Читать книгу "Круг перемен"

Близ уездного города Успенска,
1918 год

После Октябрьского переворота страну били потрясения, которым, казалось, не будет конца. Надежды на лучшую жизнь после отречения государя обернулись роковой ошибкой, и многие, очень многие кусали себе локти, что поддались на агитацию кучки пустобрёхов и ненавистников России. Обещанные крестьянам земля и воля обернулись кровавой бойней, а равенство и братство закончились, едва только новая власть объявила о роспуске Учредительного собрания. Порождённые революцией, по России рука об руку гуляли холод, голод и смерть.

Лил дождь. Серые струи хлёстко смывали остатки снега с обочин и заполняли канавы мутной бурой водой с хрусталиками грязного льда.

– Дальше не повезу, ступай сама. Вон, крыша видна отсель, не заплутаешь, – недобро сказал извозчик, которого Вера наняла на станции.

Поезда ходили кое-как, поэтому она добиралась до Успенска чуть не месяц, иззябла и оголодала. После революции царские деньги перестали иметь значение, и плату принимали только вещами или ценностями. Из ценностей у Веры имелись обручальное кольцо и изящная нитка жемчуга, подаренная Матвеем на именины, но их она берегла пуще глаза. Стыдно признаться, но за последний проезд между двумя станциями она заплатила жене стрелочника дамскими шёлковыми панталонами с рюшками и кружевной ночной сорочкой. Ещё пригодились фарфоровая сахарница, связка стеариновых свечей, серебряные чайные ложечки (кто бы мог подумать!) и неношеная пара обуви Матвея – больше ничего в саквояж не влезло.

Извозчика она наняла за пудреницу с зеркальцем и лёгкую газовую шаль, что набрасывала на голову при венчании. Ещё и умолять пришлось, чтобы взял.

На лесной дороге она поймала на себе короткий кинжальный взгляд возницы, словно он размышлял, оставить её в живых или убить и ограбить. Честно признаться, Вере было всё равно. Если бы не просьба Матвея повидать Марфу Афиногеновну, она бы свернулась калачиком на кровати в своей нетопленой комнате и больше не встала.

Вера не стала спорить с извозчиком, а покорно вылезла из повозки и побрела по направлению к особняку. Наверное, усталость брала своё, потому что деревья перед глазами сливались в сплошную чёрно-белую полосу. Ноги разъезжались по скользкой грязи. Несколько раз она упала, с трудом вставая на ноги с колен, карабкаясь и держась за ветки придорожных кустиков. Чтобы подняться на крыльцо, пришлось опереться о колонну и перевести дыхание.

Дверь распахнулась прежде, чем она протянула руку к дверному молотку. На порог вышла пожилая грузная женщина в тёмной одежде:

– Барышня, вы к кому?

Вера посмотрела ей в лицо, и пол под ногами внезапно покачнулся и закружился в огненных брызгах.

– Вера, Вера… – Голос звал её издалека, словно со дна реки с вязкими водорослями. Рукам, телу, ногам было горячо и сухо. Влага коснулась её губ, и Вера жадно проглотила кисловатую каплю.

– Попей морсику, милая, легче станет, – настойчиво произнёс тот же мягкий голос. – Давай, ложечка за ложечкой. Вот так. Славно. Ещё чуть-чуть.

– Барыня, никак она очнулась? – врезался в тишину чей-то женский вскрик. – Я уж думала – сегодня отойдёт.

– Типун тебе на язык, Маша, лучше поменяй ей салфетку на лбу. Пересыхает моментально.

Вера почувствовала, как со лба подняли салфетку и снова опустили с приятным холодком.

– Шли бы вы, Марфа Афиногеновна, отдохнуть, ведь третий день около неё сидите. А я заместо вас покараулю.

– Нет, я сама. А ты иди разбуди доктора, пусть придёт ещё раз посмотрит.

– Да он и так кажинный час бегает.

– Маша! Делай что приказано!

Вера хотела сказать, что не надо о ней хлопотать, что она сейчас сама поднимется, но губы отказывались слушаться, и она глухо замычала.

По её голым плечам ласково скользнули нежные руки.

– Лежи спокойно, дорогая. Ты дома, у тебя инфлюэнца, но ты обязательно поправишься.

Вера приходила в себя медленно, бессознательно оттягивая осознание себя в новой реальности. Её прежний мир остался за чертой начала войны, а нынешний не имел для неё никакого значения, потому что в нём не было главного – Матвея.

Ночью, когда комната освещалась неровным светом керосиновой лампы, Вера внезапно сумела раскрыть глаза:

– Пить.

Около её губ оказался стакан, и она жадно выпила его до половины.

– Температура спа ла, – сказала Марфа Афиногеновна и потрогала Верин лоб тыльной стороной ладони. – Ты вся в испарине. Слава Тебе Господи!

Она перекрестилась на иконы в углу. В полутьме комнаты Вера видела гладкую причёску, бледное лицо и шрам наискосок подбородка. Матвей предупреждал, что часть лица у его тётеньки изуродована, просто надо привыкнуть и не замечать. Зато глаза красивые. Вспомнив про Матвея, Вера протяжно застонала.

– Ко мне приходил друг Матвея, с фронта. – Вера приподнялась на подушках. – Он принёс мне его письмо и сказал… – Она замолчала, потому что не хватало сил даже мысленно повторить тот разговор.

Марфа Афиногеновна взяла её за руку и стиснула пальцы, давая знать, что они вместе. Вера благодарно вздохнула.

– Он сказал, – голос Веры упал до шёпота, – сказал, что они обменялись письмами и договорились: кто останется в живых, тот передаст письмо родным. Вы понимаете, тётя Марфа? – Она назвала Марфу Афиногеновну так, как называл её Матвей, потому что именно так сейчас было важно и правильно. – Понимаете? Он сказал, что в окоп, где был Матвей, попал снаряд, а затем позиции заняли немцы, поэтому наши даже не смогли похоронить павших. Потом фронт развалился, объявили перемирие, и друг несколько месяцев добирался до Петрограда из Галиции. По дороге заболел тифом и едва выжил. Но письмо Матвея сумел сохранить.

Она вспомнила худого, измождённого мужчину с трясущейся головой и невнятной речью.

Вера взглянула на Марфу Афиногеновну:

– Тётя Марфа, возьмите письмо из моего саквояжа. Прочтите. Матвей написал, что если с ним что-то случится, то я должна поехать к вам и остаться рядом. Я так и сделала.

Повисшее молчание добавляло словам невыносимой боли.

Сжавшись на стуле, Марфа Афиногенов-на всем телом качнулась вперёд и оперлась лбом на кулак.

– Вера, ты пришла с пустыми руками, без саквояжа и без вещей.

– Как? – Верины глаза расширились. – Как – без саквояжа? Там же всё: письма, фотографии, там Матвеева бритва… «Золинген», с черепаховой ручкой, он любит… любил ею бриться. – Она махом откинула одеяло и заметалась по комнате. – У меня ничего не осталось! Ничего! – Она остановилась напротив Марфы Афиногеновны: – Тётя Марфа, где моё пальто?

– Верочка, зачем тебе пальто? Ложись, ты больна. – Марфа Афиногеновна говорила спокойно, но по лицу её текли слёзы.

– Пальто! Мне нужно моё пальто! – продолжала твердить Вера.

Марфа Афиногеновна дёрнула сонетку:

– Маша, принеси Вере Ивановне пальто.

Вера ждала своё пальто, стоя босыми ногами у двери, и, едва появилась горничная, вырвала его у неё из рук.

– Здесь, здесь должно быть. – Она опустилась на четвереньки, лихорадочно проверяя карман за карманом: – Есть!

Вера отстегнула булавку на внутреннем кармане и достала оттуда открытку, слегка потрёпанную на уголках. На картинке, стоя на облаке, Богородица с Младенцем благословляли коленопреклоненное русское воинство.

– Слава Богу, открытка осталась! – Вера поднялась на колени и развернулась к Марфе Афиногеновне. – Матвей написал, что им на фронте раздавали открытки, и он взял две: одну себе, а другую мне, чтоб мы, глядя на них, думали друг о друге. И ещё Матвей написал, что не верит в Бога, но, когда мы сложим наши открытки вместе, он признает, что Бог есть.

Бали, 2019 год

С первыми тремя виллами в стиле хай-тек Анфиса справилась за три дня. Много стекла, чётких линий и кубических форм, в которых легко угадывался замысел архитектора стильно и лаконично вписать строение в окружающий ландшафт. Особых сложностей подобная работа не доставляла, потому что те, кому нравится современный дизайн, ориентированы на западные стандарты комфортной среды и не требуют ничего эксклюзивного.

– Завтра с утра поедем к основному объекту, – сообщила вечером словоохотливая Марина, приставленная агентством к ней в провожатые. – Там такое! – Марина закатила глаза к потолку. – Если сумеем втюхать недвижку какому-нибудь олигарху, то начальник обещал выписать премию. Наверное, и тебе тоже.

– Мне точно нет, у меня контракт, – сказала Анфиса, думая лишь о том, как поскорее избавиться от Марины, поговорить с Максимом и нырнуть в бирюзовую воду бассейна, чтобы тело хоть немного отдохнуло в блаженной невесомости тёплой воды. Одно дело – отдыхать на берегу океана с бокалом коктейля в руках или тянуть через соломинку охлаждённое кокосовое молоко, и совсем иное – работать под палящим солнцем, чувствуя на спине противную липкость пота.

Тяжёлый день искупался вечерней прохладой в номере и разговорами с Максимом. Теперь мысли о нем присутствовали в голове постоянно, как часть её жизни. И она знала, что Максим тоже думает о ней. А если двое сплетают свои мысли воедино, то становятся неразделимыми на любом расстоянии.

За время, проведённое вместе, Марина успела известить, что на Бали она уже три года и мечтает открыть своё агентство недвижимости или пивоварню. Инну она, как и Леонид, не признала, что, в принципе, уже не имело значения, потому что Максим успел узнать её адрес – оставалось только высвободить пару часов и сходить. И сразу заныло сердце: Максим… Как он там? У него такая опасная и нервная работа – ни поесть толком, ни передохнуть. Анфиса нахмурилась: вся надежда на Понтуса, чтоб присмотрел за хозяином до её возвращения.

По пути к новому объекту Марина беспрестанно болтала с кем-то по телефону и оглушительно сигналила каждой встречной машине. На узких участках дороги вдоль скал Анфиса несколько раз представляла, как машина летит в пропасть, и с облегчением вздохнула, когда Марина затормозила около арочных ворот с проржавевшей ажурной решёткой.

– Дальше пойдём пешком, дорога очень плохая.

По всему замечалось, что вокруг царит заброшенное королевство, где парк поддерживался кое-как, лишь бы не зарос окончательно. Если не срубать зелень, то в Индонезии джунгли поглотят постройки за считаные недели.

Тропа из жёлтой плитки привела к небольшому особняку в классическом колониальном стиле, напоминавшем о владычестве на острове голландских завоевателей. Четыре колонны по обеим сторонам крыльца поддерживали основание балкончика с красивыми витыми решётками. Большие окна с потрескавшимися рамами изо всех сил пытались напомнить о былой респектабельности и достатке хозяев.

– Не знаю, кому такая развалина приглянется? – затарахтела Марина. – Его проще снести и продать землю. Дом какая-то старая карга продаёт. И цену заломила несусветную, чуть не миллион долларов. Представляешь? На Бали – и миллион! То ли дело виллы, что мы вчера снимали: любо-дорого посмотреть. Как конфетки!

Не отвечая, Анфиса раздвинула огромные лопухи какого-то растения и увидела мраморную чашу фонтана в форме волнистой створки раковины.

Марина подошла и заглянула через плечо.

– Ужас как всё заброшено. Давай быстренько пощёлкай, и поедем обратно. У нас намечается грандиозная вечеринка! Я тебя приглашаю.

«Они тут все помешались на вечеринках, что ли?» – вскользь подумала Анфиса. Она села на край фонтана и выгребла оттуда горсть засохших цветков бугенвиллии. Порыв ветра снёс их с ладони, разметав по траве. Анфиса поднялась:

– Марина, ты поезжай, а я останусь на весь день. Скорее всего, и завтра сюда же приедем. Вечером заберёшь меня, причём чем позже, тем лучше, потому что работы много.

Время подходило к десяти часам утра, и солнце быстро поднималось в зенит, засвечивая стены дома непригодным для съёмки ярким светом. Над головой с оглушительной трескотнёй пролетела стайка мелких попугаев. Поперёк дорожки скользнула в кусты какая-то белёсая ящерица с круглыми бисеринками глаз.

Оставшись одна, Анфиса медленно пошла по каменистой дорожке вдоль дома. Под ногами хрустели обломанные ветки пальм и коричневый растительный мусор вперемешку с галькой. На полузакрытых жалюзи в окнах не хватало пластин. Но даже в жалком виде дом производил впечатление фамильного гнезда, и если его привести в порядок, то он превратится в жемчужину. В заброшенных домах время останавливается, и, чтобы уловить его дух, надо побыть с домом наедине.

На небольшом патио с истёртой плиткой стоял круглый чугунный столик и два стула.

Анфиса провела рукой по тёплому металлу на спинке стула и тут услышала тихое поскрипывание, словно кто-то мерно ходил взад-вперёд, не убыстряя движение. Звук доносился с обратной стороны дома, куда она ещё не заглядывала. Перешагнув через толстую лягушку, Анфиса повернула за угол.

* * *

Ветхая старуха в кресле-качалке походила на высохший ствол пальмы, искорёженный временем и изъеденный муравьями. На хрупких руках колокольцами болтались серебряные браслеты, тонкие ножки-прутики в чёрных башмачках едва доставали до земли. Анфиса подошла ближе, и старуха глянула на неё неожиданно зорким и ясным взглядом.

Анфиса постаралась представиться как можно приветливее:

– Добрый день. Меня зовут Анфиса, я фотограф. Меня наняли сделать снимки вашего чудесного дома.

Английский у неё был вполне беглый – спасибо тренеру, который выбил для команды учителя и лично следил, чтобы спортсмены не отлынивали от занятий. Прогулы и нерадивость строго карались чтением вслух «Робинзона Крузо» на языке оригинала. Почему именно «Робинзон», не знал никто. Подруга, которой английский давался особенно тяжело, уверяла, что Робинзон снится ей в образе тренера с огромной бородой и в юбочке из пальмовых листьев.

Видимо, старуха оказалась глухой, потому что не отреагировала на слова ни единым жестом. Примирительно улыбнувшись, Анфиса показала на открытую дверь кухни и на всякий случай спросила:

– Я войду?

Старуха отвела взгляд в сторону и стала смотреть на полёт оранжевой бабочки, что кувыркалась в воздухе, словно привязанная на ниточке. Повинуясь потокам воздуха, бабочка то взлетала вверх, то плавно кружила вниз, и тогда её крылья посверкивали на солнце отблеском золота.

Кухня оказалась огромной и старомодной, с холодильником шестидесятых годов, выкрашенным жёлтой масляной краской с грязноватыми потёками. На широкой газовой плите стояла пустая турка, а рядом две немытые чашки с остатками кофейной гущи. Чтобы сделать снимок, Анфиса убрала чашки и турку в раковину, а потом аккуратно вернула всё на место. Подумала было вымыть посуду, но не рискнула.

Хозяйка не готовила помещение к показу, и в комнатах царил хаос. По ходу Анфиса подобрала брошенную на пол кофту крупной вязки с разноцветными пуговицами. На обеденном столе бросалась в глаза тарелка с куском хлеба и раскрытая книга – кто-то любил читать за едой. Увядшие цветы в вазе осыпались на пол красными лепестками.

На старой кушетке с высоким изголовьем лежал турецкий валик-подушка в потёртой шёлковой наволочке. Надо сказать Марине, чтоб вызвала уборщиков, а на сегодня съёмка внутри дома отменяется. Но что-то здесь цепляло за сознание. Что-то, чего она не заметила и прошла мимо.

Анфиса ещё раз оглядела комнату: низкий стол чёрного дерева, тростниковая циновка на полу, комод с выпуклыми ящиками. Маленькая картинка в металлической рамке. Она подошла поближе к стене рассмотреть картинку, и сердце вдруг зашлось от неожиданности. Стоя на облаке, Богородица с Младенцем на руках указывала на запад. А у Её ног коленопреклонённо взирало на Неё русское воинство.

Не может быть! Откуда?

– Эту открытку моя мать привезла из России, – раздался за спиной скрипучий голос. – Она называется «Явление Богородицы русским войскам в Августовских лесах».

Анфиса резко обернулась. В нескольких шагах от неё стояла старуха и буравила её взглядом.

От удивления, что старуха сумела так неслышно подобраться, а ещё больше от того, что она говорит по-русски, Анфиса едва не ахнула. Даже браслеты на руках старухи не звякнули.

– Я уже видела такую открытку, – сказала Анфиса. – У моего… – Она на секунду затруднилась с определением. Сказать «друг»? Но Максим гораздо больше, чем друг. Как жаль, что пока нельзя по-простонародному сказать просто «мой», без всякого пояснения. Мой, и всё. И тогда в это короткое словечко вмещаются целые судьбы, связанные воедино. Подумав о Максиме, Анфиса улыбнулась.

– Я видела Августовскую икону, когда фотографировала развалины усадьбы Беловодо-вых. И ещё такая открытка есть у моего друга. Он тоже Беловодов.

Старуха протянула вперёд дрожащую руку со скрюченными костистыми пальцами.

– Помоги мне сесть. Меня ноги не держат.

Анфиса подвела её к софе и подоткнула под спину турецкий валик.

– Так удобно?

– Хорошо. – Старуха закрыла глаза и несколько мгновений сидела неподвижно, словно собираясь с духом. Когда она разомкнула губы, слова прозвучали поминальным звоном:

– Значит, он остался жив… – Она покачала головой. – Значит, жив…

– Кто он? – почему-то шёпотом спросила Анфиса.

Волнение старухи передалось и ей. Она тревожно замерла, ожидая объяснения.

Старуха пошевелилась:

– Муж моей матери Матвей Беловодов.

То, что говорила старуха, было непостижимо и невероятно.

– Подождите, я сейчас, – срывающимся голосом пробормотала Анфиса, хотя старуха никуда не собиралась исчезать и вообще не порывалась встать с места. – Я сейчас, одну минуту.

Дрожащими пальцами она набрала телефон Максима.

– Максим, срочно ответь, как звали твоего деда. – Тут она подумала, что дед слишком молод для старухиной матери, и исправилась: – Нет, прадеда. Ты знаешь, как звали твоего прадеда?

Даже через тысячи километров расстояния она почувствовала удивление Максима такому неожиданному вопросу.

– Прадед, прадед… – два раза повторил он медленно, явно сбитый с толку. – Моего прадеда звали Матвей Степанович.

Значит, точно он. Забыв дать отбой, Анфиса посмотрела на старуху:

– Вашего отца звали Матвей Степанович?

– Точно. – Старуха улыбнулась сморщенным ртом с отличными вставными зубами. – Только не отца, а первого мужа моей матери. Вторым браком она вышла замуж за голландца, моего отца. Он торговал древесиной и обожал маму, но она по-настоящему любила только своего Матвея. – Старуха провела рукой по щеке, и браслеты на её руке звякнули. – Только мама думала, что Матвей погиб на Первой мировой войне. А он, значит, остался жив. – Долгим взглядом она посмотрела на рамочку с открыткой. – Вот как судьба людьми играет.

Старуха внезапно опустила голову на грудь, зажмурилась и коротко всхрапнула, но тотчас встрепенулась:

– Запомни, моё имя – Софи Ван дер Хай-де, но ты можешь обращаться ко мне Софья Германовна. Иди, свари кофе, да покрепче. Себе тоже можешь. Я чувствую, нам с тобой надо о многом поговорить.

Имение Беловодовых,
1918 год

Много раз за последнее время Марфа Афиногеновна жалела, что не покупала драгоценности: активы конфискованы, деньги превратились в труху, а на последние золотые монеты они с Верой заказали в монастыре Августовскую икону с открытки.

С трудом встав с кресла, Марфа Афиногеновна подошла к иконе и погладила пальцем фигурки военных у ног Богородицы. Она попросила, чтоб ближнему солдату иконописец придал черты Матвея, и тот с особым тщанием выписал тонкий профиль и руку, занесённую для крестного знамения.

Раннее утро за окном снимало с деревьев сетку темноты. Отгремевшие недавно июньские грозы напитали землю влагой, и трава росла как на дрожжах, а скосить некому. Марфа Афиногеновна допила последнюю чашку кофе (последнюю в буквальном смысле, потому что кофе больше не продавался) и позвонила горничной. На ходу поправляя волосы, Маша пришла и встала в дверях:

– Прикажете разбудить Веру Ивановну?

– Нет, пусть спит, не тревожь её. – Марфа Афиногеновна вздохнула. – Маша, тяжело говорить, но я вынуждена тебя уволить. Мне нечем рассчитаться, поэтому возьми в шкафу лисью шубу, ту, которая тебе нравилась, с шёлковой подкладкой.

– Марфа Афиногеновна, да как же так? – соломой вспыхнула Маша. – Я ведь из прислуги одна осталась! Вы даже скотников уволили!

– Как же мне их не уволить, если комбед всю живность конфисковал?

– А готовить кто станет? Кухарки нонче тоже нет.

– Сами приготовим. Да и готовить не из чего. Забыла, что когда скотину угнали, то и запасы из погреба вывезли?

– Я всё равно останусь! Мы ведь с вами семь лет вместе, с тех пор как Параша замуж вышла. – Маша упрямо нагнула голову. – Я забесплатно стану вам прислуживать!

– Нет, Маша, моё решение твёрдое. Тебе лучше сейчас быть с роднёй в деревне, чем здесь на семи ветрах. Сама знаешь, что ни день, то новые власти наведываются, да каждый раз с новыми требованиями.

Марфа не сказала, что в последний раз безусый мальчишка с наганом обещал пристрелить её как мироедку. У него так смешно прыгали губы, и было видно, как он упивается своей властью и пьянеет от вседозволенности.

«И никакого дурмана не надо, – подумала тогда Марфа. – Им наган заменяет и водку, и кокаин».

Маша продолжала топтаться в дверях, нудно, на одной ноте всхлипывая.

– Ступай с Богом, Маша, – сказала Марфа Афиногеновна и прикрыла глаза, чтобы избежать продолжения разговора.

Позже сквозь окно она увидела, как Маша с вещами идёт по аллее и тащит на плече лисью шубу.

* * *

Человек в кожанке появился в особняке под вечер, когда Вера и Марфа Афиногеновна ужинали. Из деревянной кобуры на боку торчала рукоятка пистолета. Не спрашивая разрешения, он прошёл на середину столовой и остановился, озирая пространство потолка и анфиладу проходных комнат. На вид его возраст приближался к тридцати годам, он имел вытянутое лицо с гладко выбритым подбородком и коренастую фигуру с кривыми ногами. С его сапог упал комок грязи. Комиссар размазал его каблуком по полу и перевёл взгляд на Марфу Афиногеновну и Веру.

Перед каждой лежала вареная картофелина в мундире и стояло блюдечко квашеной капусты из кадки в леднике.

Он хмыкнул:

– Когда нет ананасов в шампанском, и капустка хорошо идёт? – Он шагнул к Марфе Афиногеновне: – Вы будете бывшая купчиха Беловодова?

Вера поразилась, с каким спокойствием Марфа Афиногеновна посмотрела ему в глаза:

– Именно так, сударь. Что вам угодно?

– Мне угодно, чтобы вы очистили помещение. – Он сунул руку за отворот куртки и достал сложенный лист бумаги. – Постановлением Реввоенсовета ваш особняк конфискован для нужд революции.

Он не протянул бумагу Марфе Афиногеновне, а держал руку на отлёте, словно опасаясь за сохранность документа.

– Нам с Верой Ивановной прямо сейчас надо уйти или можно пообедать? – ледяным тоном поинтересовалась Марфа Афиногеновна.

На скуле мужчины дёрнулась кожа. «Сейчас он её ударит», – с ужасом подумала Вера и стала приподниматься, чтобы защитить.

Но мужчина лишь поджал губы и негромко процедил:

– Забрать можно по одному чемодану, и только носильные вещи. Всё остальное принадлежит народу. Даю вам время до утра.

Он развернулся и пошёл в глубь дома, поочерёдно заглядывая в комнаты. Стук его сапог хозяйской поступью разлетался по паркету, угасая в ворсе персидских ковров.

Вере показалось, что глаза Марфы Афиногеновны утонули в глазницах. Посерев лицом, она взяла Веру за руку:

– Вера, иди в церковь, где мы с тобой молились за Матвея, и отнеси туда икону Августовского чуда. И на всякий случай запомни, что в нижнем ящике комода в моей спальне выдвижная доска. Там осталось несколько червонцев. – Она сняла с шеи золотые часики на цепочке, украшенные рубиновой осыпью. – И это возьми.

– Зачем? – едва смогла пролепетать Вера.

– Как – зачем? Чтобы знать время. Сама слышала от комиссара, что у нас его осталось немного. А тебе идти пару верст. Прошу тебя, поторопись. – Марфа Афиногеновна встала и тяжело оперлась на трость. – Пойдём, я тебя провожу.

Вера несла икону, прижимая к груди, и всю дорогу разговаривала с Матвеем, как если бы он шёл рядом. Бегло пересказывала, как добиралась до Успенска, как познакомилась с тётенькой, и подробно – о последних событиях. Матвей должен знать, что его тётеньку выгоняют из дома. Около церкви она остановилась и подняла глаза к небу: если Матвей сейчас на Небесах, то он обязательно увидит её и поможет.

Время неумолимо продвигалось к вечеру, наряжая лес в тёмные одежды лиловых сумерек. Сквозь берёзовую рощу тонкой полосой просвечивала багровая полоса заката. Казалось, что тревога разлита в воздухе и летает над головой тяжёлой чёрной птицей. Обратную дорогу от церкви до дома Вера почти бежала и у самого порога остановилась, безотчётно прижав руку к сердцу. У ворот стояла телега с понурой лошадёнкой, а дверь в особняк была распахнута настежь.

Тишина в гостиной разбивалась то ли воем, то ли плачем – не разобрать. Звук шёл из спальни Марфы Афиногеновны.

– Марфа Афиногеновна? Тётя? Тётенька?

Минуя анфиладу тёмных комнат, Вера быстро прошла до спальни. Керосиновая лампа с закопчённым стеклом тускло освещала кусок стены и угол комода.

Марфа Афиногеновна лежала на кровати, свесив вниз руку, а около неё на коленях рыдал незнакомый мужик с седой головой.

– Марфа Афиногеновна, благодетельница, да как же так? – Он повернул к Вере залитое слезами лицо: – Померла. На моих руках померла. Я едва успел голубушку до кровати довести.

У Веры помутилось в глазах. Она поймала ртом воздух:

– Вы кто?

– Трофим я, скотник. – Он утёр ладонью щёки. – Приехал спросить, не надо ли чем подсобить, а то по деревне всякие слухи бродят. Оченно я обязан Марфе Афиногенов-не, она мою дочку от смерти спасла. И врача из города вызвала, и лекарство купила, а опосля ещё приданым одарила, чтоб девка замуж не бесприданницей пошла. – Он уткнул лицо в ладони и натужно взвыл сквозь зубы, напоминая раненого зверя.

Вера почувствовала, как внутри у неё образовалась пустота, которая странным образом возвратила способность трезво мыслить. Она прикоснулась к плечу скотника:

– Трофим, я прошу вас, похороните Марфу Афиногеновну. Вот, возьмите. – Она сняла с шеи золотые часы с рубинами. – Сделайте всё по-людски.

– Бог с вами, барышня, я благодетельницу и без платы упокою, так чтоб её чистая душенька не осталась в обиде.

– Возьми, прошу. Это часы госпожи Беловодовой, не хочешь взять за плату, оставь себе на память.

– А вы, барышня?

– Я? – Вера опустила плечи и посмотрела на письменный стол с керосиновой лампой. – У меня тут есть неотложное дело. Думаю, Марфа Афиногеновна меня бы одобрила.

* * *

Сначала пламя занялось в спальне, куда Вера натащила сена из хлева и обильно полила его керосином. В гостиной она устроила костёр из книг, провела дорожку из сена к гардинам и распахнула окно, чтобы ветер раздул огонь до самой крыши.

Коробка шведских спичек нашлась у камина. Чиркнув спичкой о коробок, она посмотрела на крошечный огонёк на кончике спички:

– Ради тебя, тётенька, и ради Матвея.

Когда огонь жадно лизнул покрывало на кровати, Вера вдруг вспомнила, что тётушка упоминала про спрятанные золотые монеты. Золото могло пригодиться в дороге. Вера бросилась к комоду, дрожащими руками вытащив ящик. Разыскивать деньги мешал дым, и она побежала к выходу, волоча ящик за собой. Под ноги вывалились панталоны, сорочки, шёлковая нижняя юбка с тонкой оборкой кружев по подолу. Вскорости бельё тоже съест огонь, и ничьи грязные руки не прикоснутся к личным вещам Марфы Афиногеновны. Ничего вам не останется, бандиты, ничего!

Поставив ящик на стол, Вера выдвинула нижнюю панель и сгребла в ладонь горстку червонцев со стёртым профилем императора. Из спальни вырвался клуб чёрного дыма, и стало трудно дышать. Она ссыпала монеты в загодя подготовленную ковровую сумку и в последний раз обвела взглядом гостиную.

– Надеюсь, к утру здесь останется пепелище.

Пальцы непроизвольно прикоснулись к карману кофты, куда она спрятала открытку от Матвея. Открытка – вот самое ценное, что осталось ей в этой жизни. Вера вздохнула, повязала по-бабьи платок на голове и шагнула в багровую ночь, освещённую разгорающимся пожаром. До Успенска двадцать вёрст. Если идти по лесу вдоль дороги, то к полудню можно влиться в поток беженцев, бредущих по всей России куда глаза глядят.