Читать книгу "Кукловод"

– Не редкость, – признался Уилл, – а, скорее, закономерность. Все, что ты видишь в КУБе, – правда. Это не игра, это живые люди и живые эмоции. Это вовсе не срежиссированные сцены – а реальная жизнь людей, которые согласились 24 часа в сутки находиться под наблюдением телекамер.

– Серьезно? – Ингрид забралась на соседний стул и отпила остывший чай.

– Да, вполне. Гордиться нам нечем. Правда.

– Почему же… Почему так, Уилл?

– Не знаю. Мне кажется, это все идет от неудовлетворенности. Слишком много – практически все – люди могут получить. Они видят, что есть у других, и хотят себе того же. Создается внутреннее напряжение – поверь, жить в мире, где все можно, не так-то просто. Ты не можешь себе позволить просто сдаться – ты должен чего-то достигать.

– Достигать? Например, чего? Разве вам все не дается просто так, как и нам?

– О нет, – засмеялся Уилл, – то, что есть у вас, – это процентов десять того, что можем получить мы. Но это ограничено. Вас с детства учат тому, что у всех все одно, и всем всего хватает. И все равны. У нас же учат стараться и добиваться чего-то.

– То есть такие вот квартиры, как у тебя, – есть не у всех? Есть те, кто живет хуже?

Уилл задумчиво уставился в чашку кофе, потом перевел взгляд на Ингрид.

– Почему ты думаешь, что добиваться можно только вещей?

– А чего еще? – искренне не поняла девушка.

– Славы, известности, уважения, обожания – чего угодно!

– Что-что? – Ингрид не сдержалась и расхохоталась, такими нелепыми ей показались слова Уилла. – Какое кому дело до того, сколько людей будет узнавать его на улицах? Помню, слышала одну старую-старую песню… Там было что-то вроде: «Какая разница, каким ты классом летишь, когда падает твой самолет». Это настолько верно отражает принципы нашего мира…

Девушка задумалась, помешала холодный чай, взбудоражив чаинки, и посмотрела на Уилла. Тот сидел, опустив голову над кофе, и размышлял о чем-то своем. Не говоря ни слова, он поднялся, подошел к телеокну, переключил изображение облаков на видео из большого аэропорта. Одни самолеты разгонялись, взмывали в небо, другие, нежно касаясь колесами посадочной полосы, возвращались на землю.

– Я бы хотел полетать на самолете.

– Что тебя останавливает? У вас же тут есть и самолеты, я полагаю? – Ингрид так резко обернулась на Уилла, что чуть не упала вместе со стулом.

– Нет, – засмеялся молодой человек, – тут нет. Но рядом с въездом в туннель есть аэродром. К сожалению, попасть на него дано далеко не всем. Мне, например, нельзя.

– Интересно, – протянула Ингрид. – И куда же тебе хочется летать? Везде же все одинаково. Ну, практически.

– Мне хотелось бы побывать в старых заброшенных городах. Токио, Рим, Париж, Нью-Йорк. А может быть, полететь в какой-нибудь городок, один из тех, что похож на твой, затеряться там в толпе и жить. Как все.

– Серьезно? – Ингрид слезла со стула, подошла к Уиллу и стала тоже смотреть на непрекращающийся поток самолетов. – А мы не часто летаем. Да и зачем? У нас все везде одинаково. А в старые города просто так не пускают. Даже не знаю, почему их закрыли…

– Кажется, решили, что проще построить рядом города с одинаковыми домами, чем сносить полностью с лица Земли эти мегаполисы, – задумчиво пробормотал молодой человек. – Ну, чем хочешь заняться?

– Я хочу услышать твою историю. Историю твоего мира.

Уилл со стоном опустился на диван. Ингрид плюхнулась рядом.

– Ну ладно, слушай…

Ингрид уютно свернулась на диване, подтянув под себя ноги. Шел уже второй час, но ей так и не надоело слушать приятный убаюкивающий голос Уилла.

Постепенно до нее начинала доходить суть его рассказа, которая сводилась к тому, что она уже знала, – как созрел бунт среди тех, кто не мог успеть за более успешной частью населения и уйти в онлайн. Люди стали требовать непомерно высокие зарплаты за свой ручной труд, за обслуживание и администрирование процессов экспертов сферы удаленных профессий. Цены стали расти, людям требовалось все больше и больше. Одновременно популярные среди богатых и «знаменитых» города перенаселялись. В условиях нехватки в этих городах наемного персонала услуги стало оказывать некому, люди начали искать лучшие места, и мегаполисы разорялись. Проблема достигла таких масштабов, что правители разных государств решили договориться и принять совместное решение – ввести правила равенства одновременно во всех странах. Некоторые сначала отказывались, но когда самые крупные государства перешли на новую систему, к ним присоединились все остальные. Это заняло больше пятидесяти лет.

Дальше шел рассказ о том, чего Ингрид не знала, – о том, что осталась небольшая группа людей, всего около пяти тысяч, которые не готовы были отказаться от своих благ. На свои деньги они построили себе подземный город – только при таких условиях правительство готово было оставить им их богатства и статус. Жителям Подземки было разрешено заниматься наукой и искусством, развивать новые технологии, для них были выделены склады и фабрики на поверхности и даже наемные рабочие. За несколько десятилетий это невидимое общество разрослось, и теперь их было не меньше миллиона.

– Со стороны кажется, что это наш собственный выбор – кто-то остался на поверхности, а кто-то в выборе – свобода или деньги – выбрал второе. Но кто делал этот выбор, Ингрид? – это был риторический вопрос, Уилл настолько ушел в свои размышления, что и не услышал бы ничего. – Лично я не делал. По крайней мере – осознанно, с полным пониманием того, на что я подписываюсь. А ты делала? И ты не делала! И тут как будто рулетка – ты либо выиграл, либо проиграл. Самое странное и страшное – ни вы, ни мы по-настоящему не свободны. Мы заперты тут, внизу, а вы заперты у себя в головах. И что, скажи мне, хорошего в этом равноправии? Где вот эта свобода самовыражения? Вы живете серую жизнь без возможности ярко себя проявить. У вас все размеренно – школа, институт, замужество, работа… Потом вы дружно уезжаете в какой-нибудь санаторий, где и проводите остаток своих дней. Не о чем беспокоиться, не о чем переживать.

Ингрид закрыла глаза, и под голос Уилла вернулась мысленно в свой мир, такой знакомый и уютный, как этот диван. Несмотря на то что в словах молодого человека сквозило отрицание необходимости разделения миров, а его мнение о правилах другого мира имело резко негативную окраску, девушке это не мешало – его слова никак не могли повлиять на ее внутренние ощущения, что, вероятнее всего, было следствием условного рефлекса, привитого ей с самого детства.

– Уилл, – прошептала Ингрид.

– Да? – молодой человек пришел в себя, оглянулся на девушку, и потянулся, разминая затекшую спину.

– Ты ненавидишь мой мир? – так же тихо спросила она.

– Почему? Мне он… мне он не понятен. Так же как и тебе мой.

– Мне так показалось из твоих слов – ты осуждаешь наши уклады, нашу любовь к равенству, размеренности и предсказуемости.

– Ты заблуждаешься – это не ваша любовь. Это навязано вам достаточно умными людьми, чтобы знать, как можно влиять на сознание людей.

Ингрид размышляла. Ей виделось, что все не так, как он рассказывает. Не могла быть ее искренняя любовь к порядку быть кем-то навязана. Ведь не все жители их города такие же. Взять ту же Агату – она грезит Подземкой. И хоть и следует правилам – нельзя сказать, что фанатеет от них.

А Ингрид фанатеет.

Уилл аккуратно встал с дивана, чтобы не потревожить девушку. Он включил кофеварку, поковырялся в коробке с конфетами и, достав одну – шоколад с мятой, – забросил себе в рот.

– Будешь? – даже не обернувшись, спросил он.

– Буду, – Ингрид улыбнулась, поднялась с дивана и пошлепала босыми ногами в сторону барной стойки.

– Я бы принес… – начал было молодой человек, но осекся, увидев расплывшееся в улыбке лицо девушки.

– Мне бы не помешало пройтись, если честно. Мы не привыкли так много лежать на диване.

– Вот как? Что же вы делаете в свободное время?

– А у нас его нет, – Ингрид пожала плечами и улыбнулась еще шире.

– Что ты имеешь в виду? – Уилл облокотился о барную стойку и сложил руки на груди.

– У нас все расписано по минутам. Практически всегда. Кое-что, конечно, можно отменять, но не ради того, чтобы поваляться.

– А если вы хотите отдохнуть? – удивился молодой человек.

– Для этого тоже есть время. Мы рано ложимся спать, – Ингрид выразительно посмотрела на часы, показывающие уже второй час ночи. – У нас есть запланированный активный отдых и время, когда мы смотрим КУБ.

– КУБ, – Уилл поморщился. – Как вы можете смотреть это?

Ингрид пожала плечами, подвинула к себе коробку с конфетами и начала их перебирать. «Пожалуй, по вам я буду скучать больше всего», – пронеслось у нее в голове.

– Знаешь, мне кажется, я буду скучать по конфетам, когда уеду отсюда, – задумчиво проговорила она свою мысль. Привычка не прятать то, о чем думаешь, была в ней неискоренима.

– По конфетам? – засмеялся Уилл. – А по мне будешь скучать?

– Не знаю, – девушка задумчиво разглядывала его лицо, стараясь представить, что будет чувствовать, когда не сможет видеть его каждый день. – Я привыкну.

– А без конфет не привыкнешь? – ухмыльнулся Уилл, почувствовав, что его неприятно задели ее слова. Он не строил никаких планов на эту девушку – она была мила и необычна по сравнению с теми, с кем он раньше имел дело. Но смог бы он бросить свой мир ради нее? Он не знал. И все-таки его самолюбие было задето.

– А без конфет нет, – засмеялась Ингрид.

– Ты слишком откровенна для нашего мира, – заметил Уилл, отпил глоток успевшего остыть кофе и прошел обратно к дивану.

Ингрид задержалась у коробки конфет, не смогла выбрать какую-то одну и, захватив с собой все, вернулась к молодому человеку.

– Ты еще не рассказал мне свою историю.

– Свою?

– Ты рассказал то, что я знала – от нас же не все скрывается. Да, смыслы, конечно, доносятся другие, но сами факты было бы очень сложно скрыть. Ну, кроме существования Подземки. О ней нам, конечно, никто не говорит.

– Что же ты хочешь услышать?

– Я хочу понять, зачем тебе это нужно, – Ингрид взяла очередную конфету, но, ощутив во рту приторный вкус сахара, положила ее назад и отодвинула коробку от себя.

– Уже наелась? – засмеялся молодой человек. – Да уж, не пройдет и секунды, как ты меня забудешь, раз свои любимые конфеты смогла отставить в сторону так быстро.

– Когда у тебя появляется одна конфета и то очень редко, ты научаешься смаковать ее, откусываешь по чуть-чуть, тянешь удовольствие. Не поверишь, но я один раз смогла растянуть свою новогоднюю шоколадку на два месяца. А там еще чуть-чуть – и нам выдали пасхальные куличи.

Девушка улыбалась, закрыв глаза и представляя себе мягкий слоистый кулич с белой глазурью, цукатами и изюмом, который они ели после ночной службы прямо в церкви, собравшись всем районом. На столах кроме куличей стояли тарелки с раскрашенными в разные цвета луковой шелухой, свеклой и шпинатом яйца – каждому по одному, – вареное мясо, нарезанное ломтиками, и овощи соломкой. Овощи никто никогда не ел, зато от мяса и куличей не оставалось ни крошки.

– У нас нет такой привилегии – наслаждаться каким-то дефицитом, – грустно ухмыльнулся Уилл, глядя на девушку, лицо которой стало точь-в-точь похоже на улыбающуюся ящерку, греющуюся на камне.

– Создайте его себе. В чем проблема? – удивилась Ингрид, выныривая из приятных воспоминаний.

– Не многие разделяют такой подход. У нас всем хочется изобилия – поэтому мы здесь.

– Я думала, что вы здесь по праву рождения.

– Не совсем, – замялся Уилл. – Ты днем заметила, что у нас нет детей.

– Точно! – Ингрид подскочила на диване. – Где ваши дети?

– Они не живут с нами, – поморщился молодой человек.

– Что? А где они живут? – Ингрид залезла с ногами на диван и повернулась всем телом к нему.

– Понимаешь, у нас тут не так много места для всех – ты видела, как переполнены улицы. А наши, скажем так, свободные нравы не способствуют контролю за рождаемостью. В общем, как минимум первые пять лет после рождения дети живут на так называемой нейтральной территории. Это такие лагеря на поверхности, в которых их растят профессиональные педагоги и воспитатели.

– Интернаты, – прошептала Ингрид.

– Наверно да, лучше сказать так, – признался Уилл.

– У нас есть такие интернаты. В них отправляют детей, которые провинились в чем-то. И некоторые никогда не возвращаются.

– Я думаю, что это одни и те же заведения, Ингрид. Это такой перевалочный пункт между двумя нашими мирами. Все дети Подземки живут там до пяти лет, как я сказал, и потом проходят тест на послушание, следование правилам и творческие способности. Если ребенок соответствует требованиям для жизни на поверхности, его отправляют в приемные семьи, у которых не может быть своих детей. Если же ребенок проявляет себя больше как житель Подземки, то его оставляют до наступления 15 лет, пока он доказывает, что подходит под наши стандарты. Затем он может вернуться к нам, вниз.

– Не может быть, – пробормотала Ингрид. – Как такое возможно?

– А что тебя смущает?

– Мне кажется, это не правильно. А как же родители? Они не видят детей до 15 лет? Или вообще не видят никогда? То есть они сами не могут никак повлиять на то, вернется к ним ребенок или нет? Все зависит только от того, как его оценят психологи?

– Родители могут навещать его или жить вместе с ним в интернате, пока ему не исполнится пять лет. За это время их обучают вашим правилам, проводят также тестирование на то, подходят ли они к вашему миру или нет. То есть у них есть шанс в дальнейшем, если ребенок окажется более подходящим для жизни наверху, пойти с ним. Им дают стандартным дом, и все. Никто не отбирает у них шанса быть с ребенком.

– Все равно, мне кажется, что это жестоко.

– Жестоко или нет – такова жизнь, Ингрид. И, надо сказать, это неплохо себя зарекомендовало – такой отбор помогает людям жить в том мире, где им лучше всего. Но это все равно нельзя назвать полноценным выбором. Как мне кажется.

– Но у нас, у детей из моего мира, нет никакой возможности попасть к вам.

– Только через интернат. Дети, которые туда попадают за плохое поведение, также оцениваются психологами. Тех, кто просто оступился и хочет вернуться назад, возвращают. А тех, кто бунтует из-за врожденных черт характера – отправляют в Подземку в случае наступления пятнадцатилетия. Иногда их держат пару лет в интернате, чтобы подготовить к жизни внизу, но на этом все. Дальше они предоставлены сами себе. И это, хочу заметить, их собственный выбор в том числе.

– Понятно, – протянула Ингрид, взяла давно забытую коробку конфет и на автомате закинула в рот сразу три штуки, прожевала, особенно не почувствовав их вкуса, и поморщилась. – В этом есть какая-то логика, Уилл. Наверно, это действительно правильно. Только разве люди не могут меняться под влиянием среды, обстановки, окружения?

– Незначительно. Все равно в них навсегда останется тяга либо к одному, либо к другому. Ее можно подавить, как делалось раньше, когда у детей просто не было выбора, в каком мире и в какой семье родиться. Все учились в одинаковых школах по одной программе, сдавали одинаковые экзамены и шли дальше в одни и те же вузы. Везло тем, у кого родители были не так заняты своей жизнью и работой и в ком успевали заметить предрасположенность к чему-то определенному. Но в основном никто не стремился развивать личность каждого, ведь системе удобно, когда мы думаем однобоко.

– Намекаешь на нас?

– Говорю прямо. У вас, по сути, и осталась такая же система. Лишь у совсем немногих есть достаточно внутренней воли, чтобы пойти против и попасть в интернат.

– Ты так говоришь, как будто это какая-то привилегия – попасть в интернат, – прошептала Ингрид.

Уилл молчал, смотря то на девушку, отвернувшуюся от него и сжавшуюся в комочек с другой стороны дивана, то на телепанель, все еще транслирующую запись с аэропорта. Он пощелкал кнопками на пульте, и в стену с экранов ударили струи воды – бушующий океан ворвался к ним в комнату.

Ингрид смотрела завороженно на потоки воды, думая о своем. Она понимала, что Уилл прав – их система практически не давала человеку развить какой-то внутренний потенциал. Но до этого дня девушка как-то не думала о том, что у нее тоже, может быть, есть предрасположенность к чему-то интересному, творческому, захватывающему. Ей вдруг подумалось, что она могла бы выбрать для себя другой путь – вместо архивариуса стать писателем, например. И держать в руках не чужие пыльные книги в кожаных переплетах, а свои. От этой мысли волна тепла прокатилась у нее внутри, защекотав кончики пальцев, словно пронзая их током.

– Я могла бы стать писателем, – девушка обернулась на Уилла и улыбнулась. – Правда же?

– Ты могла бы стать кем угодно, – пожал плечами молодой человек, отворачиваясь от не стихающих волн и улыбаясь Ингрид.

– И я могу.

Девушка подскочила и начала ходить взад и вперед по комнате. Было видно, что в ее голове зарождалась какая-то мысль, но ухватить ее она не могла.

– Могу! Уилл, действительно могу! – Ингрид засмеялась и плюхнулась обратно на диван, завалившись на плечо Уилла. Одна за другой полетели в рот шоколадные конфеты. – Когда вернусь, сразу подам на смену профессии. Еще есть время.

– Погоди, погоди, – остановил девушку Уилл. – Почему ты решила, что хочешь стать писателем?

– Не знаю, мне почему-то пришла эта мысль, когда ты говорил о том, что люди могли бы выбирать все, что хотят. И мы ведь на самом деле можем, Уилл. Нас никто не ограничивает. В девятом классе мы проходим курс по профориентации и вольны пойти своей дорогой. То, что выбрала я, не так далеко от писательства, как мне кажется. Даже если потребуется больше внеклассных занятий – я готова!

– А что выбрала ты? – Уилл отобрал у девушки коробку конфет, отставил подальше и, подумав немного, взял одну и отправил себе в рот.

– Архивариус, – Ингрид сморщилась и зарделась.

– Серьезно? – молодой человек захохотал, широко открыв рот во все свои 32 прекрасно вылеченных и выровненных зуба.

– Почему смеешься? Мне всегда нравилось писать, нравилось ощущение бумаги в руках…

– Почему тогда архивариус? А не писатель сразу? – Уилл успокоился и поднялся, чтобы налить себе еще чашечку кофе. Подойдя к кофеварке, он передумал, оглянулся на девушку, перевел взгляд на часы. – Уже поздно. Может быть, продолжим разговор завтра?

– Давай, я не против. И, отвечая на твой вопрос – я не верила в то, что у меня получится. Я любила читать, и мне казалось нелепым думать, что я могу быть хоть чуть-чуть похожа на своих любимых авторов.

– Почему же ты сейчас решила, что сможешь?

– Я хочу дать себе шанс, – проронила Ингрид и подошла к Уиллу. – А может быть, потому, что я хочу доказать тебе, что ты не прав. У нас есть выбор. Мы живем жизнь, которую выбираем. И мы не просто часть системы. Мы люди.

Девушка развернулась и ушла к себе в комнату, даже не пожелав хозяину спокойной ночи. Ей все это время казалось, что ее не трогает его снисходительное отношение к их обществу, их порядкам. Но сейчас она поняла – ей претила его трактовка их действительности.

Чувствуя уже такое знакомое и уютное, как мягкий диван, раздражение, Ингрид приняла душ, переоделась в футболку и забралась на кровать. Ее сразу окутало теплом, а тяжесть одеяла напомнила о доме и безопасности. Прокучивая мысли об их сегодняшнем разговоре, в какой-то момент девушка поймала себя на понимании того, что ей не за что сердиться на того, кто никогда не жил в их мире. Тем более что его собственный мир был так далек от идеала.

– Ингрид, ты спишь?

Уилл стоял в дверях, не решаясь войти. Было уже половина одиннадцатого, а девушка все никак не просыпалась. В животе уже урчало от голода, а холодильник был пуст.

– Уилл? – спросонья Ингрид не сразу сообразила, где проснулась. – Ты чего? Что-то случилось?

– Нет, просто уже почти одиннадцать. Я хотел сначала заказать доставку еды на дом, но решил, что ты должна сама выбрать, что захочешь.

– Мне все равно, – девушка спряталась под одеяло с головой и подумала о том, насколько они тут несчастные люди, что им нужно постоянно думать о том, что поесть. У них наверху было распланировано и это. И, надо признать, такое положение дел значительно освобождало их головы от пустых мыслей.

– Как скажешь, – в ответ улыбнулся Уилл и исчез за закрытой дверью.

Ингрид поворочалась в постели, но скоро снова уснула, пока ее не разбудил настойчивый звонок в дверь.

Наспех собравшись, девушка уже через десять минут появилась в дверях кухни, все еще заспанная, с отпечатком подушки на правой щеке, но в идеально отглаженном спортивном костюме Уилла и с тщательно причесанными волосами.

– Извини за мой внешний вид, – было очевидно, что Ингрид не довольна тем, как выглядит.

– Ты чего, ты отлично выглядишь, – удивился молодой человек.

– Что там у нас? – не стала продолжать тему Ингрид, зевнула, забралась на высокий барный стул и стала шарить по пакетам.

– Омлет с крабом с томатной сальсой и красной икрой, свежая брускетта с грушей и сыром бри, малосольная семга и салат из овощей с авокадо и кедровыми орешками. Я не знал, что ты хочешь, поэтому заказал на свой вкус.

– Звучит просто волшебно, но… я не уверена, что вкусно, – призналась Ингрид, мечтая о тарелке овсянки с медом и изюмом. – Но помня о сыре с медом, я готова довериться тебе.

– Спасибо, – засмеялся Уилл. – А, и еще сырники с голубой матчей и кокосовым кремом.

– Звучит… потрясающе! – немного пафосно произнесла Ингрид, поморщилась и тоже засмеялась.

– Благодарю, мадам, – поддержал тон беседы Уилл и занял стул напротив Ингрид.

Следующие полчаса молодые люди ели практически молча, изредка обсуждая вкусовые впечатления от завтрака.

– Я хотел тебе сказать, – наконец произнес Уилл, наливая себе вторую чашечку эспрессо. – Завтра мы вернем тебя на поверхность.

– Отлично! – вырвалось у Ингрид, и она тут же осеклась, увидев помрачневший взгляд Уилла. – Или ты не рад?

– Рад. Просто мне казалось, что не настолько горишь желанием вернуться.

– С чего бы это? – удивилась девушка.

– Ты хотела сюда попасть и все посмотреть, и…

– …и я посмотрела!

– Ты была тут всего один день, и не видела практически ничего, – засмеялся Уилл.

– А где тут самое твое любимое место?

Выйдя на улицу, Уилл настоял на том, чтобы они взяли пару припаркованных у дома велосипедов, вместо того чтобы идти пешком.

Дорога их лежала через бесконечные колонны, мраморные бока домов, стеклянно-водные стены и суетливо спешащих куда-то людей. «Интересно, куда они все?» – пронеслось в голову у девушки.

На удивление, окружающий вид не вызывал у Ингрид практически никаких эмоций – все так же, как вчера, уютно пахло круассанами и кофе, все так же блестели фонтаны, все так же переливалась под ногами дорога. Девушка подумала о том, что соскучилась по серым стенам домов, по обшарпанным тротуарам, давно нуждающимся в ремонте. А больше всего – по блестящим гладким бокам отцовских мерседесов. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, когда она, как и все молодые люди, шла каждый день в школу, дыша морозным воздухом, чуть пропахшим выхлопными газами и утренней яичницей.

Ингрид крутила педали, почти не смотря по сторонам, провалившись настолько глубоко в свои мысли, что, повернув за поворот, чуть было не упала с велосипеда, обомлев от открывшегося вида.

Перед ней, отгороженное белоснежной полосой песка, волнами накатывало самое настоящее море.

Девушка неуклюже слезла с велосипеда и побежала вперед, не слыша, как за ее спиной раскатисто смеется Уилл.

Вокруг не было практически никого. Казалось, что Ингрид внезапно попала в тот далекий день, когда она всего один раз в жизни была на море – их родителей тогда отправили на какую-то конференцию, и у них была пара дней, чтобы посмотреть окрестности. То, их море, было мутным, темно-синим. Желтый песок комкался вперемешку с водорослями и камнями, но вид бескрайней водной глади впечатлял.

Сейчас же перед ней раскинулось бирюзовое безумие.

Было настолько невероятно поверить своим глазам, что Ингрид, уже добежав до кромки воды, накатывающей на белый мелкий песок, остановилась как вкопанная и закрыла руками глаза – ей хотелось впитать этот грохочущий звук волн.

– Красиво? – за спиной стоял Уилл.

– Так просто не бывает, – прошептала Ингрид.

– Бывает! Открой глаза.

– Нет. Я хочу слушать его.

– Слушать?

– Море. Ты слышишь, как оно шумит?

– Слышу.

– Я была на море всего раз. На берегу сидела старушка. Седая-седая, как этот песок. Я тогда помогла ей встать и дойти до дороги, а она мне подарила ракушку. Если приложить ее к уху – слышно, как перекатываются волны. Ты знал об этом?

Ингрид, наконец, открыла глаза и посмотрела на своего спутника с любопытством.

– Про ракушки? Нет.

– Не знал?

– У нас нет ракушек, – пожал плечами молодой человек. – Это все искусственное. Ненастоящее, понимаешь?

– Искусственная вода? – удивилась Ингрид, приподняв левую бровь и облизнув вдруг губы, как будто в надежде почувствовать соленые брызги.

– Нет, конечно, – засмеялся Уилл. – Вода настоящая. Но море, как ты понимаешь, творение человека. И волны тоже. По сути, это просто огромный бассейн. И, кажется, на той стороне нет ничего, только зеркальная стена.

– Бассейн, – разочарованно протянула девушка, наклонилась и потрогала идеальной температуры воду. – Действительно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ингрид повернула направо и пошла вдоль берега, вглядываясь то в набегающие волны, то в белый ровный песок. Ей вдруг показалось, что ей не хватает воздуха – она вспомнила, что они находятся глубоко под землей и все вокруг – сплошной обман.

– Мы можем уйти отсюда, Уилл? – девушка сглотнула и зажмурилась.

– Конечно. Тебе нехорошо?

– Нормально. Просто… Пошли, пожалуйста.

– Ты хочешь домой?

– Домой, – прошептала девушка, закрыла лицо руками и заплакала. Впервые за много-много лет.

Ее внезапные слезы удивили ее саму не меньше, чем чуть раньше открывшееся перед ее глазами море. Как бы негативно ни выглядел их мир глазами постороннего человека, но в нем не было места слезам. Потому что не было места разочарованию. В ровном-ровном мире человек, привыкший не иметь чрезмерных ожиданий, не мог испытать сильных негативных эмоций. Смирение они впитывали с молоком матери.

Молодые люди сели на велосипеды и поехали обратно к дому Уилла, лавируя между редких пешеходов.

– Ингрид! О, Боже! Это просто невероятно! Доченька! Где ты была? – дряблая кожа на шее Марлы Прим подрагивала от возбуждения. Прошло уже три дня после начала поиска, и, наконец-то, ее ребенка нашли.

Ингрид сидела на старой деревянной неотесанной лавке, поглаживая ее заледеневшими пальцами. Она посмотрела на мать, выдавила из себя улыбку и опять опустила взгляд. Она не хотела говорить, не здесь, не сейчас и не с этой почти чужой ей женщиной.

– Стюарт! Стюарт! Иди скорее сюда! – голос дребезжал, проникая в самый мозг и оставляя вспышки резкой боли. Ингрид морщилась и куталась в старый плед, выданный ей спасательным отрядом, прочесывающим лес в тщетных попытках найти ее.

– Ингрид! – Стюарт Прим, казалось, был не рад видеть свою только что нашедшуюся дочь. Он подошел, присел рядом с ней на скамейку и обнял ее одной рукой, похлопывая по плечу и смотря куда-то в сторону. – Ну, пошли. Потом расскажешь, что с тобой произошло.

– Папа я…

– Пошли, пошли. Эй! Мы забираем дочку домой! Все вопросы зададите потом.

Спасатели все как один недовольно нахмурились, но задерживать семью Прим не стали.

Всю дорогу домой из маленькой лесной сторожки Ингрид смотрела в окно и ничего не говорила. На все попытки матери разговорить ее она только закрывала глаза и морщилась, давая понять, что не намерена сейчас ничего обсуждать.

Мимо летели сначала деревья, потом однотипные жилые дома. Ингрид зажмурилась, то ли от удовольствия, то ли неприязни от этого знакомого вида. Она до сих не могла понять своих чувств по поводу возвращения в свой мир, однако точно знала, что в Подземку возвращаться она не хочет никогда и ни при каких обстоятельствах. Но была уверена, что вернется. И даже как будто знала зачем.

Ингрид вышла из дома и повернула налево, перекинув рюкзак на оба плеча. Левая рука немного ныла – девушка спала так крепко на одном боку, что отлежала ее до онемения и боли.

– Эй, дуреха, – раздалось со спины, но она не оглянулась, не остановилась и даже не замедлила шаг.

Трей Портер обогнал ее и попятился спиной вперед, как какая-нибудь креветка.

– Ты чего, зазналась? Старых друзей не узнаешь?

– Трей, это ты, – равнодушно промямлила Ингрид, подышала на замерзшие руки и сунула их в карманы тяжелого грубого темно-серого пальто. И улыбнулась.

– Не хочешь говорить?

– Не хочу, – улыбаясь, ответила девушка. Прозвучало немного капризно.

– Со мной или совсем? – не отставал молодой человек, прищуриваясь.

– Совсем.

– А что так? – не унимался Трей, все еще пятясь спиной вперед.

– Ты что, не понимаешь слов? – грубо оттолкнула его Ингрид и почти побежала вперед. На глаза наворачивались слезы, холодящие глаза и покрывающие ресницы тонким слоем прозрачного льда.

В голове пульсировала только одна мысль: «Если бы не ты… Если бы не ты».

Ворота школы неожиданно вынырнули из-за поворота, а Ингрид все еще не смогла собраться и перестать плакать. Остановившись, как будто влетев в стеклянную стену, Ингрид начала вытирать глаза, царапая веки грубой тканью рукава пальто до красноты.

– Игги! Игги.

«Только не это» – пронеслось в голове у Ингрид, и она, было, бросилась в сторону, но опоздала – Агата Адамс, ее школьная «подруга» бежала ей наперерез, и явно было настроена вызнать все подробности.

– Игги! Привет! О, ты где пропадала? Ты не поверишь! Ходили жуткие слухи о том, что тебя похитил какой-то маньяк, истязающий тебя в своем подвале прямо у нас под носом. Мы с ребятами прочесывали улицы, заглядывали в окна. Некоторым даже разрешили заходить в дома и осматривать все. Ты просто личность года, Игги!

– Агата, я не хочу говорить, – буркнула Ингрид и пошла вперед к дверям школы. – Это… это было слишком…

– …Слишком – не то слово! Чего мы все натерпелись – тебе не понять! – Агата поняла, что сморозила глупость и осеклась. Правда, ненадолго: – В общем! Это просто какой-то кошмар, что в наше время вот так вот просто может пропасть здоровая молодая девушка. И ведь неизвестно, какой извращенец мог…

– Агата, не было никакого извращенца. Я просто заблудилась, окей?

– Так… так это правда? – разочарованно протянула Агата, надула губы и попробовала спрятать за ухо свои кудряшки, уже прилично отросшие.

– Да, это правда. Извини, если ты ждала каких-то кровавых подробностей, но их не будет.

– Ну… это ж хорошо, да?

– Для меня точно хорошо. Извини, я хочу еще зайти в туалет, мне надо… мне надо умыться.