими цепи, которыми было перевито маслянистое полотно, снял их, потом, повозившись и перемазавшись в масле, развязал узлы толстенных веревок. И вот, наконец, стянул ткань. На каменном постаменте красовалось сложное сооружение из нескольких металлических трубок разного диаметра, сбоку зияло отверстие для ключа. Эйб отпустил руку своего телохранителя, снял с тонкой шеи цепочку, вздохнул, и вместе с повитухой шагнул к механизму. Глаза в глаза, вместе взялись за ключ, одновременно повернулись и поместили этот затейливо выкованный кусок металла туда, где ему и место. Матушка Тандер, немного задыхаясь от волнения – момент-то исторический, кому еще из кастырей ключ на практике применить удалось – прошептала, что ключ надо повернуть семь раз, только она не знает в какую сторону. Задачка решилась очень просто – ключ поворачивался только в одном направлении. Ключ раскалился добела, но отпустить его не было никакой возможности, держали, вдыхая запах подгоревшего своего же мяса. А ключ с последним поворотом пропал в скважине, для которой и был создан. Выдохнули, не чувствуя боли в обожженных руках, и затихли, ожидая, что вот сейчас начнется какая-нибудь жуткая катастрофа, стояли, затаив дыхание. Эйб зажмурился, как он всегда делал в моменты сильного страха. Но ничего не произошло, только с руками происходило что-то странное – после исчезновения ключа у Эйба и кастыря вздулись огромные волдыри, причиняющие жгучую боль. Через несколько мгновений они лопнули, выворачивая кожу, сукровица закапала на пол. В следующий миг ладони уже покрывала тонкая, слегка розоватая кожица, которая светлела на глазах, затягивая ожоги так, словно их там никогда и не бывало.

Матушка Тандер шелестящее вздохнула, погладив ладонь:

– Велика исцеляющая сила праматери.

Стояли вокруг постамента, прислушиваясь к каждому звуку. Тишина. Нигде ничего не громыхает, не трясется и не извергается. Лишь глубоко внизу, под почвой что-то затикало и защелкало равномерно. Звездочет шумно выдохнул, нервно хохотнул:

– А ведь не дураки были, каменщики наши. Врага уничтожать не обязательно с вместе собой, а? Пошли теперь отсюда? Солнышки увидеть захотелось – думал ведь, что теперь никогда их уже не увижу. И проголодался со страху.

Теперь шли не в пример быстрее – надо было еще голубя отправить, а то и двух. После появления Тайамант лучше перестраховаться и позаботиться о том, чтобы в Блангорре обязательно узнали о том, что в Квартитах ключ уже применен. Да и в обратную дорогу собираться, не мешкая.